Под другими звёздами

И в этот миг моя спутница совершила маленькое чудо. Она преобразилась. Та самая рыжая прядь, что всегда выбивалась из-под самодельной заколки, теперь была не символом беспечности, а деталью нового, властного и взрослого облика. Легко, как перышко, соскользнув с седла, она сделала мне едва заметный, но не допускающий возражений жест: «Выходи. Доверься». Пока я с трудом отвязывал тюки с гостинцами, она протянула мне несколько листков, испещренных быстрыми, уверенными штрихами.

– Держи, – коротко бросила она, и в ее голосе прозвучала сталь командирской интонации. – Читай, когда подам знак.

Я взглянул на загадочные письмена, выведенные русскими буквами. «Уый у нэ хистэрты рхэд, эфсымэр!» – стояло в самом верху. Даже с проставленными ударениями эти слова казались шифром, тайным кодом иного мира. И я, гордившийся своей пятеркой по английскому и умением читать сложнейшие схемы, стоял здесь беспомощный и немой, как первоклашка. Аяжэгобика, к моему стыду и моей гордости, стала моим переводчиком, моим штурманом и моим дипломатическим советником в этом невероятном плавании.

Первым к нам приблизился старец с посохом из темного дерева. Сама степь, казалось, смотрела на меня из-под его густых, седых бровей. Аяжэгобика чуть склонила голову и легонько, но очень настойчиво толкнула меня локтем в бок.

Я развернул листок, сделал шаг навстречу этому живому утесу и, собрав всю свою волю, начал читать, стараясь вложить в чужие слова как можно больше уважения и твердости:

– Архуэдон, уэлдай зэрдэйы!… Нэ Санеречъи, Нэ Ялкыны…

Я произносил хриплые, гортанные звуки, рожденные в бескрайних просторах, у костров, о которых я знал лишь по книжкам. Я не понимал их смысла, я лишь произносил заклинание, составленное для меня двенадцатилетней девочкой-волшебницей.

Старик слушал, не мигая, его темные, пронзительные глаза, казалось, читали самые потаенные мысли в моей душе. Я протянул ему топор – добротный, стальной, с рукоятью, отполированной до зеркального блеска.

Аяжэгобика что-то тихо и быстро сказала на своем языке, снова кивнув в мою сторону. Я уловил лишь свое имя – «Андыр» – и слово «сый», в котором угадал значение «подарок».

И лицо старца озарила медленная, подобная восходу солнца из-за горизонта, улыбка. Он взял топор, взвесил его на своей мозолистой ладони, оценивая тяжесть и баланс, и громко, на весь аул, произнес что-то одобрительное. Лед недоверия растаял, будто его и не было.

Так и началось наше шествие. Мы обходили дядей, теток, почтенных родичей. Для каждого у Аяжэгобики припасен был свой волшебный листок, а у меня в руках – свой дар: сверкавшие на солнце иголки, крепкие, как стебли степного репейника, нитки, сладости, пахнущие иным, «затоннельным» миром.

– Арфа ма уэ уидаг эгас уа, мадэм, – читал я, вручая легкую эмалированную кастрюлю женщине, чье лицо было похоже на старую, мудрую карту.

– Дыууэ сэрды тынтыл куы мбэлы, уэд уэхицэн дэр ракурын кэн, – объявлял я, передавая сверток с теплой одеждой суровому дяде с руками богатыря.

Затем настал черед сестер Аяжэгобики – двух девочек лет девяти, с любопытством и робостью разглядывавших меня. Девочки, развернув их, ахнули. В их ладонях заблестели простенькие карманные зеркальца в пластмассовых оправах, легкие разноцветные гребни, изящные пудреницы и флакончики туалетной воды, пахнущие, как весенний луг где-то в ином мире.

Пока они, перешептываясь, с восторгом разглядывали диковинки, я развернул очередной листок и прочел самую длинную и витиеватую фразу из всех, что она мне подготовила. Звучало это торжественно и по-птичьи певуче:

– Архуэрондэр чызгджытэ, уадидэн уат куыд архусэн Аяжэгобикэ, уэд дэр уыдадзы ракурын кэнут уасгэ мады эгъдэуттэ!

Я не понимал ни слова, лишь старательно выговаривал непривычные звуки. Но едва я закончил, по женской половине стойбища прошел одобрительный гул. Пожилые женщины с теплыми, внезапно смягчившимися улыбками стали кивать, а их взгляды – полные нового, безоговорочного уважения – обратились на Аяжэгобику. Она же, стоя чуть поодаль, приняла эту немую овацию с невозмутимым, почти царственным спокойствием, лишь чуть тронув уголок губ в подобии улыбки.

