На грани тебя

– Я называю это… верой, – пожимает плечами Никсон. – Вы справитесь.

На секунду во мне что-то дрожит. Едва заметно. Но всё ещё живое.

– Спасибо, Никсон. Можешь идти.

Он кивает и уходит. Лёгкие шаги. Нормальный человек в нормальном мире.

Не то что он. Не то, что тот, кто ломает мне ритм одним взглядом.

Я возвращаюсь к экрану. К цифрам. К подставным именам.

Строки плывут. Голова гудит.

И всё, что я думаю – не о работе. О его дыхании. О его тишине. О том, что он смотрел на меня так, будто видел мой код.

Я закрываю глаза на секунду. Только секунду.

Но даже её – он занимает.

Я отмечаю закономерности: повторяющиеся суммы, одинаковые паттерны транзакций, фальшивые подписи, которые меняются ровно на одну деталь – как человек, который пытается спрятать следы, но не может скрыть привычки

Работа идёт быстрее, когда ты охотишься. Есть в этом странная ясность – будто мозг перестаёт шуметь и включается инстинкт. Чистый. Холодный. Острый.

Я перелистываю документы, открываю внутренние ветки системы. Раздел за разделом. Счета, подставные фирмы, теневые адреса. Рид выстроил сеть так аккуратно, что ни за что не скажешь – преступник. Больше похоже на инженера. Или хирурга, который знает, где проходят все нервы.

Он хорошо всё продумал. Слишком хорошо.

Файлы уходят один за другим – как страницы, которые кто-то заранее подчистил. И я понимаю: я не просто ищу его. Я влезаю в территорию, которую он держит зубами.

Ближе к обеду голова начинает гудеть. Экран давит. Кофе не помогает.

Я закрываю ноутбук. Берусь за куртку. И выхожу.

Кафе ФБР – как больничная столовая. Одинаковый свет. Одинаковые подносы. Еда – теплая ровно настолько, чтобы не умереть с голоду. Пища без вкуса. Как будто тут, так и задумано: чтобы никто не расслаблялся. Я беру тарелку чего-то пастообразного, сажусь за дальний стол. Снизу тянет холодом. Сверху давит гул кондиционеров.

Люди вокруг разговаривают, смеются, спорят. А я ем молча. Как будто любое слово может выбить меня из хрупкого баланса.

Ложка касается пластика. Однообразный звук. Ровный. Пустой.

Я жую на автопилоте, а мысли бегут вперёд. Всё ещё там – в его досье, в его тишине, в его лабиринтах.

Кто ты, Рид? Почему твоя сеть ощущается не как преступная схема, а как предупреждение?

Я допиваю безвкусный чай. Ставлю чашку. И понимаю: я не отдыхаю. Я наблюдаю. Даже здесь.

Профессиональная деформация. Или он?

Я заканчиваю ближе к семи. Экран гаснет, как будто сам выдыхает от усталости. Я собираю вещи в сумку – быстро, бездумно, отточенными движениями, которые уже стали ритуалом. Папка. Планшет. Бейдж. Куртка.

Кружка стоит рядом, остывшая. Я поднимаю её, делаю последний глоток. Чай – слабый, водянистый. Но сейчас он нужен не из-за вкуса. Из-за тепла.

Офис к этому времени почти пуст. Кто-то смеётся у лифта, кто-то печатает последние строки отчёта, кто-то уже забыл, что такое личная жизнь.

Я – просто иду к выходу.

Коридор длинный, будто специально создан, чтобы ты успел передумать. Лампы мигают через одну. Звук моих шагов – ровный, уверенный. Никто не спрашивает, куда И слава богу.

У входных дверей холод встречает меня так резко, будто кто-то распахнул окно прямо в сердце.

Я нажимаю на ручку. Выход.

Лондон втягивает меня внутрь своего влажного вечера. Огни, туман, редкие машины. Я делаю вдох.

