Пьяная утка

Или если ты хочешь показать, что так в моей жизни будет каждый вечер дорогой? Тогда я ему сказала: «Мне так неинтересно. Мне надо, чтобы мне было интересно. Я создаю интересное и ты создаешь свое интересное».

— Алёночка, ты злишься?

— Конечно, да. Я злюсь. Мне было досадно. Досадно, что со мной такое проделал осознанный мужчина, которому я отдала предпочтение.

Катя спокойно говорит:

— Алёночка, я горжусь тобой. Потому что раньше, когда я спрашивала тебя «ты злишься», ты говорила нет. Это говорит о том, что мы снимаем слоями психические защиты. Когда ты осознаешь свою злость и не отрицаешь ее, ты входишь в принятие. Принятие ситуации, контакт с собой. Ты выстраиваешь себя и свои опоры.

Я киваю и продолжаю:

— Ему нужен был компьютер, чтобы заказать ремень для моей машины, который он пять дней, блядь, уже заказывает. В целом я его не трогаю, но периодически напоминаю: «А что там? Масло, ремень, посмотри, пожалуйста». Кать, давай все-таки помнить, что до него я прекрасно справлялась, а теперь мне нужно ждать по пять дней, чтобы он закрыл наилегчайшую задачу! И как мне быть? Может превратиться в смиренного ждуна и тихохонько с голода помереть?

Я вздыхаю:

— Вчера он сел за мой компьютер, начал там задачи делать. А я с утра убиралась и включила фортепиано — просто музыку. Она играла, композиция за композицией, периодически на фортепиано нужно было снова включать следующую композицию.

Представь: он приходит, садится за компьютер, а я включаю мелодию, что‑то делаю, потом ещё одну. Это меня успокаивало, потому что позавчера меня бомбануло, блядь. Он просто не дал мне возможности быть искусной с ним. Я ему это проговорила: «В чём тогда моя суть, если у меня нет возможности проявляться? Тебе это не надо, тебе неинтересно».

Я вспоминаю:

— Я ему сказала: «Для тебя не хочу играть. Для кого угодно — хочу, для тебя — нет. Если захочешь послушать — попроси». Ну вот так получилось.

— И что он?

— «Ну, попрошу», — говорю я. — «Ну, попроси однажды, возможно». Такая история. Теперь любое моё проявление в его сторону… Я ему дала понять: мне неинтересно, если он «выключает» меня.

Я вздыхаю:

— Вчера я танцевала дома. Красотку себе устроила, накрасилась… Я могла сделать это для него: станцевать, свечи, вот это всё. Я знала, что он приедет в определённое время, увидит всю эту красоту, просто будет сидеть, наблюдать, кайфовать, потом был бы невероятный секс…. Это был бы интересный красивый вечер. А я уже не захотела для него, — говорю я. — Всё это сделала для себя. Для себя. И вчера хотела: в макияже лечь спать, чтобы эта моська вся размазанная проснулась. Так и случилось. Я — помада такая, цаца, сама кайфанула от себя, а ему не дала возможности. Мне не захотелось. Просто не захотелось. Он выключил мне эту историю. Теперь как это открыть обратно — я не знаю. То есть нужно ли вообще?

— А что у вас дальше? — спрашивает Катя.

— У нас на 25‑е уже назначена свадьба, — вздыхаю и продолжаю я. — Вчера сидит за компьютером, музыка у меня на фортепиано останавливается. Он параллельно спрашивает: как включить колонку. Я подхожу, нажимаю у него на телефоне соединение. То есть я даже не подумала, что это зачем‑то для другого чего-то… Я человеку доверяю: просто попросил — я сделала.

Катя усмехается, а я продолжаю:

— Кать, ну если ты выходишь на здоровый уровень отношений, и тебе говорят: «Есть сто тысяч, перечисли мне, а ты - на родной», — тебе же не должно быть важно «зачем»? В здоровой семье это звучит так: «О'кей, если я в этом месте тебе доверяю». Ведь так? То есть, — уточняю я, — если я доверяю, я просто делаю, а не пытаюсь угадать хитрый план. И важно, чтобы это было взаимно.