Ужин прошел в ореоле дымного пламени и непривычных, дивных запахов. Блюдо, похожее на плов, с огромным куском баранины, таявшим во рту, и с семенами степных трав, собранных чьей-то знающей рукой, стало украшением пира. Меня, как дорогого гостя, усадили по правую руку от старейшины – почтенного Ак-Бора с лицом, похожим на потрескавшуюся от зноя глину. В руки мне вложили тяжелый бронзовый нож с рукоятью, обмотанной кожей, – им полагалось отрезать себе самые лакомые куски. Есть следовало руками, без всяких приборов, и, хоть это и было непривычно, я справился, чувствуя, как каждый жест одобрительно отмечают десятки глаз.

После трапезы Ак-Бор медленно поднялся и жестом пригласил нас с Аяжэгобикой следовать за ним. Сумрак уже поглотил степь, и лишь костры отбрасывали тревожные тени на стены юрт.

– У нас для тебя тоже есть дар, о юный безбородый маг Андыр, – тихо, шепотом, перевела мне Аяжэгобика, пока мы шли за его могучей, чуть сутулой спиной. – Этот негасимый свет мой отец нашел в Каменных садах, очень далеко на юге. Никто не может разгадать его тайну – ни один колдун нашего племени. Приходили шаманы из других родов, но и они отступали. Теперь твоя очередь. И, может быть, тайные письмена, что мой дед нашел рядом с этим светом, помогут тебе.

С этими словами он откинул войлочный полог одной из юрт. Я вошел первым… и замер. Юрта изнутри освещалась ровным, спокойным светом. Воздух перестал вибрировать отблесками пламени, он был наполнен немыслимым здесь, стабильным сиянием. Мое сердце учащенно забилось. На невысоком столике из темного дерева стоял предмет, от которого веяло таким резким диссонансом, что у меня закружилась голова. Небольшой белый керамический светильник, и из его гнезда выглядывала лампочка накаливания. Да, непривычной, чуть вытянутой формы, с цоколем, которого я никогда не видел – не резьбовым, а с двумя странными боковыми штырьками. И на этом цоколе, изящно выведенные тонким, незнакомым шрифтом, красовались слова: «Lumi Engueon corp. Aurelia 1946».

Но откуда энергия? Я не видел здесь ни линий электропередач, ни ветряков, не журчания генератора. От ножки светильника, словно змеи, тянулись два проводка в плотной тканевой оплетке. Они уходили не в розетку, а упирались в прозрачный кристалл, лежащий тут же на столе. Размером с куриное яйцо, абсолютно чистый, и сквозь его граненую поверхность чудилось какое-то внутреннее, глубинное мерцание. И – ледяной на ощупь.

Рядом с этим немым чудом лежала толстая тетрадь в потертом кожаном переплете. Я машинально открыл ее. Страницы были испещрены мелким, убористым почерком. Буквы – латинские, но язык был мне абсолютно неизвестен. Словно кто-то вел здесь, в сердце раннего железного века, научные записи на языке, которого еще не должно было быть.

Я водил пальцем по холодному керамическому корпусу светильника, всматривался в кристалл, пытаясь силой мысли вырвать у него секрет этой вечной энергии. Голова шла кругом, мысли путались, цепляясь за обрывки школьных знаний по физике, которые рассыпались в прах перед этим немым чудом.

– Утро вечера мудреней! – раздался спокойный голос Аяжэгобики. Она стояла, уже разметав свои пледы на правой, женской половине юрты. – Так говорится в сказках вашего народа. Укладывайся и засыпай.

Прежде чем я успел что-то возразить, она легким движением накинула на светильник плотный войлочный чехол. Тьма наступила мгновенно, абсолютная и густая, будто этот незваный свет из иного мира и не являлся вовсе. Лишь слабый отсвет звезд, пробивавшийся сквозь дымоход в вершине юрты, постепенно проступал в черноте, возвращая все на свои места. Спектакль окончился. Аяжэгобика, моя дипломат и переводчица, удалилась на свою половину. А я, юный безбородый маг Андыр, остался один с тяжестью неразгаданных тайн.

