Наследие разбитых зеркал

Книги, которых касался Призрак, начинали светиться в темноте холодным синим светом. Утром на их страницах находили следы – не отпечатки пальцев, а четкие отметины когтей. Страннее всего было то, что увидеть их могли только дети. Восьмилетний Сяо, самый младший ученик, однажды разрыдался, показывая на совершенно чистую страницу:

"Там следы! – всхлипывал он. – И они шевелятся!"

В саду, где раньше росли только скромные целебные травы, теперь цвели невиданные цветы. Их лепестки переливались серебром, а стебли были черными, как тушь. Старый садовник Чу сначала пытался выкорчевать их, но на следующее утро они вырастали снова. Когда один из учеников сорвал цветок, сад огласил крик – чистый, женский, полный такой боли, что у всех, кто его слышал, по спине побежали мурашки. Это был голос Ань Ду. С тех пор цветы не трогали, а сад стал запретным местом.

Слухи о паре.

В деревне у подножия горы, где располагалась Школа, рассказывали разные истории. Трактирщик Ли клялся, что видел их у лесного озера – девушку с зеркальными глазами, в которых отражалось не то, что перед ней, а какие-то другие места, другие времена. Рядом с ней шагал огромный лис, но когда он вставал на задние лапы, его движения были слишком человеческими.

"У него были руки, – шептал Ли, наливая посетителям вино. – Настоящие человеческие руки. Только… пальцы были слишком длинными."

Пастух Вэй рассказывал другую историю. Он встретил их на горной тропе – двух существ в рваных плащах. Когда они прошли мимо, Вэй заметил, что у обоих из-под одежды виднеются одинаковые шрамы – сложные узоры, будто выжженные на коже. В какой-то момент они остановились, и Вэй поклялся, что видел, как их силуэты слились в один на мгновение.

А старая вышивальщица Мэй утверждала, что видела лишь одного путника. В свете дня это была женщина с печальными глазами, но когда опускались сумерки, ее тень вела себя странно – разделялась, изгибалась, иногда казалось, что у нее несколько хвостов. А однажды, при лунном свете, Мэй увидела, как тень полностью отделилась от хозяйки и на мгновение стало ясно – это были двое.

Последний кадр.

В ночь, когда луна была особенно большой и кроваво-красной, сторож Школы увидел их на крыше главного здания. Две фигуры стояли спиной к луне, отбрасывая длинные тени.

Одна – человеческая, но что-то в ней было не так: пальцы казались слишком длинными, шея – слишком гибкой, осанка – слишком совершенной, чтобы принадлежать обычному человеку.

Вторая – звериная, но глаза… глаза были человеческими, и в них светился разум. Девять хвостов извивались за ее спиной, сливаясь с ночными тенями.

Сторож замер, чувствуя, как сердце бешено колотится в груди. В этот момент туча закрыла луну, и наступила мгновенная темнота. Когда свет вернулся, на крыше была только одна фигура. Или так казалось?

Из темноты донесся знакомый звук – звон колокольчика. Тот самый, что когда-то принадлежал Лэй Цю. Но как? Ведь колокольчик исчез вместе с Ань Ду в ту ночь, когда все и началось…

Последняя строка:

"Они идут. Их уже двое. Или всё ещё один?"

В Школе никто не решался произнести это вслух, но все чувствовали – что-то изменилось. Границы между мирами стали тоньше. В библиотеке по ночам слышался шепот, хотя там никого не было. В саду серебряные цветы поворачивались к луне, будто внимая какой-то неведомой музыке. А самые чуткие ученики иногда просыпались среди ночи от ощущения, что кто-то невидимый стоит у их кровати и смотрит золотыми глазами, полными древней, нечеловеческой печали…

Том 3: Зеркальная хроника: Путь сквозь пепел и лунный свет

Пролог: Тень, которая помнит

Сон приходил к Лэй Цю не как укрытие, а как ловушка. Он стоял в полной тишине, и эта тишина была гуще любого мрака, плотнее любой стены. Перед ним возвышалось зеркало – не просто стекло в раме, а бездна, заключенная в очертаниях двери. Его собственное отражение было смазано, неясно, будто набросанное водой на песке. Но в глубине, за слоями тумана и теней, проступал другой образ.