— Алёна. Женщина не имеет права быть жертвой.

Я продолжаю не слушая Катю:

— В общем, представляешь, очередной раз музыка на фортепиано заканчивается, а я продолжаю ещё что‑то делать по дому… Слава не ждёт пока я снова пойду переключу на следующую композицию, а просто включает какую‑то свою музыку через колонку очень громко и грубо. Прям жесткач какой-то. И я стою вот так, в ахуе, и чувствую, как воздух застрял в груди, будто его оттуда выкачали.

Я вспоминаю:

— Я закончила дела и собиралась на обед с мамой, всё в том же состоянии... Уходя, спокойно сказала: «Пока». Чмокнула — и всё. Не подходила, не обнимала нежно, ничего не изъявила. Просто чмокнула и ушла. Потом поехала с мамой, пообедали, поболтали. Потом — педикюр, маникюр.

— И? — спрашивает Катя.

— И вечером я знаю, что он приедет, — говорю я. — А я не хочу, чтобы он приезжал. Понимаешь? Эта история с соцсетями и фортепиано меня убила.

Я разгоняюсь:

— Плюс стулья. Эти стулья. Встаю уже какое утро, блядь, я встаю, а он садится первым. И, блядь, жрёт. Просто сразу садится и ест, блядь, ёбаный в рот. Я в ахуе. Как можно, блядь, плюхнуться за стол, блядь, не подумав, где вообще жена? Ну как, Кать? Как будто он со мной специально проделывает этот весь жвах. Осознанно! Я не могу понять, зачем он это делает.

— И что ты с этим делаешь?

— Я же скажу «нет»! Мы же не дойдём до загса! — возмущаюсь я. — Зачем ты меня испытываешь…

Я вспоминаю:

— Он мне позавчера сказал такую фразу: «Ай‑ай‑ай, Алён, если ты будешь готова сказать «не», ну… Я вижу, что ты там что‑то чувствуешь. Не мучь меня и себя, просто скажи. Чтобы мы с тобой не игрались». То есть он прямо просит, чтобы я ему сказала нет на свадьбе или до. Так зачем? Я же так и сделаю. Зачем выводить на…

Я взгрустнула лицом и продолжаю:

— И вчера я попросила вечером: «Слав, пожалуйста…» — не «милый», не «дорогой», не «родной», не «солнышко», а просто: «Слав, пожалуйста, сегодня не приезжай. Доброго вечера». Написала ему такую эсэмэску часов в семь вечера.

— И? — спрашивает Катя.

— В целом я приехала домой и уже наслаждалась, — говорю я. — Он позвонил еще, я не взяла трубку. Не хотела вообще. Проявила абсолютное неуважение к нему, понимаю. Но я в таком состоянии — благодаря тому, что, блядь, доверилась полностью…. А он будто издевается.

Я криво улыбаюсь:

— Я не знаю, чему я тут улыбаюсь. «Я тебе обещаю, что это для меня что‑то значит». Мне всю жизнь что‑то обещали. Я знаю, что, блядь, никто ничего не выполняет толком. Зачем я верю?

У меня сегодня на сотой странице книги, которую ты мне дала читать, активировалось что-то.

Катя уточняет:

— У нас сколько сессий осталось?

— Пять, — отвечаю.

Она кивает:

— Хорошо.

— Кать, сейчас до конца сеанса время ещё есть если, дай мне какую-то «домашку» на неделю.

— Алёночка, читай книгу пока. Активнее.

Я вздыхаю:

— Я дочитала до середины.

— Мы же с тобой говорили, что в эдипальном комплексе, мужчина, среднестатистический, крайне ленив. И находится такой мужчина в архетипе быдла.

Я вскидываю брови.

