Под другими звёздами

Медленно, будто боясь спугнуть хрупкое равновесие этого мира, я приподнялся на локте. Матрас скрипнул. Я повернулся к окну – неширокому, с деревянной рамой.

И выглянул.

Узкая улочка из утоптанного гравия. Противоположная стена такого же бревенчатого дома. А за ним, выше крыш, в утренней дымке, поднимались в небо суровые, покрытые лесом склоны. Не алтайские предгорья. Другие. Совсем другие. Высокие, неприступные, с зубчатыми гребнями, розовеющими на восходе.

И тут память накрыла меня с головой, как ледяная волна. Тоннель. Светофор. Перевал. Самородок. Два моря. Дубровка.

Это не сон. Это – правда.

Я резко сел на кровати, и скрип матраса прозвучал уже не как досадная помеха, а как первый звук нового дня. Дня в Тёплой Сибири.

Я начал ходить по дому, на цыпочках, стараясь не скрипеть половицами, и по кусочкам собирал вчерашний рассказ отца. Дом был новым, пахнущим оцилиндрованной сосной и свежей краской. Сруб, мощный бетонный фундамент, целых четыре комнаты на первом этаже и мансарда под крутой двускатной зеленой крышей. Я чувствовал себя не наследником, а скорее первооткрывателем в этих хоромах, построенных за неделю до нашего приезда.

Из-за одной двери доносилось ровное дыхание родителей, из другой – тихий шепот Агаты и Алёнки, которые уже проснулись, но боялись выйти в незнакомое пространство. Третья комната – моя. А в кухне царил хаос переезда: ящики, коробки, на скорую руку расставленная посуда. Зато в самой большой комнате, гостиной-столовой, основательный порядок: дубовый стол, как остров стабильности, и полдюжины стульев. На стене висело ружье – молчаливое напоминание, что мы не на дачу приехали.

Я поднялся по крутой лестнице на мансардный этаж. Здесь было просторно, пусто и тоже слегка пыльно. Две большие комнаты-пустыри, которым лишь предстояло стать царством игр и взросления моих сестер. Но меня манило не это. Я подошел к широкому окну, вделанному в фронтон, распахнул его – и ко мне ворвался целый мир.

Воздух. Незнакомый, непривычно тёплый, густой. Он пах влажной землей, цветами, которых я не знал, и какой-то сладкой травой, утренними загадками и надеждой, смешиваясь с едва уловимым ароматом хвойных опилок и смолы. Этот воздух я запомнил на всю жизнь.

Справа, почти вплотную, стеной стояли горы, их склоны, обращенные к северу, поросли теми самыми дубами, что дали имя поселку – строго-официальное Дубровский острог или по-простому, Дубровка. Весь он лежал передо мной как на ладони: десяток таких же срубов, маленький магазинчик с вывеской «Продукты», пустая площадка – «здесь будет школа», как сказал вчера отец. Дороги, темные от недавнего дождя, были посыпаны острым, колким щебнем – отходами от работы золотодобывающей драги.

А слева, за небольшой поляной, заросшей сочной, почти тропической травой, виднелась тихая, блестящая на солнце протока. И за ней – сплошная стена незнакомых высоченных деревьев. А дальше, за этой зеленой стеной, лежало Вязовое болото. Где-то в его глубине, в той самой протоке, драга день и ночь мыла золото. И эта же протока, в результате этих работ, должна была превратиться в канал для океанских судов. Соединить два моря. Мысль была настолько грандиозной, что в нее не верилось. Пока здесь царили лишь утренняя тишина и спокойствие.

– Вы, – раздался за завтраком голос отца, – вообще-то самые первые дети в этом поселке. Можете начинать гордиться.

Отец ушёл на работу, бросив на прощание ироничное: «Все деньги мира сами себя не заработают. И канал, соединяющий два океана, сам себя не построит». Но перед уходом он, не говоря ни слова, снял со стены в гостиной «Сайгу» и перевесил ее на веранду, на самый видный гвоздь. И, как выяснилось, не зря.