Я рухнул на теплый, мягкий ковер. Укрывшись тяжелой, пахнущей дымом и шерстью кошмой, я закрыл глаза. И почти в тот же миг, под звук бесконечного степного ветра и мерцание далеких звезд, видимых сквозь отверстие в вершине юрты, я провалился в глубокий, бескрайний сон, где по бесконечным равнинам бродили призраки незнакомых машин и звучала речь незнакомых людей.

Глава шестая. Бремя чести

Волшебный светильник прожил в нашем доме всего один вечер. Но и этого хватило, чтобы произвести на нашу семью странное, тревожное впечатление. Он не грел, не потрескивал, как лучина, а просто был – холодный, бездушный и совершенный. Мы сидели за столом, и его ровный свет отбрасывал на стены чёткие, непривычные тени, делая знакомую комнату чужой.

– Но… откуда берётся ток? – отец уже пару часов крутил в руках яйцевидный кристалл, подносил к нему компас, водил вокруг пальцами, словно пытаясь ощутить невидимое поле. – Здесь нет химической реакции, нет очевидного источника. Это… волшебство.

– Этот свет ничего хорошего не принёс нашему роду, – тихо, очень чётко сказала Аяжэгобика. Она сидела на диване, поджав ноги, и её зелёные глаза в новом, искусственном свете казались бездонными. – Когда он появился, дела стали идти хуже. Скот болеть, люди умирать, зимой стало выпадать больше снега… Меня лиса укусила.

– Но тебя же спасли, – возразил Ратибор, прибежавший полюбоваться на наш «огонёк».

Аяжэгобика кивнула, но её лицо не стало светлее.

– Да. Спасли. Но давайте не будем этим светом… восторгаться, – произнесла она слово, вычитанное, должно быть, в одном из томиков серии «Классики и современники», которые она теперь поглощала с жадностью ненасытного ума. И предложила то, до чего мы, загипнотизированные техномагией, и не додумались: – И позовём не колдунов, а учёных.

С этими словами она встала и накрыла светильник всё тем же войлочным чехлом, словно набрасывая саван на неупокоенную душу. А затем – щелкнула настенным выключателем. Комната с облегчением вернулась к привычному светодиодному свечению здешнего электричества, выработанного плотиной, перегородившей Ануй.

А я в тот вечер совершил, как оказалось, главный в своей жизни поступок. Когда Ратибор попрощался, я унёс в свою комнату ту самую тетрадь и, листая её с замиранием сердца, аккуратно, не пропуская ни страницы, отсканировал камерой смартфона. Страницы, испещрённые чужими словами, уплывали в память телефона, словно призраки в Лету.

И, как оказалось, не зря.

Утром, когда мы ещё спали, у наших ворот скрипнул тормозами пыльный «УАЗ» со служебными номерами. Мужчины в штатском, вышедшие из него, были на редкость невыразительны. Их документы были настоящими, а объяснения – лаконичными, как выстрел:

– Соображения государственной безопасности.

Они вошли в дом, и их движения были точными и выверенными. Светильник, кристалл, проводки – всё было упаковано в специальные контейнеры с мягкими ячейками.

– И тетрадь. Тетрадь тоже сдайте, – сказал старший, и его голос не допускал возражений.

Я молча протянул ему кожаную обложку, чувствуя, как в кармане за спиной безмолвно горит мой смартфон с бесценными сканами.

Затем последовали подписки о неразглашении. Взяли их со всех, кроме Алёнки – даже с Агаты, которая подписывала бумагу с таким видом, будто это тайный договор с феей. И, зная, что мы всё равно не сможем хранить язык за зубами, старший добавил уже почти по-человечески:

– Поменьше, пожалуйста, об этом рассказывайте.

Когда «УАЗ» уехал, он увёз с собой часть тайны, оставив после себя вакуум, звонкую, тревожную пустоту.

Немного радовалась лишь Аяжэгобика.

– Ну вот, – сказала она, глядя на пыльную колею от колёс. – Они унесли проклятье с собой.

Я же был доволен хоть тем, что удалось сохранить. В школьном кабинете отца цветной принтер, гудя, выдал восемьдесят два листа, пахнущих краской и тайной. Я разложил их на столе, вооружился лупой и погрузился в изучение причудливых букв, пытаясь найти хоть какую-то зацепку. Здесь меня и застал Артём Сергеевич, который с первого ноября должен был стать нашим учителем истории и классным руководителем.

– Ну что, – спросил он, подходя к столу и с интересом разглядывая распечатки, – получилось что-то разобрать?

