Наследие разбитых зеркал

Не просто дрожали от ветра – ползли, как живые, сливаясь в единый рисунок:

Карту.

Но не ту, что искала Ань Ду.

Нет – это была карта её собственных шрамов, спроецированная на камень.

И тогда она увидела его.

Последний фрагмент.

Он лежал в центре зала – кусок кожи, натянутый на рамку из рёбер.

Детали:

Материал: Человеческая кожа. Но не высохшая – свежая, будто её только что сняли. При прикосновении она пульсировала, отвечая на ритм её сердца.

Рамка: Ребра, но не человеческие – слишком длинные, изогнутые, с зазубринами, как у хищника.

Запах: Медная сладость крови, смешанная с ароматом персикового дерева в цвету.

Когда она подняла фрагмент, стихи по краям зашевелились.

Буквы не просто дрожали – они извивались, как черви, перестраиваясь в новые строки:

"Девять хвостов, девять смертей,

Девять зеркал – и в каждом твой свет.

Но если разобьёшь последнее,

Узришь Первый Узор."

Три локации.

Когда Ань Ду прижала фрагмент к своим шрамам, кожа карты слилась с её кожей.

На мгновение она увидела:

1. Гора Вечного Шёпота

Очертания скалы, напоминающей раскрытую пасть.

На вершине – девятое зеркало, но оно не отражает – поглощает свет.

Ветер там не воет – он шепчет голосами тех, кто поднялся и не спустился.

2. Озеро Спящих Лиц

Вода чёрная, как чернила.

Лица под поверхностью не плавают – они прикованы, словно кто-то пригвоздил их ко дну.

Одно из них – Лэй Цю. Его глаза открыты.

3. Долина (зачёркнуто кровью)

Название стёрто, но если приглядеться – "Долина Первого Узора".

Кровь, которой замазано, свежая.

Когда Ань Ду коснулась этого места, кровь ожила и потянулась к её пальцам.

Ожог остался в виде иероглифа "ложь".

Реакция артефактов.

Колокольчик зазвенел.

Не просто загремел – вопль разорвал тишину, такой громкий, что:

Из носа Ань Ду хлынула кровь.

С потолка посыпались осколки звёзд (так называли себя астрономы – их мумии сидели в нишах, теперь рассыпались в прах).

Тени на стенах закричали.

Её шрамы вспыхнули синим.

Теперь они складывались в полную карту – маршрут к чему-то, что ждало её.

Но когда она посмотрела на третью локацию, что-то посмотрело в ответ.

Из зачёркнутого названия вытекло:

Слово.

Не звук – форма, идея, угроза. Оно обожгло её разум, оставив после себя только один образ:

Зеркало. Разбитое. И что-то вылезающее из осколков.

Последствия.

Когда Ань Ду вышла из обсерватории, ступени за ней рассыпались.

Не просто обрушились – испарились, будто их никогда не было.

В руке она сжимала последний фрагмент, но теперь он был холодным.

Как труп.

А где-то внизу, в долине, разбилось зеркало.

Она услышала этот звук.

И узнала его.

Это был первый шаг к возвращению Лэй Цю.

Или чего-то, что притворялось им.

Глава 5: Пророчество ведьмы

Дорога к хижине.

Тропа извивалась между деревьями, как змея, сбрасывающая кожу. Воздух густел с каждым шагом, наполняясь:

Запахом гниющей древесины – сладковатым и удушающим.

Звуками, которых не должно было быть – шёпотом листьев, складывающимся в знакомые голоса.

Ощущением пристального взгляда – будто сам лес следил за её продвижением.

Колокольчик на поясе Ань Ду не звенел – он вибрировал, словно предупреждая об опасности. Шрамы на её руках пульсировали в такт этому беззвучному гулу, вычерчивая на коже новые узоры.

Когда деревья расступились, перед ней открылась поляна, усеянная:

Костями птиц, аккуратно сложенными в круги.

Волосами (человеческими?), привязанными к ветвям, как дождевые струны.

Зеркальными осколками, воткнутыми в землю лезвиями вверх.

В центре этого безумия стояла хижина.

Стены были сплетены не из брёвен – из:

Рёбер (человеческих? звериных?), перевязанных сухожилиями.

