Пьяная утка

— С чем мы работаем?

— Мы бессознательное выводим в осознанное и начинаем это осознавать, и поэтому мы можем всё структурировать.

Второе — это «Я». В «Я» у нас две структуры: это нарциссическое ядро и…

Катя снова замолчала и устремила взгляд глубоко в меня. Уж точно, чтобы проверить, всё ли поднятое поднялось, ничего ли она не упускает.

— Сознательное — серединка между бессознательным и сверх-Я, — добавляет она. — Мы об этом уже говорили с тобой: семья, дела, быт…

— Да.

— Да, единственное, что нам доступно, — это сфера «Я», и мы работаем в основном с «серединкой», — кивает Катя. — Второй этаж.

— А третий этаж — сверх‑Я: то, чем никто не сможет управлять. Там живут высшие архетипы. Это Бог, — продолжает она. — Бог — это Мадонна, Блудный сын, Мудрец и Отшельник.

Во сне с тобой говорит именно эта четвёрка, — поясняет Катя. — Через образы и символы. Поэтому, пока у нас остаются последние занятия, важно сны не терять. Терапия разогналась. Работаем, Алёночка. Записывай все ночные видения и приноси мне.

Я шумно делаю вдох и вижу картины шокирующих снов:

— А у меня как раз… Сон. За всё это время, пока идёт терапия, — говорю, — мне вообще ничего не снилось. С момента знакомства со Славиком — тоже. Несколько месяцев вообще тишина.

И вот пару дней назад — два сна подряд.

Позавчера, — начинаю, — мне снится рыба. Дом. Не помню, какой. Просто дом, в нём люди. Люди ходят по полу, — объясняю. — И вдруг из пола вылезает морда рыбы.

Большая, чёрная, не чешуйчатая, гладкая и клыкастая. Есть маленькая тарань, а это — больше меня размером, здоровая морда: может взять за жопу и утащить человека.

Пол раздвигается, кафель расходится, — я усиливаю эффект, дополняя образ размахом рук. — Любое покрытие. Мне в доме непонятно, куда наступить. Эта рыба вылезает из пола, раздвигая плитку, и хватает людей.

— Алёночка, стоп, я записываю. Не торопись, — дописывает она и поднимает глаза на меня. — И хватает людей, да? А сколько людей?

— Одного она утащила, — метаюсь, выдыхая взбудораженность, и продолжаю: — Она двигается медленно и быстро одновременно, — пытаюсь подобрать слова. — Вроде медленно, но так стремительно, что никто не успевает ничего сделать. Я вижу, как она хватает женщину за попу, — продолжаю. — И просто утаскивает. И во сне все почему‑то не реагируют вовремя. Пока пол раздвигается — никто не двигается. Только когда уже «хвать» — всё, поздно.

Я хожу по дому и ищу, куда встать безопасно. Всё время смотрю под ноги. И вдруг рыба хватает меня за ногу и начинает утаскивать, а во сне ни у кого нет реакции. Ни у кого. И когда она меня схватила, в этот момент рядом оказывается мужчина. Я не помню точно, кто: то ли Славик, то ли Андрей, то ли какой‑то другой мужик. Но это явно кто‑то такой… больший, чем я.

— Нет реакции. Да?

— Да, Кать. Мой спаситель, — продолжаю, — как будто в других временных скоростях живёт. Я не успеваю отреагировать, а он успевает. Он не спешит, — подчёркиваю. — Просто оказывается рядом вовремя. Он меня хватает и как‑то выдёргивает, и с рыбой разбирается.

Ни царапин, ни крови. Я не понимаю, как это произошло. Я видела, что рыба выходила из воды, но я при этом находилась в доме. Как будто дом соприкасается с водой, как «земля на трёх черепахах», — машу рукой. — И рыба оттуда выходит… прямо из пола в доме!

И он, мой спаситель, в этих временных слоях, в этой скорости — как дома. А я — нет. Для меня время — это «надо успеть заметить». А он просто есть и видит всё.