– Пока только вижу, что язык – явно индоевропейский, – сказал я, водя лупой по строке. – Что-то среднее между английским, немецким и… испанским, что ли?

– Дай-ка мне файл со сканом, – сказал он решительно. – Довольно детских игр с лупой. Попробуем более эффективный вариант.

И он отправил цифрового призрака из Тёплой Сибири по сети в лингвистическую лабораторию университета, что остался по ту сторону тоннеля. Там, где звёзды были привычными, а загадки – хоть и сложными, но всё-таки земными. Наша же загадка была иной. И ответа на неё, я чувствовал, в нашем старом мире найти пока было нельзя.

И вот, спустя несколько дней, что показались вечностью, Артём Сергеевич вновь предстал передо мной. В его глазах читалось то особенное выражение, которое бывает у учёного, когда кусочки мозаики вдруг складываются в осмысленную картину.

– Твоя догадка насчёт индоевропейской принадлежности языка, – продолжил он, расстилая на столе папку с распечатками, – оказалась верной. Более чем верной. – На верхнем листе красовался логотип: «ДГУ, Лаборатория информатизации». – Они прогнали твой файл через «Кулунду».

Я замер. «Кулунда» – квантовый суперкомпьютер, о котором мы знали лишь по скупым новостям с «той стороны». Он решал задачи, неподъёмные для обычных машин. По слухам, именно он стал причиной обвала криптовалютного рынка. И, якобы на нём был разгадан «манускрипт Войнича».

– И вот результат, – Артём Сергеевич положил передо мной толстую стопку бумаг. – Язык относится к германской группе, но… он словно законсервированная древность. Невероятно сложный, синтетический. Как наш русский или латынь – с падежами, спряжениями, целыми гроздьями суффиксов и приставок. В нём сохранилось то, что в английском и немецком давно стёрлось.

Я взял её. Бумага была тёплой от принтера. Я с благоговением перелистывал страницы. Здесь были грамматические таблицы, правила, которые «Кулунда» вывела за считанные часы, и даже небольшой словарик.

– Но… знаешь, – голос Артёма Сергеевича стал тише и значительнее. Он достал из папки последнюю, совсем тонкую пачку листов. —Полный перевод рукописи я тебе не дам. Это будет не интересно. Так что… Читай со словарём, – мягко сказал Артём Сергеевич. – Но приготовься. Это… меняет всё.

Я перевёл дух и начал переводить.

«Meni names es Umar Dontar», – гласила первая строка на том самом, чужом языке. И… это был первый шаг.

«Меня зовут Умар Донтар. И я – лейтенант Армии Энгвеонов, попавший в плен к вендам. Но прежде, чем рассказывать о моём сегодняшнем быте, не столь уж тяжком и безнадёжном, расскажу всю свою историю, приведшую меня сюда, на берега Северо-Восточного океана. История эта долгая, но торопиться мне некуда».

Минут через десять напряжённой работы, я оторвался от листа и посмотрел на Артёма Сергеевича. В его глазах я увидел то же потрясение, что чувствовал сам. Это была исповедь.

– «Венды»… «Армия Энгвеонов»… «Северо-Восточный океан»… – я пробормотал эти слова, пытаясь осмыслить их.

– И этот Умар Донтар. Он солдат. Солдат, который вёл дневник в плену.

Я унёс распечатки домой и снова уткнулся в текст, но теперь буквы оживали. Я уже не просто видел перевод, я слышал голос. Спокойный, смирившийся, принявший свою судьбу. Он не торопился, у него было впереди всё время в мире. И он собирался рассказать всё. Всю свою историю. Историю войны, о которой мы ничего не знали. Историю мира, который существовал здесь, на этой стороне тоннеля, пока на нашей стороне гремели залпы Второй Мировой. И этот мир, судя по всему, был куда больше, страшнее и удивительнее, чем мы могли предположить.

«Мой отец, Альдус Грон, был родом из самого центра страны, что прятался в седых облаках Энгвенских гор. Семья его жила небогато, но и не бедствовала, и главным их капиталом были честность и упорство. В гимназии он грыз гранит наук так, что от его прилежания звенели в воздухе сами молекулы знаний. Его выпускной аттестат, который я как-то держал в руках, был пропуском в другую жизнь, выданным за беспримерную доблесть на поле брани с логарифмами и древними языками. Этот пропуск открыл ему двери университета, а затем привёл в статистическое управление в Аурелии – огромном городе, чьи шпили, я представлял, пронзали небо, как иглы, на которые нанизаны тучи. И именно там, среди кип цифр и отчетов, его и настигла Великая депрессия – чудовище с невидимым лицом, пожиравшее сначала деньги, а потом и души.»