Черепов, заполненных спутанными волосами вместо мозгов.

Досок, но на каждой – вырезанные имена (жертв? предшественников?)

Крыша представляла собой навес из высушенных ладоней, пальцы которых шевелились на ветру, словно что-то считая.

Дверь – единственная нормальная часть – была сделана из светлого дерева, с резной ручкой в форме лисы, кусающей свой хвост.

Когда Ань Ду подняла руку, чтобы постучать, дверь открылась сама.

Внутри хижины.

Воздух здесь был густым, как суп. Он пах:

Воском – но не свечным, а тем, что остаётся в ушах после долгого молчания.

Старыми книгами – точнее, их переплётами, сделанными из человеческой кожи.

Персиками – но не свежими, а теми, что забыли в банке на годы.

В центре комнаты сидела ведьма.

Внешность ведьмы.

Глаза: отсутствуют. На их месте – гладкая кожа, будто глазницы никогда не существовали.

Руки: слишком длинные, с суставами, которые гнулись не туда. На каждом пальце – кольцо из кости.

Одежда: сшита из лоскутов разных эпох – шёлк династии Мин соседствовал с современной джинсовой тканью.

Волосы: не серые, а прозрачные, словно стеклянные нити.

Перед ней горел огонь, но пламя не двигалось. Оно было застывшим, как в картине.

В её руках – кукла.

Кукла Лэй Цю.

Материал: его старая одежда, но пропитанная чем-то липким.

Глаза: осколки зеркала, в которых отражалось не лицо Ань Ду, а что-то другое.

Рот: нарисован кровью, но шевелился, когда ведьма говорила.

Кукла дышала.

– "Ты собрала все знаки," – сказала ведьма. Её голос не соответствовал движениям губ.

Ань Ду молчала.

– "Но знаешь ли ты, что с ними делать?"

Пауза.

– "Он вернётся не тем, кем был."

Кукла повернула голову. В её зеркальных глазах теперь отражалось:

Существо с девятью хвостами.

Пустота.

Сама Ань Ду, но с лисьими чертами

– "Прими его или убей. Третьего не дано."

Кукла рассыпалась в прах.

Из пепла поднялась тень:

Силуэт Лэй Цю, но:

Руки слишком длинные.

Рот растянут до ушей.

В груди – дыра, где должно быть сердце.

Тень заговорила, но звук шёл из стен хижины:

"Ты уже выбрала. Ты просто ещё не знаешь, что это значит."

Предзнаменования.

Тени исчезли – даже от Ань Ду.

Огонь погас, но стало не холодно – воздух стал вязким, как мёд.

Ведьма исчезла, оставив:

Следы когтей на полу.

Запах переспелых персиков.

Кукольный глаз (один из осколков зеркала).

Последствия.

Когда Ань Ду вышла из хижины:

Деревья вокруг сгнили за те несколько минут, что она была внутри.

Колокольчик теперь весил вдвое больше.

На её ладони остался след – будто кто-то вложил в неё раскалённую монету.

Глава 6: Возвращение

Граница миров: порог вечности

Земля здесь не просто заканчивалась – она растворялась, словно сахар в кипящем чае, уступая место чему-то иному, непостижимому.

Ландшафт трансформации

Почва под ногами была не землёй, а чем-то хрупким и зеркальным. Каждый шаг поднимал облако сверкающей пыли, которая оседала на кожу, превращаясь в тончайшие кристаллические узоры. Она въедалась под ногти, прорастая крошечными зеркальцами, и оставляла на коже кровавые росчерки, складывающиеся в предостерегающие иероглифы.

Над этим странным миром застыли девять лун – каждая в своей фазе, каждая со своей тайной.

Новая луна – чёрный диск, бездонный и пустой. Когда она нависала над головой, вены на руках Ань Ду темнели, будто наполняясь тенями.

Полумесяц – острый, как лезвие, направленное вниз. В его свете старые шрамы начинали пульсировать в такт невидимому сердцу.

Полная луна – окружённая кровавым ореолом. Когда на неё падал взгляд, в глазах Ань Ду вспыхивали золотые искры, чужие и холодные.