Я проснулась и подумала: «Что за дрянь мне снится?» — честно признаюсь. — Но мне понравилось, что меня вытащили. Он ещё такой осознанный. Ну круто смотрелось, Кать. Он как будто наперёд знает о предстоящем событии, о котором другие не подозревают.

Эту рыбу я целое утро крутила в голове, пока думала, как со Славиком разговаривать, — заканчиваю я. — И только потом мы с ним всё проговорили.

— Сны — это важно. То, что тебе начали сниться такие образы, — значит, терапия пошла глубже. Результат налицо. Алёночка, чтобы ты понимала, можно год ходить на терапию и не получать таких результатов, как у тебя. Давай тогда, — добавляет Катя, — на супервизии посмотрю твой случай и сон. Мы через сны делаем судьбоанализ.

— Так… — протягиваю я, показывая заинтересованность.

— Да, Алёночка, так можно посмотреть всю твою судьбу, как она сложится.

— Давай, пожалуйста, посмотрим, — киваю. — Для меня это важно.

— Идём дальше, уже полчаса сессии у нас прошло, — говорит Катя.

— Да, пошли.

— Моя семёрка — это очень важно. Структура «Я». Есть у нас семь «Я». То есть это я и ещё шестеро. Смотри. Мы когда работаем с текущей психической реальностью, мы что делаем? Помнишь?

— Что?

— Мы делаем так, чтобы я и эти шестеро были счастливыми.

— А, да.

— Алёночка, ты выходишь сейчас замуж. От мамы сепарация есть?

— Да, я самостоятельная.

— Да, — кивает Катя. — Эдипальный комплекс ты уже прошла. Инцестуозные отношения закрыты. Ты и брат должны строить свои семьи и поддерживать друг друга в росте. И должны у кого‑то из вас мальчики рождаться. А ты уже пришла к ребёнку. Тебе пора. Потому что, если ты сейчас его не сделаешь, дальше начнётся полный усрань-день, — легко добавляет она.

Я улыбаюсь сквозь тревогу.

— Главное, — говорю, — не делать психических рывков «бегом‑срочно». Я спокойна, — добавляю. — Просто живу в программе: «Раз это пришло, значит, я готова».

Катя кивает:

— И вспоминай свою молитву, — говорит она. — Я отвечаю за мысли, чувства и действия одного человека — только себя. Королева в королевстве может быть только одна, — повторяет она. — Мам, тёть, сестёр в твоём королевстве — нет.

— Понимаю, — говорю.

— Сейчас будет больно, но я должна спросить.

— Спрашивай, Кать.

— Скажи, твой папа в каком возрасте умер?

— Ему было восемьдесят лет.

— Ага.

Катя делает неприятно долгую паузу.

— Ну что, скажу так: у твоей мамы совесть чиста.

— Что это значит?

— Есть такая точка зрения — недоказанная, но всё же: люди до семидесяти лет умирают не только от болезней, но и от бессознательных программ семьи. Не в прямом смысле, конечно. Речь о том, что окружение может неосознанно «выдавливать» человека, если он не вписывается в их картину мира.

— Как это?

— Что с ними делают родственники?

— Что?

— Люди всегда будут делать то, что на глубинном уровне желает их семёрка. — Катя глубже всматривается в меня. — Смотри, Алёночка, это важно понимать: смертность до 70 лет объясняется объективными медицинскими, социальными, генетическими и экологическими факторами, а не мифическими «программами». Хотя окружение действительно может влиять на психологическое состояние и даже здоровье человека. Через стресс, поддержку или токсичное поведение, формулировка «умирают от программ» – это метафора, а не факт.

— Приведи пример, Кать.