Я отложил листок и на мгновение закрыл глаза, давая улечься волне странного, почти мистического узнавания. Этот чужой мир, лежавший где-то далеко к югу от Тёплой Сибири, был до жути знакомым. Сквозь сухие строчки воспоминаний проступали очертания мира-двойника, мира-отражения в треснувшем зеркале. Здесь тоже считали годы от Рождества Христова. Здесь тоже были свои титаны Возрождения, свои фанатики Реформации, свои мечтатели Просвещения, свои дымные трубы промышленной революции. Даже призраки левых и правых социалистов, бьющиеся за души рабочих, и те были теми же самыми – только под другими именами. Вся история, казалось, шла параллельным курсом, пока не наткнулась на невидимый риф и не дала течь. И теперь обломки её – войны, депрессии, крушения надежд – выносило сюда, на страницы этого дневника, написанного под сводами того, что племя Сынов Степей звало Каменными садами.

«Но там, где одни видели крах, другие, с более гибкой совестью, разглядели золотые жилы. Отец рассказывал, как его коллеги, эти виртуозы отчётности, соткали из служебных положений и казённых бланков тёмную, запутанную паутину. Суммы, уплывавшие из имперской казны, достигали баснословного миллиона крон. А когда паутину вскрыли, все стрекозы-подельники дружно указали на одного-единственного кузнечика – моего отца. Его честность оказалась самой удобной мишенью. Ему грозила решётка, холодная и неумолимая, как закон.»

Я представил этого молодого, идеалистичного экономиста, Альдуса Грона, с его безупречными принципами и верой в цифры. И представил, как будто не ему, а мне задают следующий вопрос.

«– Но зачем тебе тюрьма? – слышался ему сладкий, лицемерный шёпот вчерашних собутыльников. – Поезжай-ка лучше в Порт-Сандер! Воля, солнце, море. Заработаешь – и заведёшь себе целый гарем… из местных блондинок. Мы тебе ещё позавидуем!

И отец, сломленный и подавленный, подписал бумагу – эту странную отставку с признанием вины и клятвой никогда не возвращаться в Метрополию. Он сел на корабль и отплыл на край света, на остров Олденир, затерянный в южных морях. Там, в аппарате провинциальной администрации, как грибы после дождя, росли «удачные проекты», сулившие лёгкие деньги. Но мой отец, словно заклинание, твердил сам себе свои университетские заповеди и жил лишь на жалование – те самые пятьдесят крон, что аккуратно перечислялись ему каждый месяц. Их хватало на маленькую квартиру с видом на пыльную площадь, на простую еду, на скромный костюм и даже на призрачную надежду, отложенную в старую шкатулку.

И вот однажды, в душный пятничный вечер, его старший коллега, человек с лицом постаревшего сатира, хлопнул его по плечу своей мясистой ладонью.

– Да брось ты корчить из себя святого! – просипел он, и от него пахло дешёвым ромом и цинизмом. – Наша работа – это бег по кругу, который никуда не ведёт. Её всё равно не переделать. Пошли, я покажу тебе город, который тебе и не снился…»

– Это же чистой воды художественный вымысел, – пожал плечами Ратибор, пришедший помочь мне, откладывая распечатку. Его вердикт прозвучал так же гладко и безапелляционно, как звон монеты на столешнице. – Фэнтези, приправленное альтернативной историей. Ну посуди сам, двадцатый век на дворе – и вдруг классическое рабовладение? Нестыковочка!

Но для меня голос Умара, звучавший со страниц, был куда реальнее скепсиса моего приятеля. Он вёл меня по следам своего отца с неумолимостью судьбы.

«Тот старший коллега, пухлый и благостный, словно кот, насытившийся чужими сметанами, усадил отца в потрёпанное такси и повёз показывать ему его новую родину.

– Местные белобрысые аборигены, – снисходительно пояснял он, – зовут этот город Суранам. Да и весь остров для них не Олденир, а Аланар. А нас, энгвеонов, они величают «бронзолицыми». Их священный металл – брона. Это помогло нашим предкам их когда-то обхитрить и подчинить. Ловко придумано, а?

Экипаж катился по убогим, пыльным улочкам, застроенным лачугами из ржавого железа и подгнившего дерева.