Я сидел на этой террасе, развалившись в плетеном кресле, и пытался вникнуть в инструкцию к мини-трактору. Да, мне – одному из трех детей во всем этом молодом поселке – предстояло вполне себе взрослое дело: освоить железного коня и вспахать ту самую полянку между домом и протокой. Бумага была белой и невыносимо блестела на солнце, строки сливались, слова упорно не хотели складываться в смысл.

Я отвел глаза от ослепляющего текста, чтобы дать им отдохнуть, и взгляд упал на сестер. Агата и Алёнка, счастливые и беззаботные, возились в куче песка, оставшейся после стройки. Они строили замки, их смех был единственным звуком, нарушавшим утренний покой.

А затем. Сначала я подумал, что это галлюцинация – игра света и тени в листве на опушке. Но тень отделилась от стволов и сделала плавный, неслышный шаг вперед. Огромная кошка. Шерсть – золотистая, в черных розетках. Мускулы играли под кожей при каждом движении. И она смотрела. Не на меня. Смотрела на песочницу, где мои сестры, ничего не подозревая, лепили куличики.

Время замедлилось, почти остановилось. Мыслей не было. Была только одна, пронзительная и ясная, как удар колокола: «Стена. Веранда. Ружье».

Я сорвался с места. Рука сама потянулась к прикладу «Сайги». Движения были резкими, отработанными. Я вскинул оружие, поймал в прицел золотистый бок, уже напрягшийся для прыжка, и изо всех сил нажал на спуск.

Грохот выстрела ударил по ушам, оглушил, разорвал тишину на клочья. Эхо покатилось по склонам, будто горы вскрикнули от неожиданности. В тот же миг леопард – да, это был он – дернулся, кувыркнулся на месте и затих, и алое пятно проступило на его царственной шкуре.

В наступившей оглушительной тишине я услышал лишь свой собственный прерывистый вздох и испуганный плач Алёнки, которую Агата инстинктивно прикрыла собой.

Первым на выстрел прибежал дядя Егор, наш сосед из дома напротив. Оторвавшийся от ремонта «буханки», он был в засаленной рабочей робе и с сигаретой в углу рта. Окинул взглядом ситуацию: я с ружьем, сестры, притихшие у песочницы, и тушу на земле.

– Так, – выдохнул он, выпустив струйку дыма. – Все живы? Ну, кроме хищника. – Он подошел к леопарду, ткнул ботинком в бок, оценивающе осмотрел. – Молодец, меткий стрелок. Кадет, говоришь? Зачёт по огневой сдал. На отлично. Я за инструментом. А девчонки пусть выходят, дальше играют. Нечего им тут дрожать. – Он обернулся к Агате и Алёнке и махнул рукой. – Всё, порядок. Теперь они, – дядя Егор кивнул на леопарда, – сюда пару дней точно не сунутся. Чуют. Да и этот, видать, не местный был, раз так к домам подобрался. Нарывается.

Он ушёл и минут через пять вернулся с парой специальных, отточенных ножей и свертком бечевки.

– Снимал когда-нить шкуру с леопарда? – спросил он деловито. – А вообще хоть с кого-то? Ну, давай учиться. А то на жаре туша мигом испортится. Не пропадать же такому добру… Из шкуры коврик в гостиную выйдет, первоклассный.

Мама в это время бегала вокруг нас и суетилась, теребя в руках телефон.

– Как связаться с Николаем? Надо ему позвонить, сказать, что всё в порядке, что у нас тут… – она с ужасом посмотрела на окровавленную тушу.

Дядя Егор, не отрываясь от работы, пожал плечами.

