Демократия в Америке

Эмигранты, поселившиеся на берегах Новой Англии, принадлежали к зажиточным классам своей родины. Их собрание на американской почве с самого начала представляло необыкновенное явление: общество, где не было ни вельмож, ни простого народа и, можно сказать, ни богатых, ни бедных. Между этими людьми просвещение было больше распространено, чем в среде какой-либо европейской нации нашего времени. Все до одного получили хорошее образование, и многие из них сделались известны в Европе своими талантами и знаниями. Другие колонии были основаны бессемейными авантюристами; эмигранты Новой Англии принесли с собой важные элементы порядка и нравственности – они явились в пустые места в сопровождении своих жен и детей. Но особенно отличала их от других колонистов цель их предприятия. Не бедность вынуждала людей покидать свою страну; они оставляли в ней общественное положение, которого стоило пожалеть, и надежные средства существования. Они не для того переселялись в Новый Свет, чтобы улучшить свою жизнь или увеличить богатства; они отрывались от родины, чтобы удовлетворить чисто духовные потребности; подвергаясь неизбежным неудобствам переселения, хотели добиться торжества идей.

Эмигранты, или, как они хорошо себя называли, странники (pilgrims), принадлежали к той английской секте, которая за строгость своих нравственных правил названа была пуританами. Пуританство не было только религиозным учением; оно, кроме прочего, сливалось во многих пунктах с самыми крайними демократическими и республиканскими теориями. Этим оно настроило против себя самых опасных противников. Преследуемые правительством своей родины, оскорбляемые в собственных суровых нравственных правилах ходом повседневной жизни того общества, в среде которого они жили, пуритане искали такую варварскую и заброшенную страну, чтобы в ней позволялось жить по-своему и молиться Богу свободно.

Приведя несколько цитат, мы лучше уясним дух этих благочестивых авантюристов, чем мы могли бы сделать это, дополняя что-либо от себя.

Натаниель Мортон, историк первых лет Новой Англии, так начинает свое изложение[29]: «Я всегда считал священным долгом для нас, отцы которых получили столь многие и столь памятные знаки благости Божией при основании этой колонии, увековечить память о них. То, что мы видели и что нам было рассказано нашими отцами, то мы должны передать нашим детям, чтобы будущие поколения научились прославлять Господа, дабы потомство Авраама, его служителя, и сыны Израиля, его избранника, всегда сохраняли память о чудесных делах Божиих (Псал. СV, 5, 6). Надо, чтобы они знали, как Господь перенес виноград свой в пустыню, как Он насадил его и отстранял от него язычников; как Он приготовил ему место, глубоко внедрил его корни и оставил его, чтобы он распространялся и далеко покрывал землю (Псал. LXXX, 13, 15); и не это одно знали бы, а также и то, как Он указывал своему народу путь к своей святой скинии и водворил его на горе Его наследия (Исход XV, 13). Эти дела должны быть известны, чтобы Бог прославился ими, как подобает Ему, и чтобы часть лучей Его славы могла пасть на почитаемые имена святых, бывших Его орудиями».

Невозможно читать это вступление, не проникнувшись невольно религиозным и торжественным настроением; кажется, в нем дышит дух древности и библейский аромат.

Вера, одушевляющая писателя, возвышает его речь. На взгляд читателя, как и на его, это уже не маленькая компания авантюристов, отправляющаяся за море искать счастья; это – семя великого народа, посеянное рукой Бога в предназначенной для него земле.