И понимаю, что дома мне не хватит воздуха. Мне нужно поговорить с родителями. Причем срочно! На ходу включаю наушник. Экран вспыхивает – входящий видеозвонок: “Мама”.

– Рэйн! – голос матери взрывается радостью, будто она звонит мне с солнечного побережья, а не с кухни в пригороде Вирджинии. На фоне кто-то громко смеётся. – Любимый, не мешай! Я говорю с ней!

– Передай привет своему отцу, – говорит она, улыбаясь. Папа появляется сбоку, машет рукой в камеру, в одной руке кружка кофе, в другой – газета.

– Рэйн, ну наконец-то! – кричит он. – Мы тебя видим! Слышишь, Джулия, я говорил, что наша дочь всё-таки не исчезла!

Мама закатывает глаза.

– Он волнуется. Думает, что ты питаешься воздухом и кофе.

– Он не ошибается, – отвечаю я, идя вдоль улицы. Под ногами лужи, город отражается в них, как старый фильм.

– Ну хоть улыбнись, – просит мама. – Я скучаю по твоей нормальной улыбке, не по агентской.

Я пытаюсь. На секунду. Папа довольно кивает:

– Во! Уже лучше.

Мама поправляет камеру.

– Слушай, тут заходил Майкл.

Я останавливаюсь. В груди что-то щёлкает.

– Что он сказал? – голос мой остаётся ровным.

– Да ничего особенного, – отвечает мама, но глаза у неё чуть уклончивые. – Просто упомянул, что у вас, ну… не вышло. Что вы решили… разойтись.

– Придурок, – вырывается у меня.

Папа прыскает со смехом.

– Вот она, моя девочка! Так ему и надо!

– Эй! – одёргивает его мама. – Саймон. Не при ней, пожалуйста. Потом снова ко мне: – Он хороший человек, просто… слишком правильный для тебя.

– Знаю, – говорю я. – В этом и была его главная ошибка.

Мама вздыхает.

– Мы просто хотим, чтобы ты была счастлива, слышишь? Мы видим, как ты там живёшь, вечно между делами. Хочется, чтобы у тебя было что-то настоящее.

– У меня всё под контролем, – говорю спокойно.

Папа фыркает.

– Ты это слово “контроль” используешь, как другие “люблю”.

Я улыбаюсь. По-настоящему. – Может, это одно и то же.

Они смеются оба. Мама кивает:

– Главное – не пропадай, ладно? Хотя бы иногда давай знать, что ты жива.

– Постараюсь, – отвечаю. И отключаюсь.

Экран гаснет. Я стою на тротуаре, среди дождя и света. В кармане всё ещё вибрация – как эхо их голосов. На секунду становится по-настоящему тепло. А потом – снова холод. И снова город.

Я убираю телефон в карман. В луже отражается небо – серое, тяжёлое, будто всё это время слушало наш разговор.

Шаги гулко отдаются по мокрому асфальту. Дождь снова усиливается, заливает улицу ровными полосами. Всё вокруг будто размыто: фонари, прохожие, машины. Только мой путь остаётся чётким.

Дом впереди. Высокий, правильный, с одинаковыми окнами – как зубцы системы. Фасад белый, ровный. Ни следа живого.

Я поднимаюсь по ступенькам. Капли стекают с пальцев. В голове всё ещё голос мамы: «Мы просто хотим, чтобы ты была счастлива…» Смешно. Счастье – это то, что всегда требует больше, чем я могу дать.

Я провожу карточкой по считывателю. Замок щёлкает. Вхожу.

Тишина. Влажный воздух с улицы стелется по полу, словно привидение. Я снимаю куртку, бросаю сумку на стол. Звук – слишком громкий для пустой комнаты.

Осматриваюсь. Ничего не изменилось. И всё же… что-то не так. Как будто кто-то дышал здесь, пока меня не было.

Лампочка у зеркала моргнула. Мелочь. Но я не верю в мелочи.

Я тихо закрываю дверь, проверяю замок дважды. Привычка. Или инстинкт.