– А зачем? Успокойся, Ирина Викторовна, придёт – сам всё увидит. Он и так уверен, что у вас всё хорошо, не надо его в этом разубеждать. А хищники… – он провел лезвием по шкуре, раздался неприятный влажный звук, – уйдут сами, со временем. Чем больше цивилизации – тем меньше хищников. Закон природы.

Я стоял над тушей, пахнущей кровью и диким мясом, и слушал этот спокойный, будничный разговор. Выстрел, смерть, разделка добычи – всё это было не ЧП, а частью здешнего распорядка. Частью той самой «цивилизации», которую мы здесь строили.

Вечером отец, вернувшись, только улыбнулся, глядя на сохнущую в тени веранды после первичной обработки шкуру. Идея с ковриком ему не понравилась:

– Давайте лучше комбинезон Алёнке сошьём. В садик будет зимой ходить – всем на зависть.

Затем мы вдвоем занесли в дом и подключили холодильник, электроплиту, микроволновку. Смонтировали раковину. Присели на секунду на новые стулья, чтобы перевести дух, и отец тут же спросил:

– Ну, что там непонятного с трактором? Покажешь?

Оказалось, что всё было более-менее просто. Почти как когда-то в нашей старой «Ладе-Калине», на которой он учил меня азам ещё в двенадцать. Сцепление, тормоз, газ, три передачи вперед и одна – назад. Я сел за руль, отец показал, как выжимать декомпрессор. Двухцилиндровый дизель кашлянул дымком, вздрогнул и приветливо заурчал. И с первой же попытки мне удалось плавно тронуться с места. Это была странная, почти первобытная уверенность – будто я и правда родился, чтобы водить трактора по целинной земле другого мира. К обеду следующего дня поляна была вспахана – на всякий случай, на три раза: вдоль, поперёк и по диагонали.

Энтузиазма в засаживании целины картошкой у меня прибавилось сразу после… визита в местный магазинчик. Список, с которым меня отправила мама, был невелик: хлеб, молоко, сахар. Но цифры на ценниках заставили меня замереть в проходе. В Барнауле на эти деньги можно было бы купить хороший электросамокат. Или очень неплохой смартфон. Спасало лишь то, что у отца был тот самый «эмиссионный центр» – пластиковая карта, которую он оставил маме.

– Цены здесь как на Клондайке в эпоху Золотой лихорадки! – с возмущением доложил я, сгружая покупки на кухонный стол.

– Почему «как»? – парировала мама. – Мы как раз на этом Клондайке и сидим.

Стало ясно: бороться с местной инфляцией можно было только одним способом – производством продуктов собственными силами. И я с новым рвением принялся за дело.

Я уже заканчивал высаживать в мягкую, прохладную землю последние клубни, как сел на крыльце перевести дух. Взгляд мой упал на то, что было загадкой с первого вечера. На коновязь.

Столб, намертво вкопанный возле того места, где по плану должны были появиться ворота. Странное дело: никто в посёлке не держал лошадей. Передвигались на мотоциклах, уазиках, а в основном – пешком. Но то, что это была именно коновязь, знакомая по поездкам в Горный Алтай, сомнений не вызывало. Она стояла тут, как немой вопрос.

И вдруг я услышал чёткий стук конских копыт о щебень. Всадник, появившийся на дороге, был словно пришелец со страниц учебника истории. Лет ему было, наверное, около тридцати, но понять точно мешало бородатое, обветренное лицо, увенчанное головным убором, чем-то напоминавшим красноармейскую будёновку. Он был одет в рубаху и штаны из грубой, домотканой материи, без единой пуговицы. На ногах – что-то среднее между валенками и сапогами из мягкой, потертой кожи. Он ловко, почти беззвучно спрыгнул с коня, стремян у которого не было, привязал повод к тому самому столбу и уверенно направился к нашему крыльцу.

Здесь его уже ждала мама, вышедшая на шум.