Воздух переливался, как ртуть в старинном термометре, густой и тяжёлый. Каждый вдох обжигал лёгкие вкусом расплавленного металла, а в груди шевелилось что-то живое – будто зеркальные черви ползали по дыхательным путям. Иногда сквозь этот металлический гул прорывался детский смех – чистый, звонкий и оттого ещё более жуткий.

Звуки здесь складывались в трёхслойную симфонию:

Фоновый шум – шёпот на мёртвом языке, звон разбитого хрусталя, шелест страниц невидимой книги.

Ритм – стук деревянных колотушек, отсчитывающих раз в девять секунд, и хруст ломающихся костей, совпадающий с ударами её сердца.

Тишина – не отсутствие звука, а нечто живое, пожирающее его. Волны безмолвия вытягивали воздух из лёгких, оставляя после себя вакуум, в котором звенели собственные мысли.

Зеркало между мирами: анатомия портала.

Оно стояло перед ней – огромное, треснувшее, не принадлежащее ни этому миру, ни иному.

Высота – ровно три и три десятых метра. Число повторялось в узорах трещин, будто кто-то намеренно вывел его с математической точностью.

Рама была сплетена из бедренных костей – девяносто девять жертв, девять раз по одиннадцать. Кишечные нити, всё ещё влажные, словно только что вынутые из тела, скрепляли конструкцию, а на них висели зубные подвески, звенящие при малейшей вибрации.

Трещины на стекле не были случайными. Каждая линия повторяла:

Основные шрамы на теле Ань Ду.

Изгибы рек в Долине Первого Узора.

Отражение Лэй Цю было многослойным, словно несколько образов наложились друг на друга:

Физический слой: контуры тела размыты, левая рука отсутствует, изо рта стекает чёрная жидкость.

Символический слой: в груди – пустота в форме колокольчика, волосы переплетены с корнями деревьев, а в глазах отражалась сама Ань Ду, но старше, измождённее, с золотыми зрачками.

Теневой слой: девять силуэтов разной прозрачности, каждый держал свою версию колокольчика. Крайний правый не отбрасывал тени.

Физические изменения Ань Ду.

Тело больше не подчинялось привычным законам.

Пальцы становились прозрачными, сквозь кожу просвечивали чёрные кости. Теперь она могла проходить сквозь некоторые материалы – дерево, шёлк, тени.

Голос звучал ниже, с эхом, и каждое произнесённое слово материализовалось: чёрные бабочки, осколки стекла, клубки волос.

Шрамы светились, узоры на них двигались, как живые. При соприкосновении с зеркалом они истекали чёрной кровью, издавали детский плач, проецировали чужие воспоминания.

Неочевидные изменения:

Один локон волос стал абсолютно белым.

Зрачки в сумерках сужались, как у кошки.

Тень иногда исчезала ровно на девять минут.

Монолог Лэй Цю: трёхголосый диалог.

Говорила не она. Говорили три голоса сразу:

Костный – исходил из её рук, грубый, с хрустящими согласными:

«Ты знаешь, что нужно сделать».

Колокольный – звучал из артефакта, мелодичный, с металлическим эхом:

«Разбей зеркало. Освободи меня».

Мысленный – беззвучный, прожигающий сознание:

«…стань мной».

С каждым словом её тень повторяла фразу с задержкой. На щеке появлялись царапины, складывающиеся в древние иероглифы. Воздух сгущался, становясь тягучим, как мёд.

Выбор:

Вариант 1: Разбить зеркало

Освободит Лэй Цю. но через трещины выйдет не только он.

В её сумке зашевелится кукла из хижины ведьмы.

Вариант 2: Уничтожить его

Сотрёт Лэй Цю из всех миров, но часть её души исчезнет вместе с ним.

Колокольчик расколется пополам.

Вариант 3: Войти в зеркало

Она найдёт Лэй Цю, но он станет кем-то другим.

Её шрамы оживут и сбегут с кожи.

Подготовка (выбор войти в зеркало):

Колокольчик раскалился докрасна, будто внутри него плавился свинец.

Шрамы отделились от кожи, повиснув в воздухе живой картой.

Зеркало заколебалось, поверхность стала жидкой, но не теряла формы.