Ань Ду.

Не та, что шла сейчас рядом с ним, с глазами из жидкого серебра и кожей, испещренной светящимися шрамами. А та, что была до. Девочка с большими, полными страха и решимости глазами, с губами, сжатыми в упрямую ниточку, с пальцами, белыми от сжимания рукояти тренировочного меча. Она смотрела на него из зеркальной глади, и в ее взгляде не было узнавания – лишь бездонная печаль и вопрос, на который нет ответа.

Он потянулся к ней, но его рука – покрытая короткой темной шерстью, с когтями, впивающимися в собственную ладонь, – не могла пересечь барьер. Вместо этого из глубины зеркала послышался голос. Он был лишен тембра, пола, возраста; это был шепот самой вечности, скрежещущий, как песок по стеклу.

«Ты – осколок. Обломок разбитого сосуда. Отголосок песни, в которой забыли слова. Ты – не целое. Ты – память о боли, оброненная слеза, тень, отброшенная не тем светом».

Лис замер, и странное чувство – не боль, не страх, а горькое, острое понимание собственной ущербности – сжало его горло.

«Но помни, малый осколок, – продолжал шепот, и зеркальная гладь заколебалась, словно от жара. – Даже самый крошечный обломок может перерезать горло. Даже самая слабая тень способна скрыть целый мир. Ты – не он. Но ты – часть его. И этого… этого может быть достаточно, чтобы все разрушить. Или чтобы все собрать воедино».

Образ Ань Ду дрогнул и рассыпался на миллионы сверкающих точек, будто рой светлячков, унесенных внезапным ветром. Зеркало почернело, превратило вход в ничто.

Лис резко дернулся и проснулся.

Дыхание свистело в его груди, короткое и частое, больше звериное, чем человеческое. Он лежал на жестком полу полуразрушенного храма, подложив под голову свернутое вчетверо одеяние. Рядом, свернувшись калачиком, спала Ань Ду. Лунный свет, пробивавшийся сквозь дыру в кровле, ложился на ее лицо, и на миг ему показалось, что он видит ту самую девочку из сна – хрупкую, несломленную. Но потом ее веки дрогнули, и из-под ресниц пробился тусклый серебристый свет – холодный, отчужденный, напоминающий, что та девочка осталась далеко в прошлом.

Он сжал кулаки, пытаясь отогнать остатки сна, и замер, уставившись на свои руки.

Шерсть на них отступала, как вода на отливе. Когти втягивались, уступая место гладким, бледным ногтям. Кости перестраивались с тихим, но отчетливым хрустом, суставы вставали на место. Это было мучительно и прекрасно одновременно – чувствовать, как плоть подчиняется призрачной памяти, хранящейся где-то в глубине его существа. Вот они, пальцы Лэй Цю. Длинные, изящные, со старыми шрамами от клинка и тонкой паутиной прожилок под кожей. Руки, которые могли с одинаковой нежностью касаться лепестка цветка и наносить смертоносные удары.

Он повертел ими перед лицом, завороженный. Это длилось всего несколько мгновений. Потом из груди вырвался стон – не его, а чей-то чужой, полный боли и ярости. По коже пробежала судорога, и трансформация пошла вспять. Шерсть проросла снова, когти вылезли, сгибая и уродуя только что бывшие идеальными пальцы. Он сжал новые-старые звериные лапы, чувствуя, как острые когти впиваются в шершавую кожу подушечек.

Он снова был Лисом. Осколком. Тенью.

Но во рту остался горький привкус правды, а в памяти – отчетливый образ ее лица. И тихий, настойчивый шепот: «Даже осколки могут резать».

Он поднял взгляд на спящую Ань Ду. Что он мог дать ей? Только порез от своего острого края. Или… может быть, шанс собрать разбитое воедино?