– Николай… сказать… тебе… бери… – его речь была медленной, он путал порядок слов, а акцент был настолько густым и незнакомым, что понять его было трудно. Он протянул маме грубый, обожжённый глиняный сосуд, похожий на маленький бочонок.

– Спасибо! – мама, немного опешив, взяла подарок. – Ты – Аржан? Муж просил тебе передать. Подожди, не уходи!

Она юркнула в дом и вернулась с самой обычной пилой-ножовкой, купленной в барнаульском строительном целую вечность – четыре дня назад. Гость, увидев блеск зубьев, замер, а потом его лицо озарила такая радость, словно ему вручили царскую корону:

– Женщина! Спасипа! Николай! Хорошо! – он схватил пилу и сделал стремительный разворот, явно опасаясь, что мама передумает.

– Подожди! – снова остановила его мама. – Вот это. Сёстрам. – и сунула ему в свободную руку кулёк леденцов.

Он кивнул, уже не пытаясь говорить, вскочил на коня и исчез за поворотом так же быстро, как и появился.

– Кто это был? – выдохнул я, подходя к маме.

– Местный житель. Из племени «сынов степей». Или, как их называют наши, – скифы, – ответила она, внимательно разглядывая глиняный бочонок, в котором плескалось самое обычное, ещё тёплое парное коровье молоко. – Скоро мы с ними познакомимся получше. Похоже, отец уже начал налаживать связи.

Глава третья. Взрослые дела

Единственное, о чём мы впоследствии жалели, оглядываясь на ту лихорадочную историю со спасением, – так это о том, что нам не удалось ничего выменять. «Эх, побольше бы времени!» – думал я, вспоминая, как один из пожилых скифов, заглянув в кузов моего прицепа, с благоговением ахнул: «О, топыр!». И по его лицу было ясно, что за легкий туристический топорик он готов отдать добрую часть своего стада.

Впрочем, жалеть пришлось недолго.

Под вечер, когда мама собралась в очередной раз отправить меня в магазин за пакетом молока, что по местным ценам тянуло на средней убитости «Жигули», молоко само пришло к нашему дому.

По улице, поднимая золотую пыль, плыло, мыча и позванивая бубенцами, целое облако – штук двадцать пегих коров с полутора десятком резвых телят. Их венчал огромный, свирепого вида бык, чьи рога были подобны кривым саблям. А по бокам шли две оседланные гнедые лошади с чёрными гривами и хвостами – жеребец Бараз и кобыла Мая, на чьих боках болтались туго набитые мешки, и бежала, облепляя склоны, отара белых овец – штук сорок, не меньше. И всем этим дивным, мычащим, блеющим и фыркающим караваном управлял Аржан, посвистывая и пощёлкивая длинным, как змеиный шип, кнутом.

Подскочивший на мопеде Артём Сергеевич, запыхавшись, принялся переводить:

– Говорит… это приданое. Оно копилось с самого рождения Аяжэгобики и должно сопровождать её по жизни. Теперь… вожди решили отдать это тебе.

…В тот миг мне следовало бы схватиться за голову, позвать отца, потребовать самого мудрого переводчика и адвоката, и, пока не поздно, откреститься от этого дара степей. Но я, ошеломлённый размахом подношения, выпалил лишь первое, что пришло в голову, – фразу, о которой потом, спустя долгие годы, иногда вспоминал со странным, горько-сладким чувством. Словно в тот момент я не просто задал вопрос, а невольно подписал что-то очень важное, не глядя:

– И что же мне теперь со всем этим делать?

Аржан, будто ждал именно этого вопроса, усмехнулся, обнажив желтоватые зубы, и бросил коротко, а Артём Сергеевич перевёл с тем же простодушием, с каким говорят о смене дня и ночи:

– Пасти. Доить. Стричь. Приумножать.