— Смотри, — продолжает она. — Сидит в соцсетях. Что-то смотрит не для того, чтобы развиваться, а чтобы хернёй страдать. Не ходит в театр, не идёт в творчество, не повышает свою культуру. Ходить в семейных трусах, демонстративно чесать задницу, инцестуозно пытаться «соблазнить» мать, дочь, когда пердишь за столом, рыгаешь, плюхаешься и начинаешь жрать первым — согласись, это уровень культуры.

Я морщусь:

— Это уровень культуры.

— А что у нас характерно для быдло? Отсутствие высокой социокультурной нормы. Когда мы говорим о культурном человеке, — продолжает Катя, — это человек, который не повышает голос без надобности, который не выйдет голышом в одних трусах и не сядет к столу первым, не пёрнет и не начнет жрать.

Она делает паузу:

— И я тебе больше скажу: вся эта история с социокультурной нормой в паре лежит в первую очередь на женщине.

— В смысле — на женщине? — спрашиваю я.

— В том смысле, — отвечает Катя, — что ты задаёшь планку.

— Кать, я не могу проявляться, если рядом со мной сидит мужик в семейных трусах, пердящий за столом. Я ему это и пыталась объяснить: «блядь, что ты делаешь? Что ты, блядь, делаешь?» Я стою возле этого стула и не понимаю. Даю ему возможность закрыть вопрос, а он его просто не закрывает. Как будто не видит.

— Алёночка, ты сейчас начала тараторить и это опять про высокий уровень напряжения. Когда тебе хочется всё «доказать, объяснить», а тело уже не хочет ничего делать в его сторону.

Я выдыхаю:

— Я больше не хочу ему писать.

— Просто подыши, — спокойно говорит Катя. — Сейчас ничего не надо делать. Не надо туда дергаться. Через пятнадцать минут у нас закончиться сессия, и уровень адреналина подойдёт к норме. Дыши.

Уровень социокультурной нормы в первую очередь лежит на женщине. Твоя задача — отстроить личные границы так, чтобы мужчина понял: если он с нечищеными зубами, в пердячих семейных трусах спускается к столу и начинает жрать, рядом с ним сможет сосуществовать лишь его подобие.

Я молчу.

— Первое, что должна сделать женщина, если мужчина себя так ведёт, — продолжает Катя, — это покинуть пространство. А поскольку это твой дом, ты должна явно и чётко проговорить: недопустимо, что ты, мой дорогой, приходишь и садишься за стол — голый, пердящий, неумытый, нечесаный — и начинаешь жрать. Если он говорит: «Мне похуй, я так привык», а ты отвечаешь: «Ну ладно, ты так привык, давай так жить», — ты значит этому, целиком и полностью даешь добро. Жди, когда тебе сядут и насрут на голову.

От неудобства «Добро пожаловать в свою реальность», я сморщилась всей сутью.

— Алёночка, если ты «ртом в ухо» говоришь: «Мне это не нравится», — продолжает Катя, — а он продолжает так делать, надо делать выводы. Выводы о том, что человек не готов вместе с тобой меняться и расти.

Человек, который после работы идёт в душ, садится за книгу, планирует, развивает себя — это человек с будущим. Человек, который конвертит диван в могилу и смотрит соцсети, — это быдло. Это ленивый человек. У него будущего нет. Там всегда разложение, лень, мелкодушие, деградация. И ты сейчас своими глазами это увидела.

Славик звонит и я сбрасываю.

— Слава звонил. Господи… Кать. Он вчера… я его целую, а он говорит: «Алён, я чувствую, что ты со мной прощаешься».

Я выдыхаю:

— Я реально как будто готова сказать «нет» и не могу себе в чём‑то признаться. Или наоборот — не понимаю. Сейчас ещё какая‑то ситуация случилась, где я такая: «Так, подожди. Да или нет всё‑таки? Вот этому точно нет. Вот этому точно нет».

— Алёночка, подыши. Спокойно.