Лис тихо заворчал, укладывая голову на лапы. Сон не зря показал ему ее прежней. Не чтобы напомнить, что утрачено. А чтобы напомнить, ради чего все это было.

Часть 1: Тени прошлого

Глава 1: Шепот в библиотеке

Возвращение в Школу Цзинь было похоже на попытку надеть давно забытую, ставшую чужой кожу. Камень стен, веками впитывавший тишину учений и отзвуки тренировочных боев, теперь казался немым и холодным. Воздух, некогда густой от ароматов сушеных трав, ладана и старой бумаги, отдавал затхлостью забвения и пылью, осевшей на свитках, которые давно никто не читал. Но главное изменение заключалось не в стенах, а во взглядах, что встречали их у высоких, некогда гостеприимных ворот.

Их встречали не как героев, не как блудных учеников, вернувшихся в лоно родных стен. Их встречали как призраков. Как нечто чужеродное, неправильное, нарушающее хрупкий, выстраданный порядок этого места.

Ань Ду шла первой. Ее шаги были бесшумны, словно не касались потрескавшегося каменного пола длинного коридора. Простое темное платье не могло скрыть странного свечения, исходившего от затейливых узоров на ее коже – шрамов, что больше походили на карты иных миров. Но больше всего пугали ее глаза. Они утратили все человеческое, превратившись в идеальные, отполированные зеркальные сферы. В них не было ни зрачков, ни белка, лишь холодное, бездушное серебро, в котором отражались скукожившиеся от страха фигурки учеников, их бледные лица, их широко раскрытые, полные ужаса глаза. Они шарахались от нее, прижимаясь к стенам, стараясь не встретиться с ней взглядом, словно боялись, что она увидит в них что-то такое, что сами они видеть не желали. Не было слышно даже шепота – лишь гнетущая, трусливая тишина, красноречивее любых криков.

А за ее спиной, сливаясь с глубокими тенями, что клубились в углах высокого сводчатого коридора, двигался Он. «Призрак с лисьим хвостом», как уже окрестили его за их спинами. Некоторые мельком видевшие его клялись, что хвостов было несколько – девять полупрозрачных, извивающихся словно самостоятельные существа теней, мелькавших за его спиной в такт шагам. Он шел, слегка сгорбившись, его полузвериная фигура – странный гибрид человека и лиса – была воплощением противоестественности в этих стенах, посвященных строгой человеческой магии и дисциплине. Из-под нависшего лба на окружающих смотрели два разных глаза: один – человеческий, карий, полный глухой, неосознанной тоски и обрывков воспоминаний, а другой – ярко-желтый, с вертикальным зрачком, бездушный, оценивающий, хищный.

Их проводили до покоев Старшего Наставника Ляо – одного из немногих, кто не бежал и не прятался. Его лицо было маской спокойствия, выточенной из старого дерева, но пальцы, сжимавшие рукава его потертого синего халата, были белы от напряжения.

– Библиотека открыта для тебя, Ань Ду, – произнес он, тщательно избегая смотреть на молчаливую фигуру за ее спиной. – Как и всегда. Ты… всегда была одной из самых прилежных. – Он запнулся, губы его подрагивали. – Но… – Наставник сделал паузу, подбирая слова, достаточно острые, чтобы выразить предостережение, и достаточно тупые, чтобы не ранить. – Убедись, что твой… спутник… ничего не тронет. Некоторые манускрипты крайне древние и чувствительны к посторонней, чужеродной энергии. Они могут… среагировать непредсказуемо.

«Спутник». Слово прозвучало так нелепо, будто они вернулись с беззаботной прогулки по окрестным холмам.

Библиотека Школы Цзинь встретила их знакомым, вечным запахом – смесью пыли, времени, высохших чернил и слабого, едва уловимого духа древней магии. Высокие, темные стеллажи из почти черного дерева уходили ввысь, теряясь в сумраке под сводами потолка. Они были заставлены свитками в шелковых футлярах, кожаными фолиантами с тиснеными золотом символами и бамбуковыми планками, связанными шелковой нитью. Здесь время текло иначе, замедляясь, становясь осязаемым, почти вязким.