Процесс входа:

Рука проникала в зеркало, и боль обжигала, как обморожение. Но за ней шла эйфория – волна эндорфинов, детские воспоминания, всплывающие перед глазами.

Тело растягивалось, меняясь:

Голова уменьшалась.

Позвоночник изгибался, как у змеи.

Стопы сливались в единую массу.

Полное погружение сопровождалось взрывом осколков, криком тысячи голосов и чёрным пламенем, вырвавшимся изнутри.

Последствия:

Левый глаз стал золотым.

На запястье появилась татуировка в виде узла.

Она начала понимать язык теней.

Видела отражения умерших.

Колокольчик врос в ладонь, а зеркальные осколки впитались в кожу.

Финал главы: рождение нового существа

Момент перехода:

Девять лун взорвались звёздным дождём.

Хижина ведьмы вспыхнула на горизонте.

Тень Ань Ду отделилась и поклонилась ей.

Первые слова в новом мире:

«Я —»

Предложение осталось незаконченным. Язык оказался слишком длинным.

Заключительный образ:

В разбитом зеркале осталось три отражения:

Слева – пустота.

Прямо – Лэй Цю.

Под углом – девятихвостая лиса.

Последняя строка:

Две половинки одного кошмара наконец встретились.

Глава 7: Неполное возвращение

Вихрь из зеркальной пыли исторг его в этот мир с мучительной неохотой, будто сама реальность сопротивлялась этому рождению. Зеркальные осколки, кружащиеся в воздухе, вдруг застыли – и между ними, в пустоте, где секунду назад ничего не было, возникла тень. Она дрожала, пульсировала, принимала форму… и наконец обрела плоть.

Лис.

Но не совсем лис.

Он встал на задние лапы с неестественной для зверя грацией, его человеческие руки – бледные, с длинными изящными пальцами – дрожали, цепляясь за воздух, будто боясь, что земля уйдет из-под ног. Когти на них были черными и острыми, как осколки обсидиана. Глаза… Боги, его глаза – это были ее глаза, точная копия. Золотые, с вертикальными зрачками, но в них не было той боли, что годами копилась в ее взгляде. Только вопрос. Вечный, мучительный, детский вопрос.

– Ань… Ду? – его голос сорвался с губ хриплым шепотом, будто эти связки не использовались веками. В нем слышались скрип ржавых петель, шелест старых страниц, звон разбитого стекла.

Он помнил. Но что именно? Обрывки. Осколки. Как те зеркала, что родили его.

Ее имя – оно вспыхивало в сознании, как молитва в устах фанатика. Единственная якорная точка в море забытья.

«Ань Ду. Ань Ду. Ань Ду», – он повторял его про себя, боясь, что если остановится – забудет снова.

Вкус ее крови – медный, горький, с привкусом чего-то древнего. Этот вкус жил на его языке, хотя он не мог вспомнить, когда пробовал ее кровь в последний раз. Или это была не ее кровь? Или не он ее пробовал?

Звук колокольчика – чистый, высокий, пронизывающий. Он знал этот звук лучше, чем собственное сердцебиение. Но откуда? Почему? Воспоминание ускользало, как рыба из рук.

Его тело было лживым, изменчивым, неверным.

Хвост – нет, хвосты. Их было девять, и каждый жил своей жизнью, будто обладал отдельным сознанием. Полупрозрачные, мерцающие, как отражение в туманном зеркале. Один обвивал ее запястье с нежностью влюбленного, другой лизал зеркальный пол, жадно впитывая отражения, третий кусал воздух, пробуя его на вкус. Иногда они дрались между собой, шипя и ворча, и тогда он чувствовал боль – острую, жгучую – но не мог понять, откуда она идет.

Зеркала не отражали его истинного облика. Вместо лиса с человеческими руками он видел ее. Разную. Девочку с широкими испуганными глазами. Подростка с перекошенным от ненависти лицом. Женщину с пустыми глазницами, из которых струился черный дым.

Почему? Почему зеркала показывали только ее? Кто он тогда? Где его отражение?

Когда он говорил, иногда – совершенно неожиданно – его голос менялся. Становился металлическим, звонким, с эхом, будто звучал из глубины колодца. Это был голос колокольчика. Он знал. Но как голос артефакта мог звучать из его глотки?