— Кать, ну тогда мне просто разорвать всё это надо. Просто разорвать.

— Алёночка, дыши. Тон в отношениях задает женщина. Правильно?

— Да.

— Да. Женщина, да, — говорит Катя. — А ты что делаешь уже, Алён?

— Выпрягаю обратно коня.

— Женщина отдаёт себя живьём, а потом сбегает? Помнишь: а отношения у нас важны не для вот этого бычьего кайфа, сумасшедшей любви и схождения с ума. В какие бы отношения ты ни зашла, — отвечает Катя, — там придётся работать. Твоя задача сейчас — донести до человека. Если ты несколько раз доносишь, пробуешь, а изменений нет — вот тогда мы можем говорить о том, чтобы идти по своему высокому социокультурному уровню уже без него.

Катя пододвигает телефон:

— Это история внутреннего конфликта. Посмотри на экранчик. Это когда женщина не «расплавляется», не превращается в желе, а всё своё окружение держит в неком кулаке, в форме. В первую очередь так надо держать кого?

— Себя, — тихо говорю я.

— Да, — кивает Катя. — По отношению к мужчине ты не имеешь права падать в связку «любовь и ненависть». Чувствовать можешь хоть жёсткую ненависть, но не имеешь права в неё проваливаться. Не имеешь права то нестись с «я тебя люблю», то тут же падать в «я тебя ненавижу».

Границы возвращаем: я несу ответственность за чувства, мысли, действия и поступки только одного человека — себя. Ты в контакте с собой.

Когда что‑то происходит не по‑твоему, смотри: у нас есть реальность. У нарцисса одна из центральных ведущих защит — идеализация и обесценивание. «Я королева — я говно, я говно — я королева». Раздувание пузыря иллюзии и потом обесценивание.

Она продолжает:

— «А, ну раз не так, как я придумала, — значит, нахуй всё». Это про идеализацию того, как «должно быть». «Отлично, а ну‑ка снимем розовые очки». То есть твои фантазии, иллюзии, которые ты пытаешься натянуть на человека и реальность, рушатся.

Что происходит дальше? — спрашивает Катя. — Реакция. Несоответствие и разбитые ожидания. «Я себе нафантазировала и напридумывала, ожидала вот это, а получила реальность». Что я здесь делаю? Я не хочу воспринимать что, Алёночка?

— Реальность.

— И я убегаю от реальности. Да, Алён. Смотри.

Я вспоминаю про фортепиано и соцсети.

— Я в этот момент убежать хотела, — говорю. — Сжалась в кулачок, меня затрясло.

— То есть ты разозлилась, тебя затрясло, — подытоживает Катя. — Ты была в контакте с собой, но не выдержала. Не выдержала — поплыла.

— А в чём смысл был оставаться и играть? — пожимаю плечами.

— Наша задача — не только убежать, а ещё и переварить. Прожить это в контакте со своими эмоциями. Берем ложкой реальность, кладем в рот и пережевываем, проглатываем, а потом задача переварить, то есть выдержать себя в контакте со своими эмоциями. Помнишь, я говорила в начале, что самая сложная эмоция к проживанию — когда твои ожидания не совпали с реальностью? Это и есть фрустрация. Она самая трудная к выдерживанию. Когда твои ожидания не совпали с реальностью, ты в этот момент испытывала невероятную фрустрацию.

— Угу, — киваю.

— В этот момент поднимается твоя травма отверженности, — акцентирует Катя. — Смотри ещё раз материал про нарциссическую жертву.

— Помню, — вздыхаю.

— Схема такая: «Если он со мной вот так, значит, я не о'кей. Значит, меня не любят. Значит, я не нужна, я кусок говна. Ну и пошёл он нахер», — уже медленнее проговаривает Катя. — И дальше — качели.

Она поясняет:

— Эти качели всегда затягивают туда ещё и партнёра. А наша задача — быть ровной, насколько позволяет степень внутреннего конфликта между семью архетипами и глубина травмы.

