Наследие разбитых зеркал

– Разве ты ещё не догадалась, глупенькая? Я – то, что осталось от тебя.

И исчезло, оставив после себя лишь капли обычной воды.

Встреча с зеркальным двойником.

У ручья.

Ночью её разбудил звон – серебряный колокольчик, добытый в прошлом месяце в храме Забытых Богов, дрожал на шнурке, будто предупреждая об опасности.

За деревней, у Чёрного ручья (местные обходили это место стороной даже днём), стоял Он.

Не Лэй Цю. Не её лис.

Существо было слишком совершенным, чтобы быть настоящим. Его шерсть переливалась, как жидкий металл, каждый волосок будто выточен из серебра. Глаза… Глаз не было. Лишь две впадины, наполненные мерцающими точками – будто кто-то заточил в череп кусочек звёздного неба.

– Он гниёт в тебе, – голос звучал как шорох шёлка по лезвию, – как перезрелый плод личи в бочке мёда. Ты чувствуешь, как его сущность киснет в твоей крови?

Ань Ду сжала кулаки, чувствуя, как шрамы на груди напоминают о себе жгучей болью.

Правда-ложь

– Где он? Где Лэй Цю?

Существо засмеялось – звук напоминал треск ломающихся сосулек.

– Ты носишь его имя, как дешёвую шаль, купленную на базаре. Разве достойна тень хранить свет?

Его слова обжигали. Буквально – шрамы на её груди вспыхнули синим пламенем, выжигая на коже новые узоры.

Когда она, превозмогая боль, протянула руку, чтобы схватить лживое создание, оно рассыпалось на тысячи серебристых блёсток.

Лунный свет, упавший на её ладонь, оставил на коже волдыри.

Диалоги с осколком души.

Зеркальная комната.

Той же ночью сон принёс её в бесконечный зал. Стены, пол, потолок – всё состояло из зеркал, в каждом из которых был свой Лэй Цю.

Ребёнок лет шести, с двумя золотыми глазами (ещё не знавший потери). Он строил домик из костей:

– Я боялся темноты, – признался он, не поднимая глаз от своей жуткой постройки. – Теперь я стал ею.

Юноша лет шестнадцати, с мечом в дрожащих руках. Его лицо искажала ярость:

– Они сделали это с нами! – кричал он, бьющий кулаками по стеклу. – Разорвали пополам, как ветхую ткань!

Воин в доспехах из лисьей шкуры. Молчал. Лишь смотрел на неё взглядом, в котором читалась вся боль мира.

Последний вопрос

Ань Ду прижала ладонь к холодному стеклу:

– Как мне собрать тебя?

Воин покачал головой, но ребёнок ответил за него, поднимая к ней лицо с бездонными глазами:

– Мы никогда не были целым. Ты – лишь сосуд. Он – лишь меч.

Зеркало треснуло, разрезая её ладонь. Кровь, смешавшись с осколками, нарисовала на полу знакомый узор – печать их разделения.

Глава 2: Танцующая с тенями

Битва с демоном-марионеткой.

Заброшенный театр теней.

Ань Ду стояла перед полуразрушенным зданием, когда-то известным как Театр Лунных Кукол. Его фасад, некогда украшенный изысканной резьбой, теперь походил на обглоданный временем скелет. Выцветшие фрески изображали девятихвостых лис – их глаза, когда-то сверкавшие сусальным золотом, теперь были выщерблены, будто кто-то методично выковыривал их ножом. Резные деревянные колонны, некогда поддерживавшие крышу с изогнутыми, как когти, карнизами, теперь скрипели под тяжестью чёрных лент – скрученных, словно петли, знак того, что это место проклято.

Воздух здесь был густым, пропитанным запахами, от которых щекотало в носу и сводило скулы:

Старых чернил – тех самых, что использовались для росписи кукольных лиц, теперь прогоркших, с металлическим привкусом на языке.

Плесени – не просто сырости, а чего-то живого, ползучего, разъедающего деревянные механизмы сцены, оставляющего на них жёлтые, словно гнойные, разводы.

Горького миндаля – последнее, что чувствовали жертвы, прежде чем их голоса становились частью театра.