— Жила‑была девочка. Родители умерли. Есть брат. Ей двадцать два года, ему девятнадцать. Сестра видит в брате идеал, но выйти за него замуж общество не позволяет. И вот брат идёт по улице вечером, и на него нападают бандиты и избивают до смерти. Ну не повезло, казалось бы. Вот тебе и сестрёнка. Так работает текущая психическая реальность. Люди будут всегда подстраиваться под программы. И это не сестра, это её семёрка.

— Не поняла, Кать.

— Ну а потом эта же сестра, уже умершего брата, встречает мужчину — копию своего брата. Не внешне, хотя может даже и внешне быть похож, а именно тот самый идеал, за которого можно выйти замуж, и общество не будет это порицать.

— Ужас, Кать. Но всё равно не вижу мотив.

— Сестра видит в младшем брате мужа. А он ни ходил ни ходил, а тут бац — и пошёл по бабам, и сестра это поняла. Она его просто грохнула.

— Как‑то сложно это ложится в моём сознании. Но в целом я услышала.

— Алёночка, это глубоко и больно. Это психоанализ. Мы туда не идём. Но я для дальнейшей работы должна была провести некоторые линии. И если ты сейчас пойдёшь говорить кому‑то: «А вы знаете, что до семидесяти лет, если…» Понимаешь, да? Скажут: дебилка с отклонением, дебил — и так и напишут на твоём доме: диагноз «дебилка». Чтобы можно было воспринимать такого рода информацию, нужно долго и очень много учиться, разбирать по косточкам всю существующую систему психики. Потому что больно видеть, что я могу быть причастна к смерти того или иного близкого. А там, где больно, я лучше обойду: «Зачем мне идти в разбор себя?» Понимаешь?

— Ёпсель…

— Алёночка, всё, идём дальше.

— Идём.

— Ты поняла, что если в твоей территории кто‑то ещё решает важные вопросы, — подводит итог Катя, — значит, ты свою вторую главную роль, роль королевы второго плана, что, Алёночка?

— Проебала, — пробормотала я и опустила глаза вниз.

— Угу, — вздыхает Катя. — И ещё, — добавляет она. — Везде, где внутри нашей территории постоянно присутствуют родители, везде присутствует инцест.

— Он предлагал мне переехать в другой город, по соседству с мамой, — вспоминаю я. — Я сразу сказала: «Нет. Ни при каких обстоятельствах».

— Вот, — кивает Катя. — Это про то же.

— И да, — вспоминаю, — я ему сказала: «Так, сейчас носочки тебе стирает мама? Или как?»

— Носочки — это тоже про иерархию, — Катя делает пометку в блокноте. — Ты сама хотела честный разбор, назад уже не отыграть.

— Хотела… — фыркаю. — Но не думала, что будет так больно и так быстро.

— Больно — это когда всё остаётся, как было, — пожимает плечами Катя. — А быстро — это ты путаешь с тем, как ты обычно всё затягиваешь. Тут наоборот.

— То есть я ещё и тормоз, супер, — закатываю глаза.

— Ты не тормоз, ты просто двадцать лет тренировалась «быть удобной», — спокойно говорит Катя. — Любая привычка за двадцать лет становится аксиомой.

Я молчу, сжимая пальцами кружку так, будто на ней по бокам поручни, за которые можно схватиться перед взлётом.

— Смотри, — Катя чуть наклоняется ко мне. — Ты говоришь: «Мне страшно, если я увеличу чек, клиенты уйдут». А я тебя спрашиваю: «Какие именно?»

— Ну… эти. Мои, — мну слова. — Студенты, подписчики, те, кто давно со мной.

— Это не люди, это таблички в твоей голове, — Катя откидывается на спинку. — Конкретно кто? Имя, возраст, запрос, что покупали.

— Ты сейчас как налоговая, — бурчу я. — Имя, возраст…

— Именно, — она улыбается краем губ. — Налоговая, Алёночка, хотя бы считает деньги. А ты считаешь только «вдруг обидятся».

— Хорошо, — сдаюсь. — Света, тридцать восемь, двое детей, муж‑менеджер. Она у меня была на базовом курсе. Писала потом, что «дороговато», но всё равно пришла.