– Здесь обитают вонючие сандеры, – флегматично заметил коллега. – Цивилизованному энгвеону тут делать нечего, если он, конечно, дорожит своей шкурой. Даже полиция предпочитает сюда не совать свой нос. А вот здесь, – за окном замелькали домики чуть опрятнее, с жалкими клочками зелени у фасадов, – селятся метисы. Публика уже чуть почище, поумнее… Сказывается капля нашей, энгвеонской крови.

Ненадолго машина вырвалась на широкую, залитую солнцем главную площадь Порт-Сандера, промчалась мимо монументального дворца губернатора и не менее величественного здания Публичной библиотеки, чьи строгие колонны казались воплощённым знанием и порядком. Но вот такси снова нырнуло в лабиринт портовых кварталов, где воздух густел, пропитанный запахами солёной воды, гниющих фруктов и чего-то едкого, чужого.

Коллега, кряхтя, расплатился с таксистом-метисом и вывалился на мостовую, смахнув с лацкана пиджака несуществующую пыль:

– Вот. Настоятельно рекомендую сие заведение. «Малышки мадам Клюко», – он многозначительно ткнул пухлым пальцем в сторону двухэтажного дома, – Отменное сочетание цены и… качества услуг. Ну, или можешь просто прогуляться по этим улочкам. До наступления темноты здесь ещё относительно безопасно.

Отец мой, человек кабинетный, воспитанный на классических романах и строгих моральных принципах, не испытывал ни малейшей тяги к храмам порока. Кивнув на прощание, он просто пошёл, куда глядели глаза, вдоль вереницы кабаков, из которых доносились хриплые песни, и домов с полуодетыми женщинами в распахнутых окнах.

И вдруг его шаги замерли. Взгляд, скользивший по вывескам с похабными названиями, наткнулся на одну, что резанула сознание, как удар хлыста. Слова были начисто лишены крикливости, они были выведены солидным, даже строгим шрифтом, отчего становились лишь страшнее.

«Невольничий рынок».

Он стоял и смотрел на эти чёрные, бездушные буквы, в то время как мир вокруг, шумный и порочный, вдруг утратил для него все краски и звуки. Всё, что он знал об этом месте, все намёки, все циничные советы – всё это собралось в одну точку, в эту вывеску, что висела над его новой жизнью, как приговор. И в этот миг он понял, что очутился не просто на краю Империи. Он очутился на её дне.

Не знаю, каким ветром затолкнуло его под ту зловещую вывеску. Не любопытство – отвращение ворочалось в нём комом. Может, желание убедиться, что и этот кошмар – часть той самой «новой жизни», на которую он обменял свою честь? Он шагнул в полумрак, пахнущий потом, пылью и чем-то сладковато-приторным.

– Мы уже закрываемся, – раздался ленивый, хриплый голос. Из-за конторки поднялся верзила с лицом, будто вырубленным топором из старого дуба. Он смотрел на отца скучающим, почти сонным взглядом хищника, сытого до отвала. – Конец недели… А потому готовы со скидкой предложить именно то, что тебе нужно! Заходи, – это прозвучало не как приглашение, а скорее как приказ. И отец, сам не понимая почему, подчинился, переступив порог.

В тусклом свете газового рожка он увидел её. Девушку, сидевшую в скромном платье на голой деревянной скамье. Ей было лет пятнадцать-семнадцать, не больше. И главное, что бросилось в глаза – её волосы. Длинные, прямые, они ниспадали тяжёлым, белоснежным водопадом, сияя в полутьме неестественным, призрачным светом. Она сидела, поджав колени, и казалась не живым существом, а изваянием из мрамора.

– Встань! – рявкнул на неё верзила, и его голос, как удар бича, разрезал затхлую тишину. – Не видишь, что ли, смуглого господина?

Девушка вздрогнула и вскочила, точно её ударили током. На мгновение её глаза, синие-синие, как лёд в горном озере, широко распахнулись, и в них мелькнул бездонный, животный ужас.

– Повернись, – снова приказал работорговец. Когда она медленно, словно автомат, повернулась, он жестом, полным гадливого восхищения, обвёл её стройную, почти хрупкую фигуру. – Видишь? Это же статуэтка! Жаль, деньги нужны, а так бы себе оставил. Сто двадцать, – отрубил он, словно называл цену за кусок мяса.

– Почему так дорого? – выдавил отец, и его собственный голос показался ему чужим.