Дверь, покосившаяся на одной петле, скрипнула, открываясь сама собой. Не ветер её пошевелил – скорее, само здание вздохнуло, втягивая Ань Ду внутрь.

Кукловод без нитей.

Внутри театра царила темнота, но глаза Ань Ду быстро привыкли. Свет, бледный и жидкий, просачивался сквозь дыры в крыше, ложась на пол серебристыми пятнами, будто кто-то рассыпал рыбью чешую.

Она разглядела:

– Сотни кукол, подвешенных к потолку на тонких, почти невидимых нитях. Их тела – деревянные, тряпичные, даже фарфоровые – были неестественно гибкими, словно у них не было костей. Но самое страшное – у каждой отсутствовали глаза. Пустые глазницы, аккуратно вынутые, смотрели вниз, следя за каждым её шагом.

– Сцену, покрытую слоем серебристой пыли. Позже Ань Ду поймёт – это не пыль, а пепел. Человеческий. Он хрустел под её подошвами, будто снег в лютый мороз.

– Главную марионетку в человеческий рост, восседающую на троне из костей. Не просто костей – черепов, аккуратно уложенных в пирамиду. Их глазницы были заполнены чёрным воском, из которого торчали фитили. Но они не горели.

Когда Ань Ду шагнула внутрь, куклы повернули головы синхронно. Не со скрипом, а с тихим шуршанием, будто кто-то провёл пальцами по шёлку.

– "Мы ждали тебя, носительница шрамов" – заговорила марионетка на троне.

Её голос был сплетён из множества других:

Детский смех, но искажённый, будто ребёнка душат.

Стариковский шёпот, ползучий, как черви под кожей.

Звериный рык, но не яростный – страдающий, будто зверя живьём сдирают.

Анатомия кошмара.

При ближайшем рассмотрении существо оказалось ещё отвратительнее.

Голова – керамическая маска старой женщины, треснувшая по левой щеке. Но когда марионетка заговорила, Ань Ду увидела – под маской шевелятся настоящие зубы, желтоватые, с чёрными дырами прогнивших корней.

Туловище – соткано из страниц священных книг, исписанных кровью. Не чернилами – именно кровью, которая до сих пор не высохла, проступая сквозь бумагу, как свежие раны.

Руки – десять пальцев, и каждый принадлежал разному человеку. Одни – детские, пухлые, с обгрызенными ногтями. Другие – старческие, с коричневыми пятнами и дрожащими венами. Они шевелились независимо друг от друга, будто у марионетки под кожей копошились отдельные существа.

Ноги – козлиные копыта, обёрнутые погребальными лентами. Те самые, что висели на колоннах у входа.

Но самое страшное было в груди, где должно биться сердце.

Там, за рёбрами из пожелтевших свитков, мерцал серебряный колокольчик.

Он не звенел.

Он пульсировал, как орган, подающий признаки жизни.

Танец смерти

Битва началась с тишины.

Марионетка взмахнула рукой – и театр ожил.

Пол превратился в липкую паутину. Не метафорически – он буквально стал тягучим, как смола. Каждый шаг Ань Ду сопровождался противным чмокающим звуком, будто она ступала по внутренностям какого-то гигантского существа.

Куклы на потолке зашевелились. Их пустые глазницы наполнились чёрными змеями – тонкими, как шнурки, с глазами-бусинами, сверкающими в темноте. Они шипели, но не по-змеиному – звук был слишком человеческим, будто кто-то шептал проклятия на незнакомом языке.

Изо рта существа вырвался рой бумажных бабочек. Их крылья были исписаны именами – жертв, зрителей, возможно даже прежних хозяев театра. Когда одна из них коснулась лица Ань Ду, на коже остался крошечный ожог в форме иероглифа.

Ань Ду вытащила нож – лезвие, закалённое в её собственной крови. Оно было тёплым, будто только что вынуто из печи.

Слабое место.

В разгар битвы она заметила странность:

Колокольчик звенел каждый раз, когда марионетка атаковала. Но звук был не слышен – Ань Ду чувствовала его вибрацию в костях, будто кто-то бил в колокол прямо у неё в черепе.

Звуковые волны оставляли в воздухе кровавые следы – невидимые нити, которые резали кожу, стоило лишь пошевелиться.