— И купила? — уточняет Катя.

— Купила, да, — пожимаю плечами. — Но ныла.

— Значит, у Светы деньги есть, ныть — это стиль общения, а не бедность, — спокойно отвечает она. — И ты под этот стиль подстроилась.

— А надо было что? — смотрю с вызовом.

— Надо было остаться взрослой, — мягко говорит Катя. — Сказать: «Да, это такая цена. Ты можешь взять рассрочку или прийти в следующем потоке. Я тебя понимаю, но цену не меняю».

— И смотреть, как она уходит?

— И смотреть, как она выбирает, — делает паузу Катя. — Ты всё время путаешь «она ушла» и «я её выгнала».

Я отворачиваюсь к окну. Стёкла отражают моё лицо, в котором одновременно три возраста: девочка, которой отказали в игрушке; студентка, которая боится не сдать зачёт; и взрослая женщина, которая сама себе ректор, но всё ещё ищет деканат.

— Ты понимаешь, — Катя снова нарушает тишину, — что твой проект сейчас упирается не в подписчиков, не в рекламу и не в рынок?

— А во что? — смотрю упрямо.

— В твоё «мне неловко», — поднимает она один палец. — Это потолок. Не деньги, не страна, не алгоритмы. Твоё «неловко» — это бетонная плита над головой.

— Звучит так, будто я могу просто взять и перестать… мне неловко, — кривлюсь.

— Нет, — качает головой Катя. — Ты не можешь просто выключить стыд. Но ты можешь признавать его и всё равно делать.

— То есть продавать, когда трясутся коленки?

— Именно, — кивает она. — Ты продаёшь, пока трясутся коленки. Следующая точка, возможно, будет уже без дрожи.

Я усмехаюсь.

— То есть у меня, как у серийной алкоголички… — проговариваю медленно. — Только вместо бутылок — запуски.

— Почти, — Катя хмыкает. — У тебя запои стыда. Ты либо набухиваешься им до отключки, либо вообще ничего не чувствуешь и делаешь вид, что тебе «просто не хочется сегодня сторис записывать».

— Ладно, — глубоко втягиваю воздух. — Что конкретно я делаю после этой сессии?

— Записываешь одну сторис, где вслух называешь цену и говоришь, зачем она такая, — Катя загибает первый палец. — Не оправдываешься, а объясняешь.

— Только одну? — уточняю.

— Одна честная лучше, чем двадцать вылизанных, но лживых, — кивает она. — Потом ты пишешь пост, где рассказываешь, кому этот курс не подходит.

— В смысле «не подходит»? — настораживаюсь.

— Ты всё время зовёшь всех, — Катя смотрит прямо. — А потом удивляешься, что приходят те, кого ты сама не любишь учить.

— Жёстко, — признаю.

— Честно, — поправляет она.

— И третье? — уже заранее готова я к удару.

— Третье — звёздочки, — неожиданно улыбается Катя.

— В смысле?

— Ты ставишь себе три звёздочки за каждый раз, когда выбрала себя, а не чужой комфорт, — кивает она на мой блокнот. — Не лайки, не деньги, а вот такие внутренние отметки.

— Как в детском саду, — фыркаю.

— Да, — не отступает Катя. — Потому что ты тогда и застряла. Там, где за «неудобство» ругали. Теперь за «неудобство» будем награждать.

Я на секунду прикрываю глаза.

— Сколько мне надо этих звёздочек? — спрашиваю тихо.

— Для начала — три в неделю, — отвечает она без паузы. — Любая из них — это действие, после которого ты не можешь сказать: «Я просто посидела и подумала». Только реальность: написала, озвучила, назначила цену, отказала, согласилась, попросила.

— То есть «подумать» не считается?

— Нет, — мягко улыбается Катя. — За «подумать» тут звёздочки не дают.