Он повторял за ней, как пугающая кукла-марионетка.

Если она касалась лица – его лапа через секунду тянулась к морде, пальцы повторяли траекторию ее движения с жутковатой точностью.

Когда она моргала – он закрывал глаза с небольшой задержкой, будто его веки были тяжелее, чем у человека.

Ее дыхание синхронизировалось с его, и тогда воздух вокруг них начинал звенеть, как натянутая струна. В эти моменты он чувствовал странное единение – будто между ними протянулась невидимая нить, связывающая на уровне глубже, чем плоть.

Но иногда… иногда он замирал. Внезапно. Будто кто-то нажимал паузу в театре его жизни. Его тело цепенело, зрачки расширялись, а из слегка приоткрытой пасти капала черная слюна. В эти моменты он слышал:

Шепот из разбитых зеркал – сотни, тысячи голосов, говорящих в унисон, но невозможно было разобрать слова. Только интонацию – молящую, умоляющую, проклинающую.

Стук – медленный, размеренный, как сердцебиение огромного спящего существа. Оно доносилось из-под земли, будто что-то огромное ворочалось в своих многовековых снах.

Смех Лэй Цю – тот самый, легкий, чуть хрипловатый, который не должен был звучать, потому что Лэй Цю мертв. Или нет? Или это был не он? Или это было эхо из прошлого, застрявшее в стенах между мирами?

Вопросы. Столько вопросов без ответов.

Лэй Цю ли он? Но почему тогда не помнит их общих воспоминаний? Почему в его голове только обрывки, как страницы, вырванные из книги? Где сцены их совместных тренировок? Где момент, когда он вручил ей колокольчик? Где его последние слова?

Если он новое существо – почему в его глазах ее отражение? Почему зеркала показывают только ее? Почему он чувствует ее боль, как свою собственную?

И почему, о Боги, почему колокольчик говорит его голосом? Что связывает его с этим проклятым артефактом?

Ночью, когда она наконец засыпала, измученная дорогой и вопросами, он подползал к ней на мягких лапах и осторожно клал голову ей на грудь. Ее сердце билось – быстро, как птица в клетке. Его сердце (если оно у него было) подстраивалось под этот ритм. Бум-бум. Бум-бум. Бум-бум. В эти моменты он почти мог поверить, что они – одно целое. Что он – это она. Что их разделяет только тонкая грань плоти.

Но утром, когда она просыпалась и их глаза встречались, в ее взгляде читался все тот же вопрос:

"Кто ты?"

И он не знал ответа.

Глава 8: Открытая дорога

Дорога перед ними извивалась, как змея, сбросившая кожу. Ань Ду шла первой, её босые ноги оставляли кровавые отпечатки на серой пыли, хотя ран на ступнях не было. Каждый шаг отзывался болью в висках – будто кто-то водил острым ногтем по внутренней стороне её черепа.

Тени умерших стали её неотступными спутниками. Они не просто следовали за ней – они росли из ней самой, как чёрный дым из тлеющих углей. В солнечные часы (если жёлтый, больной свет этого мира можно было назвать солнцем) они сжимались до тонких полосок у её ног. Но стоило сумеркам опуститься на землю – тени расползались, принимая чёткие формы:

Старуха с выколотыми глазами, тянущая к Ань Ду костлявые пальцы.

Мальчик с перекрученной шеей, беззвучно шевелящий губами.

Женщина, чей живот был разрезан от грудины до лобка.

"Он не тот, кем кажется," – шептали они хором, их голоса скрипели, как несмазанные дверные петли.

"Зеркала врут," – добавляла старуха, и её пустые глазницы наполнялись чёрными муравьями.

"Найди меня," – молил мальчик, и его голос звучал до боли знакомо.

Ань Ду резко оборачивалась – но за спиной был только лис. Он сидел на корточках, его человеческие руки с длинными пальцами впивались в собственные хвосты. Все девять. Он грыз их, рвал клыками, будто эти полупрозрачные придатки были чужими, враждебными. Чёрная жидкость сочилась из ран, но не капала на землю – а поднималась вверх, к его глазам, впитываясь в зрачки.