Тени в театре реагировали на этот звон – они дёргались, как куклы, будто невидимый кукловод дёргал за их невидимые нити.

Когда Ань Ду, пересилив боль, пронзила колокольчик – марионетка взвыла.

Не просто закричала – её голос рассыпался на сотни других, будто хор внезапно оборвали ножом.

Она начала распадаться:

Сначала отпали чужие пальцы – они задергались на полу, как пауки, прежде чем истлеть в облаках чёрного дыма.

Затем раскололась керамическая маска – под ней не было лица. Только пустота, и в ней – отражение самой Ань Ду, но с глазами, полными чернильной тьмы.

Наконец, рассыпались страницы тела, обнажив колокольчик.

Он упал в её ладонь.

Ледяным.

Но чистым.

И в тот момент, когда пальцы сомкнулись вокруг него, Ань Ду услышала шёпот – не в ушах, а прямо в шрамах на её шее.

"Теперь ты часть представления."

Обретение реликвии.

Очищение артефакта.

За обвалившейся стеной театра, в чаще бузины, скрывался забытый родник. Его вода, обычно кристально чистая в этих местах, здесь была мутной и тягучей, словно смешанной с пеплом. Ань Ду опустилась на колени, чувствуя, как холодная влага просачивается сквозь ткань её штанов, цепляясь за кожу липкой сыростью. Колокольчик в её руке пульсировал – слабо, как сердце умирающей птицы, его металл казался тёплым, почти живым.

Когда серебряный край коснулся воды:

Поверхность родника застыла на мгновение – абсолютно гладкая, как полированное зеркало.

Затем вскипела чёрным паром, который:

Завивался воронками, образуя лица – их черты скользили по её щекам, оставляя мурашки, будто кто-то провёл по коже пером изо льда.

Шипел, как раскалённое железо в снегу – жар обжигал ладони, а в воздухе запахло гарью и горелым миндалем.

Оставлял на коже ожоги в форме древних рун – они не болели, но чесались, будто под кожей шевелились чужие слова.

Из глубины всплыли семь теней – бледные, полупрозрачные фигуры женщин. Каждая:

Носила на шее шрамы, похожие на узоры Ань Ду, но выцветшие, будто стёртые временем. Когда они приближались, её собственные шрамы начинали ныть, будто в них вплетались невидимые нити.

Шептала что-то, прежде чем рассыпаться в лунном свете:

Первая (девушка в лохмотьях, с обожжёнными руками):

– "Он не совсем мёртв… ищи между…" – её голос утонул в хрипе, а пальцы, почти осязаемые, скользнули по запястью Ань Ду, оставив след, как от прикосновения крапивы.

Вторая (ребёнок с прозрачной кожей):

– "В лунных колодцах… под… под…" – её тень разорвалась, как паутина, и на мгновение Ань Ду почувствовала, будто что-то липкое и невесомое обволокло её лицо.

Третья (старуха с пустыми глазницами):

– "Твой Лэй Цю – лишь отражение… в первом зеркале…" – её дыхание пахло затхлостью древних страниц, а костлявые пальцы дрожали в воздухе, будто ощупывая невидимую нить.

Когда последняя тень исчезла, вода стала прозрачной, а колокольчик…

Изменил цвет с тускло-серого на жидкое серебро – теперь он был гладким, как отполированный лунным светом, и прилипал к ладони, будто не хотел отпускать.

Приобрёл едва заметную вибрацию – словно внутри что-то билось, и пульсация отдавалась в костях, как далёкий звон.

Потяжелел ровно настолько, чтобы это ощущалось – будто в нём теперь спала ещё одна душа.

Пробуждение памяти.

Ночью, когда Ань Ду дремала у потухающего костра, колокольчик зазвенел сам.

Не просто звук – вибрация прошла сквозь кости, вырвав её из сна, будто кто-то дёрнул за невидимую нить, пришитую к рёбрам.

Видение нахлынуло сразу:

Лэй Цю висел в паутине из лунных лучей – каждый луч был:

Тонким как бритва – они впивались в его плоть, и Ань Ду чувствовала, как её собственная кожа покрывается мурашками, будто кто-то проводит по ней лезвием.

Светился фосфоресцирующим синим – этот свет обжигал глаза, оставляя после картинки в виде мерцающих пятен.