— Хорошо, — открываю заметки в телефоне. — «Звёздочки за неудобство». Если кто‑то увидит, подумает, что это про секс.

— Частично это и есть про секс, — смеётся Катя. — Про зрелое согласие, в том числе с собой.

— Прекрасно, — вздыхаю. — Ещё одна тема для хейта.

— Хейт — это налог за видимость, — пожимает плечами Катя. — Ты просто много лет жила в офшоре.

— В каком ещё офшоре?

— В офшоре невидимости, — серьёзно смотрит Катя. — Никаких рисков, но и никаких больших денег, никаких глубоких клиентов, никаких настоящих партнёров. Только «мне же нормально».

Я кривлюсь, но не спорю.

— И вот сейчас, — она поднимает взгляд на часы, — либо ты закрепляешь новое: делаешь первое неудобное действие за эту сессию, либо возвращаешься в «мне ещё нужно чуть‑чуть подготовиться».

— Прямо сейчас?

— Прямо сейчас, — кивает Катя. — Одна сторис, тридцать секунд. Не про меня, не про терапию. Про твой курс, твою цену и твоё «я выбираю себя».

— Ты понимаешь, что я могу заплакать посреди сторис?

— Это будет самая честная реклама в твоей жизни, — спокойно отвечает она. — И первая настоящая звёздочка.

Я какое‑то время молчу.

— Это вопрос времени, когда ты его раскачаешь, — Катя чуть улыбается. — Но при одном условии. Ты помнишь, кто в твоей истории всегда первая?

— Я, — тихо отвечаю.

— Вот, — кивает она. — Мы к мужчине не имеем права испытывать ни любви, ни ненависти. Мужчину всегда активно, жёстко используем. Любим — детей. Себя — в первую очередь. — Там, где ты видела видео, — напоминает Катя, — что придёт смерть с косой: «Кого выбираешь — себя или любимого?», — и женщины отвечают «любимого», — в твоей истории первой являешься ты.

Она смотрит в меня и выдерживает паузу:

— Если не будет тебя — не будет никого. Ни детей, ни мужа, ни школы, ни «Пьяной Утки». Всё.

У меня внутри что‑то сжимается.

— Сейчас будет задачка, — предупреждает Катя. — Тяжёлая. Можешь потом приехать и закидать меня тухлыми яйцами.

Я нервно усмехаюсь.

— Едешь ты за рулём машины, — начинает она. — Рядом с тобой муж. На заднем сиденье — двое детей. На тебя несётся КАМАЗ. У тебя два варианта. Либо он сбивает тебя. Либо мужа и детей. Кто должен выжить?

Горло пересыхает.

— Супруга… — вырывается автоматически.

— Кто должен выжить? — не отводя взгляда, повторяет Катя.

— Я и мои дети, — выдавливаю. — Я и мои дети.

— А если только один? — мягко, но жёстко. — Один человек.

Дышать становится трудно.

— Я… — шепчу, а горло сжалось так, что следующие слова приходится выталкивать. — Я.

Катя кивает:

— Потому что если выживаешь ты, выживают все. Понимаешь? Ты — та, на кого всегда приходится самый сильный удар. В машине с детьми — на водителя. В семье — на женщину. Если ты выжила, если ты психически осталась в сознании, ты вытаскиваешь всех.

Слёзы сами катятся по щекам.

— Там, где ты выбираешь не себя, — продолжает она, — ты становишься кем?

— Жертвой, — шмыгаю носом.

— Женщина не имеет права быть жертвой, — чётко произносит Катя. — Там, где ты психически сдаёшь границу — получи и распишись.

Я киваю, вытирая лицо.

— Поэтому, — подводит она итог, — запоминаешь: ты всегда выбираешь себя. Это не эгоизм. Это текущая психическая реальность.

— У меня сейчас вопрос, — всхлипы перевожу в слова. — Где нам вообще жить. Он хочет снять дом для нас рядом с моим рабочим местом, чтобы мне было комфортно, чтобы рядом была и работа, и родительский дом. А мне, по сути, комфортно только по соседству. Не в одной коробке.