Затем автор продолжает и таким образом описывает отъезд первых эмигрантов[30]:

«Так, – говорит он, – оставили они этот город (Дельфт-Галефт), бывший для них местом отдыха; однако они были спокойны, ибо знали, что они странники и чужеземцы на этом свете. Они не прикреплялись к земным вещам, но возводили глаза свои к небу, их дорогой родине, где Бог приготовил для них святой город. Наконец они прибыли в гавань, где их ожидал корабль. Большое число друзей, которые не могли последовать за ними, желали по крайней мере проводить их до этого места. Ночь протекла без сна, она проведена была в излияниях дружбы, в благочестивых разговорах, в выражениях, исполненных искренней и нежной христианской любви. На другой день они перешли на корабль; их друзья пожелали проводить их и туда; тогда послышались глубокие вздохи, видно было, как слезы текли из всех глаз, слышны были долгие объятия и горячие молитвы, которыми даже иностранцы были тронуты. Когда был подан сигнал к отплытию, они упали на колени, и их пастор, подняв к небу глаза полные слез, поручил их милосердию Господа. Они наконец расстались друг с другом, произнося слово прощания, которое для многих из них должно было быть последним».

Число эмигрантов было приблизительно около ста пятидесяти человек, считая мужчин, женщин и детей. Цель их была основать колонию на берегах Гудзона, но после долгого блуждания по океану они вынуждены были наконец пристать к бесплодным берегам Новой Англии в том месте, где находится сейчас город Плимут. И теперь еще показывают ту скалу, на которую высадились странники[31].

«Но прежде чем идти далее,– говорит приведенный уже мной историк,– остановимся на минуту, чтобы посмотреть на настоящее положение этого бедного народа, и подивимся милосердию спасшего его Бога[32].

Они переплыли теперь обширный океан, достигали цели своего странствия; но не видели друзей, которые бы их встретили, ни жилища, которое дало бы им приют; это было в середине зимы, и те, кому известен наш климат, знают, как суровы наши зимы и какие жестокие ураганы свирепствуют тогда у наших берегов. В это время года трудно передвигаться даже по знакомым местам, тем более устраиваться на неизвестных берегах. Вокруг них видна была лишь ужасная и печальная пустыня, полная диких людей и зверей, число их и степень свирепости были для них неизвестны. Земля была мерзлая, почва покрыта лесом и кустарниками; все имело дикий вид. Позади себя они видели бескрайний океан, отделявший их от цивилизованного мира. Чтобы найти сколько-нибудь мира и надежды, они могли только обращать свои взоры к небу».

Не нужно думать, что благочестие пуритан имело лишь умозрительный характер и не касалось человеческих проблем. Пуританизм, как я уже выше сказал, был почти столько же политической теорией, как и религиозным учением. Поэтому эмигранты, высадившись на негостеприимный берег, описанный Натаниелем Нортоном, прежде всего позаботились о том, чтобы объединиться. Они сразу составили акт такого содержания[33]: «Мы, нижепоименованные, которые ради славы Божией, процветания христианской веры и чести нашего отечества, решили основать на этих далеких берегах первую колонию, сим заявляем, что по взаимному и торжественному нашему соглашению и перед Богом мы договорились соединиться в одно политическое общество с той целью, чтобы управлять нами и трудиться для достижения наших предположений, почему в силу этого договора мы условились издавать законы, акты и приказы и, смотря по надобности, назначать должностных лиц, которым мы обещаем подчиняться и повиноваться».

Это происходило в 1620 году. С этого периода эмиграция уже не прекращалась. Религиозные и политические страсти, раздиравшие британское государство в течение всего царствования Карла I, ежегодно направляли к берегам Америки новые партии сектантов. В Англии главный очаг пуританизма продолжал находиться между средними классами; из средних классов была и значительная часть эмигрантов. Население Новой Англии быстро возрастало, и тогда как в метрополии люди еще деспотически распределялись по иерархической лестнице, колония все более представляла собой структуру общества, однородного во всех частях. Демократия, о какой не смела и мечтать древность, целиком и во всеоружии выдвигалась из среды старого феодального общества.