Впивался в его кожу, оставляя кровавые росчерки – по её рукам пробежали те же линии, будто невидимый нож чертил по ней параллельные раны.

Его тело (уже почти человеческое, но ещё с лисьими чертами) было:

Опутано серебряными нитями, которые входили прямо в вены – они пульсировали, и Ань Ду ощущала, как её собственные сосуды отвечают той же дрожью.

Искривлено в неестественной позе – как у марионетки с перерезанными нитями – суставы хрустели, и она непроизвольно сжала кулаки, будто её мышцы повторяли его муку.

Глаза…

Это было хуже всего.

Его глаза стали:

Абсолютно чёрными – без белка, без радужки – и когда он посмотрел на неё, Ань Ду почувствовала, будто её собственные веки стали тяжелее, словно их заливают смолой.

Зеркальными – в них отражалось что-то огромное и многоногое, и от этого взгляда по спине побежали мурашки, будто по ней пробежали сотни лапок.

Мокрыми – но это были не слёзы, а чёрная смола – её запах, густой и сладковато-гнилостный, заполнил ноздри, вызывая тошноту.

И тогда голос (неизвестно, его или того, что отражалось в его глазах) прошептал прямо в её сознание:

– "Ищи того, кто помнит запах дождя на персиках… Он покажет тебе первое зеркало…"

Слова обожгли, будто раскалённые угли, впившиеся в мозг.

Видение рассыпалось, когда колокольчик упал на землю с глухим звоном, оставив её пальцы онемевшими, словно она держала лёд.

Свойства артефакта.

За следующую неделю Ань Ду узнала:

"Звенит только для неё"

Другие не слышат его, даже если приложить к уху – но когда она касалась его губами, металл отдавал медным привкусом, будто она лизала старую монету.

Животные (особенно птицы) реагируют – вороны замирали, а кошки прижимали уши и вылизывали лапы, будто счищая с них невидимую грязь.

"Отталкивает тени"

Ночью тени от костра не приближались ближе чем на три шага – если протянуть руку к их границе, пальцы немели, будто погружались в ледяную воду.

Если положить у изголовья – сны становились тихими (слишком тихими…), а утром язык прилипал к нёбу, словно она всю ночь молчала против воли.

"Нагревается, когда рядом ложь"

Когда старый торговец сказал "Этот чай – лучший в провинции", колокольчик обжёг ей грудь, оставив красный след, похожий на отпечаток пальца.

Когда она сама пробормотала "Я не боюсь", он зазвенел так, что кровь пошла из носа, а в ушах зашумело, будто в них насыпали песка.

Но самое странное…

Иногда, перед рассветом, он начинал вибрировать сам по себе – и тогда её шрамы начинали чесаться, будто под кожей шевелились чужие воспоминания.

Словно он не просто звал.

А отвечал на что-то, что звало его.

Глава 3: Новые намёки на прошлое

Заброшенный храм.

Холодный ливень хлестал по спине Ань Ду, пока она пробиралась через заросли чертополоха, впивающегося в одежду тысячами колючек. Каждая царапина на её руках пульсировала синью – шрамы реагировали на близость чего-то древнего.

Храм стоял на краю пропасти, его стены были покрыты мхом цвета окислившейся крови. Деревянные двери давно сгнили, оставив лишь зубастый проём, напоминающий раскрытую пасть. Над входом – выцветшая фреска: девятихвостая лиса, пожирающая луну.

Внутри пахло:

Сыростью – но не дождевой, а той, что скапливается в гробах.

Полынью – её горький аромат висел в воздухе, словно туман.

Персиками – сладкий, гнилостный запах, от которого сводило челюсти.

Посреди зала, на пьедестале из черепов, стоял каменный лис.

Десять минут правды.

Статуя была слишком совершенной, чтобы быть творением человеческих рук:

Каждый волосок в меху проработан с хирургической точностью.

Глаза – два чёрных обсидиана, в которых мерцали звёзды.

Девять хвостов опутали пьедестал, как живые.

Когда Ань Ду шагнула ближе, камень застонал.

Трещины поползли по статуе, и из разломов хлынула чёрная смола. Она стекала по черепам, складываясь в слова:

"Задай вопрос. У тебя есть десять минут, пока я не вернусь в камень."