— Алён, не спеши, — Катя откидывается. — Когда мы выходим замуж, какая у нас в семье роль — первого плана или второго?

— По идее… второго, — нехотя признаю.

— Молодец, — кивает. — Второго. То есть стратегические задачи — у мужчины. Он выбирает, как строить, сколько зарабатывать. Но при этом что делаешь ты?

— Должна отдать ему эти задачи… — неуверенно.

— И при этом, — обрывает Катя, — не сдавать свои. Ты обозначаешь рамки: «Мне комфортно вот так. Мне не комфортно — вот так». И дальше он думает, как в эти рамки вписаться.

Я закатываю глаза к потолку.

— У меня мысль, — признаюсь. — Может, мне успокоиться и нанять сюда помощницу по дому. Славик будет жить у меня, строить своё, ездить в свой город на свою работу, благо всё рядом. А помощница будет закрывать мой вопрос по дому. Я остаюсь в своём, и мне комфортно.

— Он за это платит, — спокойно кивает Катя. — Это его дискомфорт. Не твой.

Я замираю.

— То есть, — медленно проговариваю, — моё решение может быть таким: я готова остаться в моем доме. Я готова его допустить. Условие — он платит за домработницу. Я продолжаю использовать свою территорию как привыкла. Он терпит свои неудобства, пока быстро строит нам дом, где мне нормально.

— Да, — кивает Катя. — Ты его активно юзаешь. Но при этом даёшь крылья.

Я невольно улыбаюсь:

— Опять крылья.

— Хороший муж, Алёна, — напоминает она, — это хорошая жертва. Но не дохлая собака под забором. Он не должен у тебя сдохнуть от обезвоживания и семи дней без еды. Ты его активно используешь, а взамен даёшь ему крылья: веру в него, поддерживаешь, вдохновляешь, даёшь секс, даёшь рост, даёшь свой ресурс.

— То есть, — вздыхаю, — моя задача — не спасать его от дискомфорта, а расставить границы и дать опору.

— Здоровая иерархия, — подытоживает Катя. — Мужчина служит женщине. Женщина служит детям. Тогда психика живёт в норме.

Мысль либо закончена, либо потерялась в моих собственных «а вдруг» — и наступила очередная тишина, но в этот раз дольше.

— Сейчас подойдём к самому интересному, — Катя смотрит в блокнот. — К твоей школе. Ты строишь сеть школ.

— Угу, — отзываюсь.

— Мы не делаем сто пятьдесят филиалов по всей стране, — напоминает она. — Помнишь, «торт почленила»?

Я ухмыляюсь:

— Я в ту сторону пока ничего не сделала. Ноль.

— Почему у тебя не получается сделать школу? — спокойно спрашивает Катя.

— Потому что я в себе не уверена, — выстреливает первое. — Кажется, что нужен ещё кто‑то, кто будет делать за меня.

— Почему?

— Парадигма, — сама себе отвечаю. — Раздвоение.

Катя кивает:

— У тебя нет школы, потому что у тебя нет парадигмы школы. Нет безумной идеи, которая делит мир на «наш метод» и всё остальное. У любой школы есть учение. Центр. Метод.

И вот дальше, — продолжает она, — ты уже сама сказала: у тебя этот метод есть. Ты его видишь. Ты его стесняешься, потому что он «не как у всех».

Во мне что‑то щёлкает.

— То, что ты говоришь, — подытоживает Катя, — и есть твоя парадигма. Ты не вываливаешь людей в общую ванну школ. Ты собираешь структуру.

— Всё, — выдыхаю. — Увидела.

— Значит так, — Катя смотрит строго. — На следующей неделе ты приносишь результат по трём пунктам: по маме — мы уже прочекали, там чисто; по папе и брату — договорки понятны; по школе — текст и дата.

Я киваю.

— И по мальчику, — добавляет она.