Смотрю в окно. На улице – отражения неона, дождя и… движение. На секунду мне кажется, что кто-то стоит у противоположного дома, под козырьком. Слишком неподвижно для случайного прохожего.

Я делаю шаг назад. Сердце бьётся ровно, но в висках – напряжение. Может, просто тень. Может, не просто.

Я тянусь к выключателю. Свет гаснет. Комната погружается в мягкую темноту.

В темноте я чувствую себя безопаснее. Потому что теперь я тоже – тень.

Дома – тишина.

Но теперь я в ней не тонy. Я думаю.

Я включаю планшет.

Создаю два файла. Один – в облаке, с защитой, под кодом агентства.

Второй – локальный. Без синхронизации. Только для меня.

Один – правда. Второй – факты.

Файл первый:

Профайлер: Феликс Рид.

Возраст: 35

Поведенческий паттерн: доминирующий. Контролирующий. Вербальное давление.

Связи: скрытые. Предположительно – сеть внутренних информаторов.

Уязвимые точки: пока не обнаружено.

Заметки: работает хладнокровно. Умён.

Визуальный контакт установлен.

Физический контакт – был.

Эмоциональная вовлечённость – исключена.

Отмечено: склонность Рида к контролю – не ради власти. Ради безопасности. Такой мотив свойственен людям, пережившим насилие или детскую травму.

Он двигался экономно. Человек, который привык убивать не руками – решениями. Такие люди не ошибаются случайно. Они ошибаются намеренно.

Я моргнула.

Удаляю последнюю строчку.

Пишу новую.

Эмоциональная вовлечённость – не подтверждена. Не исключена. Опасна?

Файл второй.

Личный.

Он курит медленно. Как будто убивает время руками.

Он смотрит, будто уже всё знает – и ждёт, когда ты догонишь.

Он касается, как будто это не ласка, а способ заглушить боль.

Его руки – крепче, чем нужно. Его голос – ниже, чем безопасно. Он отстранился сразу, как будто испугался себя. И всё равно… остался внутри.

Он ушёл. Утром.

Я до сих пор злюсь, что хотела, чтобы он остался.

Я закрываю оба окна.

Отключаю Wi-Fi.

Записываю пароль на листке и сжигаю его в пепельнице.

Теперь у меня два лица.

Два расследования.

И один объект, за которым нельзя терять контроль.

Больше никаких чувств. Только контроль.

Агент Харпер вернулась в игру.

Больше никаких чувств. Только контроль.

Но пальцы всё ещё помнят его кожу. Это даст правильное послевкусие – холодное, но живое.

Глава 4. Феликс

Она ушла. Подняла голову, как будто выиграла. Прошла мимо меня, будто ничего не значу. Дверь звякнула – и тишина.

Но я чувствовал, как у неё дрожали пальцы. Даже с расстояния. Даже без касания.

Вот зачем я пришёл. Не за разговором. За подтверждением. Мой контроль не возвращался.

И это – проблема.

Теперь сижу. Смотрю в чашку. Кофе остыл. Я – нет.

Пальцы всё ещё сжимают край стола, будто я держу не дерево, а её. Тишина между нами греет сильнее любого огня.

Я знаю женщин, которые кричали моё имя. Знаю тех, кто умолял, кто подсылал других. Но она – не звонит. Не ищет. Она уходит.

И в этом – вся угроза. Она не играет в мои игры. Она создаёт свои.

И, чёрт возьми… я уже в них.

Возвращаюсь в пентхаус.

Пусто. Тихо. Всё как люблю.

Но воздух – будто уже заражён ею.

Открываю ноутбук.

Ввожу пароль.

На экране – досье. Она.

Рэйн Харпер.

Я читаю строчки, которые уже знаю наизусть.

И думаю не о тексте.

О том, как она держала чашку.

О том, как её голос стал твёрже, чем раньше.

О том, как она бросила меня фразой, словно нож.

" Следи за собой, мистер никто. Тебя читают быстрее, чем газету."

Может быть.