Голос статуи был слишком человеческим для каменной глотки:

Первые три минуты – голос её матери (которую она не помнит)

Следующие три – шёпот Лэй Цю (каким он был до исчезновения)

Последние четыре – её собственный голос, но искажённый, будто звучащий из будущего.

Ань Ду сжала колокольчик. Вопрос вырвался сам:

"Почему я чувствую запах персиков?"

"Потому что ты уже вкусила плод. Потому что зеркало уже разбито. Потому что ты не спросила, что важнее."

Из пасти каменного лиса посыпались:

Высохшие косточки персиков (в каждой – крошечный червь, свёрнутый в иероглиф).

Клочья бумаги с обрывками детских стишков.

Видение пришло волной:

Дерево с плодами, похожими на законсервированные глаза.

Лэй Цю, стоящий по колено в воде – но его отражение не совпадает с оригиналом.

Руки (её руки?), сдирающие кожу с персика, чтобы обнажить зеркальную мякоть.

Когда последние секунды истекли, статуя скривилась в подобии улыбки:

"Ты спрашиваешь не о том, что было. Ты спрашиваешь о том, что сделаешь. Обсидиан не лжёт."

Горькое прощание.

Статуя начала рассыпаться, но не в прах – в:

Песок, который забивался в лёгкие.

Насекомых, уползающих в щели.

Свои собственные осколки.

Один осколок – кусочек обсидианового глаза – упал в ладонь Ань Ду.

Он:

Впился в кожу, оставив шрам в форме слезы.

Наполнил рот вкусом медового вина и крови.

Прошептал последнее предупреждение:

"Он разбил первое зеркало. Теперь очередь за тобой."

Когда Ань Ду вышла из храма, дождь прекратился.

Тайная гравировка.

На небе не было ни луны, ни звёзд – только абсолютная чернота, в которой что-то моргнуло девятью глазами. Колокольчик в её руках, обычно холодный, теперь излучал едва уловимое тепло – словно в нём дремало живое сердце. Повернув его под углом, она заметила нечто, чего раньше не видела.

Внутри колокольчика, там, где металл был тоньше всего, проступала гравировка.

Девять хвостов, переплетённых в изящный, почти гипнотический узор. Каждый завиток был вырезан с хирургической точностью, и если приглядеться, казалось, будто они шевелятся, словно живые. Когда свет падал под определённым углом, тени от гравировки складывались в морду лисы – её глаза, пустые и бездонные, словно следили за Ань Ду.

Под увеличительным стеклом (которое она выменяла у слепого старика на рынке за пучок своих волос) проступала карта. Микроскопическая, но детализированная до безумия: крошечные леса, реки, выгравированные так тонко, что вода в них, казалось, течёт, если провести по ним пальцем. В центре – храм, которого Ань Ду не знала, но чьи очертания вызывали в груди тупую боль, будто кто-то копался в её воспоминаниях тупым ножом.

На ободке, почти стёршаяся от времени, была выцарапана фраза:

"Когда разобьётся последнее зеркало – освободится первый узор."

Буквы не были выгравированы – они будто выросли из металла, как шрамы. Когда Ань Ду провела по ним ногтем, из-под них выступила ржавчина, густая, как кровь.

Колокольчик зазвенел сам по себе – не громко, а словно эхо из очень далёкого места.

Изменения в теле.

С тех пор, как реликвия оказалась у неё, Ань Ду начала замечать странности.

Шрамы на правой руке превратились в карту.

Раньше это были просто белые линии – следы от когтей, ножей, может быть, зубов. Теперь же, при лунном свете, они светились – слабым, фосфоресцирующим синим.

Если присмотреться, линии складывались в очертания долины, окружённой горами. В центре – разлом, и от него, как щупальца, расходились другие шрамы.

Когда она прикасалась к ним колокольчиком, металл нагревался, а в ушах звучал шёпот – не язык людей, но что-то древнее, ползучее, будто слова произносились не голосом, а трением чешуи о камень.

Иногда, если надавить на определённый "участок" карты, из шрамов сочилась чёрная жидкость. Не кровь – что-то гуще, с запахом мокрого пергамента и полыни.