— Мои границы, — говорю. — О том, что я задержала то, что хотела сказать. Я сразу хотела сказать: «Почему ты сел? Что ты сидишь? Подожди, а что ты ешь?» Хотела сразу сказать. Но я спокойно сказала: «Слав, дай мне стул».

Катя кивает:

— Посмотри в следующий раз: даст ли он тебе стул?

— Он дал, — отвечаю. — И продолжил есть. Ну то есть, блядь, для него это просто… Я не понимаю, он какое‑то раздвоение у меня вызывает.

Я вспоминаю:

— Мы как‑то в магазине были… детали уже забыты… откуда разговор, но…

Катя перебивает мягко:

— У людей с травмой могут триггерить такие вещи, которые другие даже не замечают. Для кого‑то — ерунда, а для кого‑то — конец света. Потому что раньше кто‑то уже так делал. Есть неприятный опыт.

— Папа, — тихо говорю я. — Славик как‑то сказал мне фразу: «Я для тебя и папа, и брат». Я такая думаю: «А муж где?» Зачем мне папа? Зачем мне брат? Они у меня и так были и есть, кто‑то жив, кого‑то уже нет. Зачем мне ты в этих ролях? Я ему это не сказала. Мне нужен один — муж.

— Алёночка, это в полном разгаре эдипов конфликт. Он может быть для тебя только мужем. Все моменты, которые ты осознаешь в терапии, старайся какое‑то время держать внутри, прежде чем обсуждать с ним. То есть если ты что‑то увидела, это не повод бежать и резать человека по живому.

Катя поясняет:

— Вообще, когда мы идём в терапию, я прошу: возьмите тайм‑аут на то время, пока вы её проходите. Не бегайте к родственникам, не травмируйте их своими инсайтами.

Она переводит:

— Сейчас у нас урок про границы и травму: оставаться в контакте с собой.

— Можно я ещё историю расскажу? — спрашиваю я. — Про «в контакте с собой и продолжать».

— Расскажи, — кивает Катя.

— Буквально позавчера, — начинаю я, — я хожу на пробежку. Слава говорит: «Не исключай меня, я тоже попробую. Хочу». Я говорю: «Не надо, не обязательно». Он: «Но я тоже попробую, не исключай меня».

Я продолжаю:

— Мы поехали с мамой и с собаками, он тоже поехал. Он там кайфанул, я побегала как всегда, внимания особо не обращала. Мама в своем темпе, он в своем.

— Он с тобой бежал? — уточняет Катя.

— Нет, — говорю. — Он сам. Я убежала — и убежала. У меня свой темп. Попутчиков я не беру. У мамы свой темп — она пешком, я бегом с собаками, а он сам: где‑то прошёлся, где‑то пробежался, в своем кайфе.

Я замешкалась, но говорю дальше:

— И вот, мы приезжаем в магазин, надо купить ему какие‑то тапочки. Он сам не покупает и давно мне об этом говорит. Всё время: «Ну что ты до сих пор не купила?» Я: «Да нет, не купила». — «Ты же специально это делаешь». — «Нет, не специально, мне реально пока похер. Я не могу бежать тебе тапочки покупать, мне пока похер. Я не понимаю, что вообще происходит. Какие, на хер, тапочки в моём доме, блядь, твои?»

Я смотрю на Катю:

— Ты по факту еще ни хуя не сделал, кроме того, что выдрочил уже весь мой мир. Да, ты каждый день ездишь. Но я прошу этого не делать. Ну и зачем? Да, ты один раз десятку положил, второй — пятёрку, ещё пятёрку. Но это нихуя. Я бы уже давно эти деньги заработала.

Я выдыхаю:

— Я в данный момент отдаю сюда, в нас, время и чувствую только регресс. Больше ничего. Я чувствую, что выхожу замуж и не понимаю, куда я выхожу замуж, что там будет, куда я вообще иду.