— По какому? — моргаю.

— По твоему пацанёнку, — спокойно отвечает Катя. — В семье наследника нет. Семья без наследника — как дерево без ствола.

Улыбаюсь, и мягче обычного говорю:

— Я с удовольствием. Теперь — с удовольствием.

— Вот, — Катя тоже смягчается. — Когда родится пацанёнок, у вас много чего подзакроется. К нему будут тянуться все руки.

Я киваю, чувствуя, как образ мальчишки с именем Георг вдруг становится очень конкретным. «Почему хоть Георг? Видимо, очередная травма», — думаю я.

— По поводу теста, Кать, — продолжаю, — я сейчас сижу и думаю: может, пойти его сделать. Месячные должны были прийти, а их нет. Все ждут. А я боюсь даже полоски увидеть.

— Не бойся, — мягко говорит Катя. — Тебе замуж предложили. Мужчина сильный, бизнес отстроен. Деньги догонит. Ничего не бывает «сразу идеально».

— Мне казалось, — признаюсь, — что нужно: сначала деньги, дом, идеальное будущее — и только потом ребёнок.

— Это сказка про «однажды, когда‑нибудь», — отмахивается Катя. — Будущего нет. Есть только архетипы. Ты или в архетипе героя, или в архетипе неудачника. Или в Бабе Яге, или в Мадонне. Меняешь архетип — меняется судьба.

— Я бы почитала про архетипы.

— Почитаешь, — машет рукой Катя. — Юнг, Фройд, Сабина Шпильрейн… Только сразу предупреждаю: там ничего непонятно. Даже мне.

Мы обе смеёмся.

— А по поводу твоей неуверенности, — добавляет Катя, — это всё та же нарциссическая травма. Раскол. Будем чистить в следующую сессию.

— Есть контакт, — улыбаюсь. — Я как раз начну что‑то делать — меня накроет, сны полезут, и я всё принесу к тебе.

— Вот это правильный план.

— В целом как тебе? — спрашивает она напоследок. — Полегче стало?

— Да, — выдыхаю я. — Конечно, Кать… У меня главный вопрос был — переезд, дети, развитие моей школы. Сейчас это всё как на ладони. Мне спокойно. Мне хорошо. Я готова дальше идти. Я тебе очень благодарна.

— Ты пришла уже к ребёнку, — повторяет Катя. — Тебе правда пора. Но без психических рывков «на бегу».

— Я уже так и живу, — улыбаюсь. — Если пришло — значит, я готова. Просто прорабатываю.

— И вспоминаешь «Отче наш», — напоминает Катя. — Я отвечаю за мысль, чувство и действие одного человека. Только себя.

Я киваю.

— Королева в королевстве может быть только одна, — повторяет Катя уже почти мягко. — Мама — нет. Сестра мужа — нет. Подруга мужа — нет.

— Понимаю, — говорю я.

— Если в твоей территории кто‑то ещё решает важные вопросы, — завершает она, — значит, ты свою вторую главную роль, что?

— Да помню я. Больше не проебу, — тихо отвечаю.

Она улыбается:

— Всё. На сегодня достаточно.

— Кать, спасибо большое. Я сегодня получила сполна.

— Угу, — отвечает Катя. — Я тебя люблю. Но сказать об этом прямо на терапии не могу — этика.

Мы обе смеёмся.

— Обнимаю.

— Обнимаю.

Связь обрывается.

Я некоторое время сижу в тишине, глядя в чёрный экран. В груди ещё дрожит страх КАМАЗа, пахнет носками Славика, звенит слово «наследник», и где‑то глубоко уже шевелится мой Георг, которого ещё нет, но он как будто уже идёт ко мне по своим временным слоям.

Терапия‑6 заканчивается.

Королева встаёт из‑за стола и идёт делать первую сторис.

6. 📘 РАБОЧАЯ ТЕТРАДЬ «Пьяная Утка»

10 глав — 10 трансформаций