Тени стали кланяться ей по утрам.

Первые дни она думала, что это игра света.

Но однажды, проснувшись на рассвете, Ань Ду увидела:

Её собственная тень не совпадала с положением тела. Она стояла вертикально, будто Ань Ду уже встала, хотя та ещё лежала.

Когда она села, тень поклонилась – медленно, почти церемонно, как делают слуги перед господином.

В следующие дни другие тени начали повторять это:

Тень от дерева за окном склоняла "ветви".

Тень кувшина с водой качалась, будто в поклоне.

Даже тени птиц, пролетавших мимо, замедлялись, словно отдавая ей дань уважения.

Колокольчик в такие моменты вибрировал, будто смеялся.

Во сне она говорила на забытом языке.

Сны стали другими.

Она стояла в зале из зеркал, но её отражения не повторяли движений. Они смотрели на неё с любопытством, будто она была зверем в клетке.

Иногда она произносила слова, которых не знала: гортанные, шипящие, с рычащими "ррр" и щелчками. Проснувшись, её горло болело, будто она действительно кричала.

Однажды она увидела себя со стороны – стоящей на коленях перед огромной каменной лисицей. Её рот двигался, произнося что-то, а из глаз текли чёрные слёзы.

Но самое странное – Лэй Цю.

Он появлялся в её снах, но не приближался.

Стоял вдалеке, его силуэт расплывчатый, будто её память уже не могла удержать его черты.

Когда она звала его, он отворачивался.

В последний раз он прошептал что-то, но звук шёл с опозданием, как эхо:

"Тысяча зеркал – и в каждом ты теряешь часть себя."

Проснувшись, Ань Ду обнаружила, что держит колокольчик так крепко, что он оставил на ладони отпечаток – точный контур девятихвостой лисы.

Знаки в мире.

Изменения коснулись не только её.

Животные стали реагировать иначе:

Вороны садились кругами вокруг мест, где она спала, но не каркали – просто смотрели, склонив головы.

Кошки вылизывали её пальцы, будто пытаясь стереть с них невидимые знаки.

Предметы вели себя странно:

Зеркала запотевали, когда она проходила мимо, а в конденсате проступали те самые слова, что она говорила во сне.

Вода в ручьях на мгновение становилась чёрной, если она касалась её.

Но самое пугающее – она начала забывать.

Не события, а простые вещи:

Имя кузнеца, у которого чинила нож.

Что ела вчера.

Вместо этого в голове звучал звон колокольчика – и она понимала:

Что-то входило в неё.

Что-то – выходило.

И скоро граница между ними исчезнет.

Глава 4: Печать девяти хвостов. Собрание знаков

Сцена 1: Последний фрагмент карты

Путь к обсерватории.

Ветер на Молчаливых Скалах не свистел – он скрипел.

Как кости старика, перебираемые в пальцах невидимой руки, воздух терся о камни, издавая звук, от которого зубы сводило в оскале. Ань Ду шла вверх по тропе, которой не было – лишь хаотичные выступы скалы, случайно сложившиеся в подобие ступеней. Каждый камень под её ногами был украшен астрономическими символами, но не вырезанными – вросшими в породу, будто кто-то выжег их раскалённым перстом.

Она останавливалась, проводя пальцем по одному из знаков – созвездие Лисы, девять звёзд, соединённых кроваво-красной линией.

– "Ты близко", – прошептал колокольчик у неё на поясе.

Но голос был не его.

Вход в обсерваторию.

Когда-то здесь была дверь.

Теперь лишь арка из сломанных костей, сплетённых в подобие круга. Черепа вмурованы в камень глазницами наружу – их пустые взгляды провожали Ань Ду, когда она переступала порог.

Внутри пахло:

Пылью веков – не просто старой, а древней, той, что оседает только в местах, где время течёт иначе.

Горькой полынью – её запах обжигал ноздри, словно предупреждая: "Уйди".

Чем-то ещё… мёдом? Нет. Гниющими персиками.

Воздух был густым, вязким. Дышать приходилось через раз – лёгкие сопротивлялись, будто их наполняли не кислородом, а жидким серебром.

Центральный зал.

Лунный свет лился сквозь разбитый купол, рисуя на полу узоры из теней и света. Они шевелились.