Эх, перенес бы кто-нибудь меня в будущее, сунул бы мне в руки вышедшую через три года монографию того же Артёма Сергеевича «Обычное право скифов Тёплой Сибири»! Или хотя бы нашептал на ухо одну-единственную строку из их «Степного устава» – ту, что не терпит возражений, печальную и прекрасную в своей неумолимости:

«Если мужчина принимает приданое девы,

Значит, принимает на всю жизнь и её саму.

Навсегда. Иначе – не бывает. И быть не может».

– Доить? – озадаченно спросила мама, которая лишь раз в жизни, двадцать лет назад в Солонешном, видела, как это делает прабабушка. Освоить это искусство нам предстояло с нуля. Но я знал, кто точно справится:

– Аяжэгобика, бери ведро! – скомандовал я, чувствуя, как на мои плечи ложится тяжесть, пахнущая сеном, молоком и чем-то безвозвратно решённым.

А на ночь мы, по совету дяди Егора, перегнали всё стадо по плоту через протоку на остров.

– Леопард в воду не полезет, – уверенно заявил он и, на всякий случай, громко щёлкнул затвором своего ружья. Звук выстрела, ушедший в темноту, был для меня границей. Я пересёк не просто речку – я пересёк некую невидимую черту. И обратной дороги уже не было.

Вернувшись в дом, мы застали маму за кипячением чайника. Воздух на кухне был густым не только от пара.

– Ну, – начала она, расставляя кружки с таким звонким стуком, что было ясно: тихой семейной жизни пришел конец. – Обсудим наше… новое положение. Николай, – она повернулась к отцу, – ты вообще в курсе, что наш пятнадцатилетний сын, по мнению целого степного племени, теперь… жених?

Отец, до этого смотревший в окно на темный остров, обернулся. В его глазах читалась и усталость, и привычка ко всяческим чудесам.

– В курсе, Ира. В курсе. – Он тяжело вздохнул. – По их законам – да. По нашим – у нас временно проживает несовершеннолетняя подопечная, спасенная от смертельной болезни. Пока что будем придерживаться нашей версии.

– А «пока» это сколько? – мама всплеснула руками. – Она же в том возрасте, когда девочка превращается в девушку! Андрей – мальчик… в общем, молодой человек! Они же под одной крышей! Ты понимаешь?

Тут я не выдержал.

– Мам, да о чем ты! – мне стало жарко от нелепости подобных подозрений. – Она же… Ну, как диковинный зверек, которого мы выходили. Я на неё и смотрю-то пока как на младшую сестренку, которую надо покормить и защитить. Ни о чем таком речь и не идет!

– Сейчас не идет, – парировала мама, но уже чуть мягче. – А через год? А через два? Ты сам только что сказал – «пока». Я не хочу, чтобы что-то подобное… назревало в стенах нашего дома стихийно, по воле каких-то степных уложений. Мы – цивилизованные люди.

Отец вдруг тихо рассмеялся.

– Что, Николай, тебе кажется смешным? – насупилась мама.

– Представляю, – сказал он, – как мы объявляем Аржану: «Извините, но ваш «Степной устав» мы в своей гостиной не признаем. Отменяем помолвку». Он посмотрит на нас своими честными глазами, на это стадо, на наш дом, стоящий на его же земле… И что мы ему скажем? Что у нас тут Фемида правит бал?

Мама промолчала, понимая абсурдность такой попытки.

– Ладно, – сдалась она. – Но меры предосторожности примем. Андрей, ты не против, если Ая… если Ежевика переедет на мансарду? И Агата с Алёнкой. Там две комнаты, светлые, сухие, тёплые. А ты останешься внизу.

Я только обрадовался. Мысль о том, что у меня появится пространство без сестринского шепота за стенкой, была манией.

– Конечно, не против! – честно ответил я. – Я им даже всё туда перенесу!

Мама наконец успокоилась, словно, расселив нас по разным этажам, она отодвинула призрак нежелательного развития событий в неопределённое будущее. Да и я в тот момент искренне верил, что так и есть. Что эта перепланировка – всего лишь разумная предосторожность, не более того.