Английское правительство, довольное исчезновением источников беспокойства и элементов новых революций, внимательно смотрело на эту многолюдную эмиграцию. Оно даже способствовало ей всеми средствами и, вероятно, мало заботилось об участи людей, отправлявшихся искать на американской земле убежище от суровости его законов. Оно словно глядело на Новую Англию как на страну, принадлежавшую грезам воображения, которую следовало предоставить для свободных опытов новаторов.

Английские колонии, – и в этом заключалась одна из главных причин их процветания, – всегда пользовались внутренней свободой и большей политической независимостью, чем колонии других народов; но нигде этот принцип свободы не был применен в такой полноте, как в штатах Новой Англии.

В то время вообще признавалось, что земли Нового Света принадлежали той европейской нации, какая первая их откроет.

Таким образом в конце XVI века почти все берега Северной Америки стали английскими владениями. Средства, использовавшиеся британским правительством для заселения новых мест, были различного рода: иногда король подчинял известную часть Нового Света избранному им губернатору, который должен был управлять страной от имени короля и по его непосредственным указам[34]; это – колониальная система, принятая всей остальной Европой. В других случаях он уступал в собственность части стран одному лицу или компании[35]. Тогда вся власть гражданская и политическая оказывалась сосредоточенной в руках одной или нескольких личностей, которые под наблюдением правительства продавали земли и управляли жителями. Наконец третья система состояла в предоставлении известному числу эмигрантов права образовать политическое общество под протекторатом метрополии и управлять самим в пределах того, что не противоречило ее законам.

Данный способ колонизации, столь благоприятный для свободы, был применен на практике только в Новой Англии[36].

Уже в 1628 году[37] хартия этого рода была дана Карлом I эмигрантам, основавшим колонию Массачусетс.

Но вообще хартии были дарованы колониям Новой Англии только после того, как их существование сделалось уже свершившимся фактом. Плимут, Провиденс, Нью-Хейвен, штаты Коннектикут и Род-Айленд[38] были основаны без содействия и как бы без ведома метрополии. Не отрицая ее главенства, новые поселенцы не почерпнули из нее источники своей власти; они сами установили собственное управление, и только через тридцать или сорок лет их существование было узаконено королевской хартией.

Пересматривая первые исторические и законодательные памятники Новой Англии, часто бывает трудно заметить связь, соединяющую эмигрантов со страной их предков. Оказывается, что они совершают какой-нибудь акт верховной власти, назначают своих должностных лиц, объявляют войну и заключают мир, устанавливают правила благоустройства и издают для себя законы, словно они зависели от одного Бога[39].

Нет ничего более странного и поучительного, как законодательство этой эпохи; именно здесь по преимуществу надо искать ключ к великой социальной загадке, которую представляют для мира современные Соединенные Штаты.

В числе этих памятников мы особо укажем, как на один из самых характерных, на свод законов, изданный для себя маленьким штатом Коннектикут в 1650 году[40].

Законодатели Коннектикута[41] сначала обратили внимание на уголовные законы и для сочинения их задались странной идеей почерпнуть их из текста Священного Писания.

«Кто будет поклоняться другому богу, кроме Господа, – говорят они в начале, – будет подвергнут смерти».

Затем следуют десять или двенадцать статей такого же рода, буквально взятые из книг Исход, Левит и Второзаконие.

Богохульство, волшебство, прелюбодеяние[42] и изнасилование наказываются смертью; оскорбление, нанесенное сыном одному из родителей, подлежит тому же наказанию. Таким образом законодательство грубого, полуцивилизованного народа переносилось в среду общества, просвещенного умом и кроткого нравами. Никогда поэтому смертная казнь не была так распространена в законах и не применялась к меньшему числу виновных.