— Алёночка, ты строишь что?

— Свою жизнь, свою иллюзию.

— Своё «будущее». Алёна, женщина не имеет права бесконтрольно падать в связку «любовь и ненависть». Ты можешь чувствовать, но ты не имеешь права строить будущее только на этом. Сейчас ты не можешь сказать: «Я строю свое будущее максимально адекватно, с трезвым расчётом».

— Не могу.

— Алёна, трезво, грамотно и с глубоким расчетом мы строим отношения. Посмотри, что происходит: он уже живёт на твоей территории. Он просто к тебе ездит. И мы уже говорим о том, что начались нарциссические качели ты готова прыгнуть хрен знает куда.

— Я не знаю, как мы будем жить, — говорю я. — Да, я рискую собой.

— И можешь стать жертвой, Алёна, — спокойно отвечает Катя. — Расчетливо мы подходим к любым отношениям. Там, где ты «уходишь с человеком», который тебя не видит, у вас уже совместная качка по волнам океана.

— Да, — тихо говорю я.

— Очень важно сейчас притормозить, — продолжает она. — То, что ты делаешь, как быстро выходишь замуж, как принимаешь человека за несколько недель — говорит о твоём невероятном фоновом уровне тревоги.

— Да, — киваю. — Ты права. Я всё услышала.

— Давай про магазин, — говорит Катя.

— Да! И мы заходим в магазин, — всколыхнулась я. — Вот эта его история: то открывает мне двери, то нет. То помогает мне присесть за стол, то нет. Я говорю: «Слав, тебе надо определиться. Ты либо всегда мне открываешь дверь везде, без исключения, либо нигде не открываешь, без исключения. Либо ты везде двигаешь мне стул, либо нигде этого не делаешь. Тебе нужно выбрать».

— И? — спрашивает Катя.

— Дальше мы это как‑то быстренько замяли, — говорю я. — Но на следующее утро он меня качнул ещё сильнее. Вечером он сотворил жесть с фортепиано и музыкой, а утром снова сам сел за стол и начал драть еду.

Я сжимаю губы:

— Я смотрю и думаю: «Так, значит, ты вот это выбрал. А я выбрала другое. Я тебя в первый день выбрала, когда ты мне везде всё открыл и показал, что «будет вот так». Почему сейчас по‑другому то?»

Катя молчит, даёт мне выговориться.

— Это же не про один день сладкой жизни, — возмущаюсь я. — Это элементарные вещи: ты открываешь дверь своей женщине всегда или никогда! Всё.

Я пожимаю плечами:

— Мужчина, если он открывает дверь в первый день, этим как бы говорит: «Я так делаю всегда».

Я усмехаюсь:

— Я просто с таким не сталкивалась. Для меня это жопа. Мне всегда открывали дверь и в машину и… да везде. Никто без меня не жрал никогда. Мужчина не садился, блядь, пока я не сяду.

Катя смотрит внимательно.

— Либо друг, либо враг, либо игрушка, — горько добавляю я.

— Алёночка, возвращаемся в реальный мир. Я понимаю, что тебе очень не нравится «фиолетовый цвет» этой реальности и ее формы. Но реальность такова. То, что ты сейчас испытываешь, — это про то, насколько тебе не нравится видеть реальную картинку.

Она делает паузу:

— Человек зачастую опасается встречи с собой, страшась увидеть свою жизнь и своё окружение трезво. Потому что, когда начинаем видеть себя и своё окружение, понимаем: мы не просто «в опасности», мы начинаем осознавать, что такое деградация.

Мужчина… у него, часто, нет даже представления о «будущем». Среднестатистический мужчина ленив и даже наличие ребетёночка, который им и наёбан, вовсе не говорит, что он когда-то захочет содержать его или мать ребёночка. У мужчины детей нет. Дети есть только у женщины. И если сейчас уже так, то как будет дальше?