Родители съездили в Славноморск и оформили над девочкой опеку. Там, конечно, без приключений не обошлось. Чиновница в очках, пахнувшая не степным ветром, а бюрократическим клеем, устроила настоящий допрос:

– А где настоящиеродители? Почему бросили? Это как вообще понимать?

Мама, вспомнив, видимо, и леопарда, и «приданое», только вздохнула:

– Понимать как сказку с элементами документалистики. Усыновляем.

В итоге, скрепя сердце, выдали главные документы земного шара: свидетельство о рождении, СНИЛС и страховой полис. Теперь она была не просто «девочкой с того берега», а полноправной гражданкой – Саренековой Аяжэгобикой Берикарадовной.

– Это будет наш пятый ребенок, – сообщила мама по возвращении, ставя на стол сумку с документами.

– В смысле пятый? – я ошалело перевел взгляд с Агаты на Алёнку. – А где четвертый?

– В животике, – улыбнулась мама, и наша кухня на мгновение замерла, а потом взорвалась одновременным «Ура-а-а!».

Тем временем жизнь в Дубровском остроге потихоньку налаживалась. Однажды в воскресенье я зашел в вагончик с табличкой «Сельсовет».

– А, Калинин-младший! – председатель избирательного участка, экскаваторщик Виктор Васильевич, будто ждал меня. – Давай сюда паспорт. Гражданский долг – это святое, даже если тебе всего пятнадцать.

И мне сунули в руки бюллетени. Я чувствовал себя чуть ли не Колумбом, открывающим новый демократический материк.

Поздно вечером я сидел под окнами того же сельсовета и слушал, как за стеной перебирают бюллетени:

– Карапетян… Карапетян… Карапетян… Юрьев… Карапетян…

Казалось, даже сверчки за окном стрекотали: «Ка-ра-пе-тян!».

И случилось чудо. На следующий день, будто по взмаху волшебной палочки победившего кандидата, в Дубровке заработал интернет. Не призрачный, односторонний, а самый что ни на есть настоящий, с мемами и котиками. Тут же, как грибы после дождя, открылись пункты выдачи маркетплейсов. Правда, ценники в них порой были такие, что проще было съездить за товаром лично через весь континент. Но сама возможность была дороже золота.

Курьинский тоннель стал двухпутным, и, разделяя встречные полосы, пролегли рельсы железной дороги. А еще – это было неизбежно, как смена времен года – в Дубровке начали монтировать школу. Длинное простенькое одноэтажное здание, из бирюзовых сэндвич-панелей, но это был огромный шаг вперед.

– Но две вещи мы перед Москвой, кажется, отстояли, – с видом заговорщика рассказывал отец за завтраком на террасе. – Голосование на местных выборах с пятнадцати лет и… начало учебного года с первого ноября. Пусть дети хоть картошку уберут и на море съездят.

– А кто директором в школе будет? – спросил я.

– Я, – ответил отец, смакуя новость. – С сегодняшнего дня официально трудоустроен. И уже подписал приказ о зачислении первых учеников: тебя, Агаты и Вики. Правда, её – пока только в первый класс, хотя по возрасту ей бы в шестой… Надо помочь ей и с русским, и с буквами. Так что готовься, старший брат и репетитор, к суровым будням.

А ещё начали подтягиваться мои будущие одноклассники. Со всех концов России, будто на призыв таинственного колокола. И были они совершенно разные: наглые и спокойные, задиры и тихони, умники и отпетые весельчаки.

Один такой, только что прибывший «с той стороны» и, видимо, жаждавший приключений прямо с порога, подкатил ко мне, возящемуся возле трактора.

– А правда, что тебя на этой… Ежевике женили? – выпалил он с нарочитой развязностью, которую, как экипировку, привез из старого мира.