В этом своде уголовных законов главной заботой законодателей было поддержание морального порядка и добрых нравов в обществе; они постоянно вторгались в область совести, и почти нет таких грехов, которых бы им не удалось подвести под судебную кару. Читатель мог заметить, с какой строгостью эти законы наказывали прелюбодеяние и изнасилование. Даже простая связь между лицами, не состоящими в браке, строго ими преследовалась. Судье предоставлялось выбрать для виновных одно из трех наказаний: пеню, наказание розгами или брак[43]. И если верить реестрам старинных судов Нью-Хейвена, подобные процессы были не редки; от 1 мая 1660 года в реестре находится решение, которым присуждена к штрафу и выговору молодая девушка, обвинявшаяся в произнесении нескольких нескромных слов и в том, что она позволила себя поцеловать[44]. Свод 1650 года изобилует предупредительными мерами. Праздность и пьянство строго им наказывались[45]. Трактирщики не имели права поставлять больше известного количества вина на каждого потребителя; штрафом или розгами наказывается даже простая ложь, если она может нанести ущерб[46]. В других местах законодатель, совершенно забывая великие начала религиозной свободы, требуемой им самим в Европе, заставляет под угрозой пени присутствовать при божественной службе[47] и доходит до того, что угрожает строгими наказаниями[48] и даже смертью христианам, желающим молиться Богу по иным канонам, чем он[49]. Порой чрезмерное желание все урегулировать заставляет его заниматься вещами, недостойными его. Так, в том же своде есть закон, запрещающий употребление табака[50]. Не следует, впрочем, думать, будто эти старинные или тиранические законы не вводились насильственно, что они были приняты при свободном участии всех заинтересованных лиц и что нравы были совсем строгие и имели еще более пуританский характер, чем законы. В 1649 году в Бостоне образовалась серьезная ассоциация, ставившая своей целью предупреждение мирской роскоши, заключавшейся в ношении длинных волос[51] (Е).

Подобные вещи, конечно, составляют стыд для человеческого ума; они указывают на низкую степень развития нашей природы, которая, будучи не способна осознать истину и справедливость, чаще всего бывает вынуждена выбирать между двумя крайностями.

Рядом с этим уголовным законодательством, проникнутым узким сектантским духом и религиозными страстями, усиленными преследованием и еще бродившими в душах, находится и определенным образом связан с ним свод политических законов, который, будучи сочинен двести лет назад, кажется еще очень далеко ушедшим вперед по сравнению с современным духом свободы.

Общие основания, на которых построены новейшие конституции и которые едва были понятны для европейцев XVII века и еще не вполне восторжествовали в Великобритании, были все признаны и установлены законами Новой Англии, а именно: участие народа в общественных делах, свободное вотирование налогов, ответственность правительственных агентов, свобода личности и суд присяжных, – все это было установлено в них бесспорно и на деле.

Эти основные принципы получили там такое применение и развитие, какого не осмелился им дать ни один из народов Европы.

В Коннектикуте избирательное собрание сначала состояло из всей совокупности граждан, что совершенно понятно[52]. В зарождающемся народе тогда главенствовало почти полное равенство имущественных состояний и еще большее равенство умственного развития[53].

В Коннектикуте в эту эпоху все агенты исполнительной власти были выбранные, до губернатора штата включительно[54].

Все граждане старше шестнадцати лет обязаны были призываться на военную службу; они образовывали национальную милицию, которая избирала своих офицеров и должна была быть готова защищать страну.

В законах Коннектикута, как и вообще Новой Англии, можно видеть, как зарождается и развивается та общинная независимость, которая еще в наше время составляет основной и жизненный принцип американской свободы.

В большей части европейских наций политическая самостоятельность получила начало в высших классах общества и постепенно распространялась, и притом никогда не в полной мере, на различные части социального организма.

Напротив, об Америке можно сказать, что община в ней была организована ранее округа, а округ ранее штата и штат ранее Союза.

В Новой Англии с 1650 года община уже вполне и окончательно организовалась. Вокруг общинной единицы группируются и прочно к ней прикрепляются всякие интересы, обязанности и права. В среде общины господствует реальная и деятельная политическая жизнь, имеющая вполне демократический и республиканский характер. Колонии признают еще верховенство метрополии; общий основной закон государства есть монархия, но в общине существует уже республика.