Я криво улыбаюсь:

— Заработок, кстати, тоже сейчас весь на мне.

— Вот, — кивает Катя. — Это всё уже тебя «разбамбливает». Ты уже видишь. И пойми: большинство мужчин, за редким исключением, будут плюс‑минус такими. И от того, насколько ты позволишь ему вот так к тебе присесть — сначала сюда, — Катя хлопает себя по плечам. — Потом вот сюда, — показывает на голову и продолжает, — так и будет.

Она подчеркивает:

— Ты уже сейчас предоставляешь ему своё пространство, свое обслуживание. Вопрос: вообще что это за человек в твоей жизни? Зачем мужчина женщину обманывает? Что ему от неё нужно получить? Секс и бытовое…?

— Обслуживание.

— Алёночка, сейчас время, когда важно включиться максимально трезво во все происходящее. Понять, что это за человек.

Там, где ты испытываешь «любовь и ненависть», тебя выносит в эмоции. Ты приходишь, контейнируешь это в терапии, проговариваешь, проживаешь — и можешь войти с ними в контакт. А если не можешь проживать, ты будешь их либо выплевывать, либо пережевывать.

— Знаешь, чего я хочу? — говорю я. — Я хочу взять с ним дистанцию.

Я выдыхаю:

— Сейчас он каждый день приезжает и с первого дня спит у меня, хотя я против. Со словами: «А как по‑другому?» В смысле? — почти прикрикиваю я. — Уже какая‑то гражданская семья началась! Почему, блядь, он завтракает у меня и спит у меня? Почему? Как это произошло? Он может просто приезжать и общаться со мной. Как так получилось, что мы так быстро уже вместе, да ещё и свадьба на носу?

— Алёночка, давай так: возьми домашнее задание — прочитать половину книги про нарциссическую жертву. Ты должна знать, как «Отче наш».

— Кать, я дочитала книгу до середины. Дочитаю до конца, и первую, и вторую про нарциссическую травму. Поняла.

— Алёночка, когда мы говорим про нарциссическую травму, что у нас есть?

— Не знаю, Кать. Что?

— Несколько способов реагирования: «бей», «беги», «замри».

Я улыбаюсь и говорю:

— И «бей еще раз».

— В целом все три — не самые здоровые.

Катя кивает:

— Нормальная позиция сейчас — здесь, — говорит она. — Граница. «Ты можешь приезжать, мы проводим время, но спишь ты у себя».

— Я хочу ему так и сказать, — говорю я. — Мне пофиг, что ему ездить неудобно. Можно приехать, пообщаться со мной и уехать. Завтра — тоже можно приехать и провести время. Но я не готова, чтобы кто‑то жил у меня и ложился со мной спать на таких скользких условиях.

— Алёночка, помнишь про «бей», «беги», «замри»? Это оно и есть. Что делаешь ты? Ты убегаешь и…

— Что?

— Замираешь. А когда мы говорим о «бей», — это когда люди сначала устраивают скандал, то есть агрессивно нападают, а потом убегают и замирают. А бывает и наоборот: человек сначала замирает, потом убегает, а потом возвращается и бьёт.

— То есть нормально вдруг взять дистанцию?

— Алёночка, а нормально выйти замуж через несколько недель знакомства только потому, что твоему будущему мужу показалось, будто нужно сделать это как можно быстрее — взять тебя в охапку, пока, не дай Бог, ты не сбежишь?

Я опустила глаза вниз, будто почувствовала глубокое смятение и вину перед самой собой. Но почти сразу этому чувству на смену пришло другое: я ощутила, как во мне поднимается злость, и не стала её сдерживать.

— Я хочу сказать Славе: как так получилось, что ты периодически король и периодически говно? Тогда я, получается, периодически королева и периодически говно. Что за качели? Я их вижу. Я не хочу в этом быть, я не готова. Если это твоя история — прорабатывай её с психотерапевтом. Иди, работай с собой, а не туси у меня глупо занимая моё пространство.