Перестань, – хрипела Ань Ду, хватая его за запястье. Его кожа под её пальцами была холодной и скользкой, как мокрая глина.

Лис поднял на неё взгляд. В его золотых глазах плавали осколки её собственного отражения – но не нынешнего, а того, каким она была в семь лет, когда впервые увидела смерть.

Они говорят правду, – прошептал он, и его голос расслоился на три тона: её собственный, Лэй Цю и тот, металлический, что принадлежал колокольчику. – Но не всю.

Ночью, когда Ань Ду проваливалась в сон (если эти кошмары можно было назвать сном), дорога вела её к месту, которого не было на картах.

Мост.

Он висел над бездной, где внизу клубились туманы, принимая формы чудовищных существ. Доски моста были из полированных костей, скреплённых сухожилиями. Перила – из сплетённых человеческих рук, пальцы которых шевелились, когда она проходила мимо.

А посреди моста стояла девятихвостая лиса. Настоящая. Не уродливый гибрид, что следовал за Ань Ду в мире живых, а совершенное, пугающее в своей красоте существо. Её шерсть переливалась всеми оттенками кровато-красного, а глаза…

Глаза были точной копией тех, что Ань Ду видела в зеркалах.

«Перейди», – говорила лиса, не шевеля губами. Её голос звучал прямо в голове, сладкий, как испорченный мёд.

Ань Ду делала шаг – и доски под ней начинали трещать. Кости ломались, сухожилия рвались. Она бежала вперёд, а мост рушился за ней, и тысячи пальцев с перил тянулись к ней, царапая её одежду, кожу, волосы…

Просыпалась она всегда с одним и тем же словом на губах:

Лэй…

Но имя застревало в горле, когда она видела рядом спящего лиса. Его человеческие руки обнимали её талию, а девять хвостов обвивали её ноги, как живые канаты.

Свиток появился на третий день их пути.

Они разбили лагерь у высохшего русла реки (песок в нём был не жёлтым, а сизым, как пепел). Когда Ань Ду разожгла костёр (пламя было зелёным и не давало тепла), между её коленей просто… материализовался свиток.

Он был свёрнут в тугой рулон, перевязанный чёрным шёлковым шнурком. На шнурке висела крошечная бирка с её именем.

Почерк был Лэй Цю.

Точнее, его имитацией.

Ань Ду знала каждый завиток его букв, каждый нажим кисти. Это писал почти он – но в конце каждого иероглифа была едва заметная дрожь, будто рука копировала, а не вспоминала.

Когда она развернула свиток (дрожащими пальцами, с сердцем, колотящимся как птица в клетке), внутри оказалась всего одна фраза:

"Ты уже знаешь, где."

На обратной стороне – карта.

Но не чернилами на бумаге, а… её собственной кровью. Кровь пульсировала в прожилках пергамента, образуя знакомые очертания.

Школа Цзинь, – прошептала Ань Ду.

Лис, сидевший напротив, резко поднял голову. Его ноздри дрожали, втягивая воздух.

Там пахнет тобой, – сказал он. – И мной. И… им.

Последнее слово повисло в воздухе, обрастая новыми смыслами.

Ань Ду сжала свиток так сильно, что бумага вскрикнула.

Они пойдут.

Конечно, пойдут.

Потому что в конце этой дороги её ждал ответ на единственный вопрос:

Кто ты, существо с моими глазами?

Эпилог

 Школа Цзинь через год.

Библиотека Школы Цзинь пахла теперь не только пылью веков и чернилами, но и чем-то другим – чем-то живым и опасным. Ученики шептались за спинами учителей, передавая из уст в уста истории о "Призраке с лисьими глазами". Он появлялся только в полнолуние, когда тени становились особенно густыми, а лунный свет лился сквозь витражи синими струями.

Старейший библиотекарь Ло Фэн, чьи руки помнили еще времена, когда Ань Ду была ученицей, однажды увидел Его. Старик рассказывал потом, как замер у полки с древними трактатами, почувствовав на себе чей-то взгляд. В темном углу, между свитками по демонологии, стояла фигура – высокая, слишком худая, с неестественно плавными движениями. Когда она повернулась, Ло Фэн увидел глаза – золотые, с вертикальными зрачками, светящиеся изнутри собственным светом.