Община назначает своих должностных лиц, она сама распределяет и взимает с себя подати[55]. В общине Новой Англии представительство не допускается. Как в Афинах, дела, касающиеся общих интересов, обсуждаются на площади собранием граждан.

Если внимательно изучить те законы, которые были обнародованы в течение этого первого времени существования американских республик, то нельзя не удивиться ясным пониманием задач управления и передовым теориям законодателей.

Очевидно, что идея об обязанностях общества относительно своих членов более возвышенна и полна, чем та, какую выдвигали европейские законодатели того времени, и что они предъявляют к нему такие требования, от которых оно еще уклонялось в других местах. В штатах Новой Англии участь бедных была обеспечена[56]: были приняты строгие меры для поддержания дорог; назначены были чиновники для надзора за ними[57]. Общины имеют у себя общественные реестры, куда записываются результаты обсуждения общих вопросов, смерть, брак и рождение граждан[58]; ведение этих реестров поручено особым регистраторам[59]. Существуют чиновники, в обязанности которых входит надзор за поместьями при отсутствии наследников, другие наблюдают за охраной границ наследственных владений; многие имеют главной своей обязанностью поддерживать общественную тишину и спокойствие в общине[60].

Закон прописывает тысячу различных подробностей в видах предупреждения и удовлетворения множества общественных потребностей, о которых во Франции еще в наше время имеют смутное представление.

Но в полном своем виде оригинальный характер американской цивилизации проявляется в правилах, относящихся к общественному образованию.

«Принимая во внимание,– говорится в законе,– что сатана, враг рода человеческого, находит в невежестве людей свое самое могущественное оружие и что надлежит, чтобы принесенное нашими отцами не было погребено с ними в могиле,– воспитание детей есть одна из главных забот государства, с помощью Божией…»[61] Следуют постановления об открытии школ во всех общинах и об обязанности жителей, под страхом большой пени, обложить себя налогом на их содержание. Таким же образом в наиболее многолюдных округах основываются высшие училища. Городские власти должны следить за тем, чтобы родители посылали в школы своих детей; они имеют право налагать штраф на тех, кто отказывается; если же неповиновение продолжается, то общество становится на место семьи, берет ребенка в свое распоряжение и отнимает у родителей права, данные им природой, но какими они так дурно пользовались[62]. Читатель, без сомнения, заметил вступление, которым начитаются эти постановления; в Америке религия ведет к просвещению, исполнение божеских законов, направляет человека к свободе.

Когда, бросив беглый взгляд на американское общество 1650 года, начинаешь анализировать состояние Европы, особенно ее материка, то с удивлением замечаешь, что на материке Европы в начале XVII века всюду торжествовала неограниченная монархия на развалинах олигархической и феодальной свободы Средних веков. В этой блестящей литературной Европе никогда идея права не была до такой степени забыта, умы не заботились меньше о понятии истинной свободы и в это-то время те же самые принципы свободы, не известные европейским народам или презираемые ими, провозглашались в пустынях Нового Света и становились в будущем исповеданием великого народа. Самые смелые теории человеческого разума проводились на практике в этом обществе, с виду столь скромном, которого никакой государственный человек в то время, конечно, не удостоил бы своего внимания; человеческое воображение, предоставленное оригинальности своей природы, импровизировало небывалое законодательство. В среде этой незаметной демократии, которая еще не произвела ни полководцев, ни философов, ни великих писателей, человек мог встать в присутствии свободного народа и, при общих выражениях одобрения, высказать следующее прекрасное определение свободы[63]:

«Не будем обманываться насчет того, что мы должны считать нашей независимостью. Существует действительно испорченная свобода, применение ее свойственно животным, как и человеку. Она состоит в том, чтобы делать все, что нравится. Такая свобода есть враг всякой власти; она нетерпеливо переносит всякие правила; с ней мы делаемся ниже самих себя; она враг правды и мира, и Бог счел нужным восстать против нее. Но есть свобода гражданская и нравственная, она находит свою силу в единении, и охрана ее составляет предназначение самой власти. Это – свобода делать без страха то, что справедливо и правильно. Эту святую свободу мы должны защищать от всяких случайностей и, если нужно, жертвовать за нее нашей жизнью».