Я посмотрел на него не без жалости. Он ведь ещё не свежевал леопарда. Не знал, каким потом и сноровкой сбивается конский ценник на картошку и молоко. И ему не нужно было прямо сейчас мчаться в пункт выдачи за пилорамой, тракторной косилкой и тракторными же граблями, которые прибыли, словно джинны, из «того мира».

Я вытер ладонь о забрызганные маслом штаны и как можно дружелюбнее ответил:

– Да не переживай ты так. Найдём мы тебе тоже невесту. Обещаю.

И хлопнул огорошенного парня по плечу – товарищески, по-дубровски. Пусть привыкает, что здесь самые странные вопросы порой имеют самое прямое и практическое продолжение.

Парень, впрочем, быстро оттаял.

– Но женить человека с низким материальным статусом в этих краях будет… немного сложно, – с деловой хваткой заметил я. – Хочешь заработать?

– А как? – он оживился.

– Садись в прицеп. По дороге объясню. Андрей! – я протянул ему руку.

– Ратибор, – ответил парнишка, с чувством пожимая её.

Так я приобрёл компаньона, друга и… не только.

По дороге к пункту выдачи, под рёв трактора, я излагал ему свой бизнес-план, который до этого обдумывал в одиночку.

– Смотри, – кричал я, – коровы, овцы, кони – это, конечно, круто. Но они жрут как не в себя! Сено им нужно. Много сена. А косить вручную – замучаешься. Поэтому нужна тракторная косилка и пресс-подборщик. А для этого нужны деньги. А деньги здесь буквально валяются под ногами… – я указал пальцем на груду брёвен, сваленных у будущего канала, – вот они, в этих вязах. Из Барнаула привезли пилораму. Соберём – и вперёд. Доски здесь по цене крыла от «Боинга». Все строятся.

Ратибор слушал, жадно впитывая. В его глазах загорелся тот самый огонёк, который появляется у человека, увидевшего не проблему, а возможность.

Пилораму мы собирали вместе. Ратибор оказался на удивление понятливым и рукастым. На третий день мы уже неторопливо, с опаской, распускали первое бревно болотного вяза. Я боялся этой стальной махины, а Ратибор смотрел на неё с восторгом первооткрывателя.

Именно в такой момент к нам и подошёл, вернувшись с работы, дядя Егор. Он, окинул взглядом наш аккуратный штабель свежих досок и одобрительно хмыкнул:

– Ну что, мастера? Освоились? Напилите-ка и мне, братцы, кубов пять. Гараж нужен.

Я уже открывал рот, чтобы назвать свою, как мне казалось, справедливую цену, но Ратибор опередил меня. С невозмутимым видом он назвал сумму, от которой у меня чуть челюсть не отвалилась. Это было грабительство при свете дня!

Я уже собрался его одёрнуть, но увидел лицо дяди Егора. Тот не возмутился. Не стал торговаться. Он лишь оценивающе посмотрел на Ратибора, хитро прищурился и коротко бросил:

– А ты, я смотрю, парень не промах. Ладно, по рукам. Деньги вечером принесу.

Когда дядя Егор ушёл, я набросился на Ратибора:

– Ты с ума сошёл?! Это же сосед! Такие цены только с приезжих стригут!

– Вот именно, – спокойно ответил Ратибор, сметая опилки с пилорамы. —Он местный. И он не возмутился. Значит, цена нормальная. И если у клиента есть желание и возможность заплатить нам деньги… зачем лишать его этого удовольствия? Не обижайся, – он хлопнул меня по плечу, – но твой бизнес нуждается в хорошем менеджере.

Ратибор оказался не просто парой рук, а пытливым умом, постоянно вносившим какие-то предложения и улучшения.

– Знаешь… крышу бы над пилорамой… хотя-бы из горбыля сделать, – философски заметил он, когда внезапный ливень загнал нас с раскладными стульями на веранду. – Тогда можно будет и в дождь работать. Клиентов не терять.