Я сказал уже достаточно, чтобы прояснить характер англо-американской цивилизации. Она – произведение (и эта исходная точка должна быть всегда в нашей мысли) двух совершенно различных элементов, которые в других местах часто воевали между собой, но в Америке их удалось, так сказать, внедрить один в другой и соединить вместе: я говорю о духе веры и духе свободы.

Основатели Новой Англии были одновременно и горячими сектантами и восторженными новаторами. Сдерживаясь самыми тесными оковами известных религиозных верований, они были свободны от всяких политических предрассудков.

Из этого произошли два направления, различные, но не противоположные, следы которых легко найти повсюду как в нравах, так и в законодательстве.

Люди приносят в жертву религиозному убеждению друзей, семью, отечество; можно подумать, что они вполне поглощены преследованием этого духовного блага, которое купили столь дорогой ценой. Оказывается, однако, что они почти с равной горячностью стремятся как к нравственным наслаждениям, так и к материальным богатствам, отыскивая небо на том свете и благосостояние и свободу на этом.

В их руках политические принципы, человеческие законы, учреждения представляются такими мягкими предметами, которые могут по желанию изменять свою форму и комбинироваться друг с другом.

Перед ними падают преграды, удерживавшие то общество, в каком они родились; старинные взгляды, в течение веков управлявшие миром, исчезают; открывается почти безграничное поле для деятельности, пространство без горизонта; человеческий ум устремляется на него и проходит его по всем направлениям; но, дойдя до пределов политического мира, он сам собой останавливается; он со страхом отказывается от своих самых важных свойств; он отрекается от сомнения, от потребности создавать новое; не решается даже поднять завесу святилища; он почтительно преклоняется перед истинами, которые признает, не рассуждая.

Таким образом, в моральном мире все оказывается на своем месте, все приведено к соответствию, предвидено и решено заранее. В политическом мире все волнуется, все недостоверно и подлежит спору; в одном – пассивное, впрочем, добровольное, повиновение, в другом – независимость, пренебрежение к бывшим опытам и ревнивое отрицание всякого авторитета.

И эти два направления, столь противоположные, не только не вредят одно другому, но даже как будто взаимно помогают друг другу.

Религия видит в гражданской свободе благородное выражение человеческих способностей, в политическом мире – область, предоставленную Создателем деятельности ума. Пользуясь в своей сфере свободой и могуществом и довольствуясь отведенным ей местом, она сознает, что господство ее тем более обеспечено, что она царствует лишь посредством собственной силы и властвует над сердцем без внешней поддержки.

Свобода видит в религии свою спутницу в борьбе и в торжестве, колыбель своего детства, божественный источник собственных прав. Она считает религию охраной добрых нравов, а нравы – гарантией законности и залогом собственной ее прочности (F).

Причины особенностей, представляемых англо-американскими законами и обычаями

Остатки аристократических учреждений в среде полнейшей демократии. Откуда они? Нужно старательно различать то, что имеет пуританское, а что английское происхождение

Читатель не должен делать из всего предыдущего слишком общие и абсолютные выводы. Конечно, социальное положение, религия и нравы первых эмигрантов имели огромное влияние на судьбу их нового отечества. Тем не менее они не могли создать такого общества, истоки которого находились бы исключительно в них самих; никто не может полностью освободиться от прошедшего, поэтому им случалось то сознательно, то невольно примешивать к понятиям и обычаям, принадлежавшим им лично, другие обычаи и иные понятия, полученные ими или из их воспитания, или из национальных преданий страны.