Но даже если читают – никто не знает, что внутри.

Что-то новое.

Энергия что ли. Новый секс.

Я не знаю, что это.

Но я хочу её.

Не Рэйн. Не женщину. А эту чертову энергию.

Как будто в ней зашита головоломка, которую я либо решу, либо сломаю. Себя или ее.

Я не звоню.

Не пишу.

Я еду.

Куда – знаю давно.

Клуб, где я всегда получаю ровно столько, сколько нужно.

Никаких имён.

Никаких взглядов.

Просто правила. Ремни. И контроль, который никто не пытается отнять.

Я вхожу – и всё вокруг сразу становится другим.

Темнее. Медленнее. Правильнее.

Они здороваются кивками.

Ведут в знакомую зону.

Я не улыбаюсь.

Я не человек. Я функция.

В комнате уже ждёт она.

Очередная.

Красивая. Невесомая. Готовая.

Саба.

Та, что знает своё место.

Та, что пришла быть тенью, не светом.

Я кидаю пиджак.

Закатываю рукава.

Нахожу в шкафу перчатки. Плеть. Ошейник. Всё своё.

Она стоит на коленях. Голова опущена.

– Ты знаешь правила? – спрашиваю.

– Да, Господин.

– Слова безопасности?

– «Пыль». Если я не выдержу.

Я киваю.

«Пыль» – то, во что превращается человек, когда теряет контроль. То, что остаётся, когда тебя ломают. То, чем я однажды стал – и чего больше не позволю себе.

Я подхожу к ней.

Медленно.

Сегодня я не хочу ласки.

Сегодня я хочу заглушить голос внутри.

Тот, что повторяет её имя.

Комната без зеркал.

Без лишнего хлама. Только крест, кожаный стол, цепи.

Свет тусклый, красноватый. Как будто мы под землёй.

Где нет времени. Только действие.

Она стоит на коленях.

Голова опущена.

На теле – корсет, чулки, ошейник.

Ни единого слова без команды.

Я обхожу её кругом.

Медленно. Как зверь.

– Руки на бёдра.

– Есть, Господин.

– Спину выпрями.

– Да, Господин.

Я снимаю ремень. Скручиваю в ладони.

Щелчок – рядом с её ухом. Она вздрагивает. Но поза остаётся – без трещин.

Хорошо обучена.

Мне это и нужно.

– Сколько раз ты хочешь, чтобы я напомнил тебе, кто ты?

– Столько, сколько вы пожелаете Господин.

Я беру плётку.

Проверяю баланс в руке.

Потом бью – первый раз. По плечам.

Не сильно. Просто звук.

Потом – по пояснице.

Глубже.

Она дёргается.

Но молчит.

– Считай, – приказываю.

– Один, Господин.

Удары идут ровно. Без злости.

Я не злюсь.

Я просто перенастраиваю себя.

Каждый щелчок – как отсечка на памяти.

Каждый её всхлип – как антидот от желания.

На пятом она начинает дышать тяжело.

На восьмом – выгибается.

На десятом – шепчет:

– Спасибо, Господин.

Я подхожу сзади.

Гладкой кожей ремня – по шее, по щеке.

Не нежно. Я властвующий господин.

– Чья ты?

– Ваша. Только ваша.

– Тело?

– Ваше.

– Голова?

– Ваша.

– Сердце?

– У меня нет сердца, Господин. Только повиновение.

Я затягиваю ремень на её талии.

Сажаю на колени.

Она целует мои щеки.

Потом – руку.

Потом – просто замирает.

Как будто я стал её тишиной.

Я смотрю вниз.

И думаю – почему у меня нет чувства, что я получил желаемое? Почему она не подходит мне?

Ведь это – удобно.

Это – безопасно.

Это – контролируемо.

Но внутри уже что-то разламывается.

Потому что это не Рэйн.

А всё остальное – больше не греет.

Я продолжаю.

Веду её к столу.

Наклоняю.

За шею – жёстко, но без боли.

Она знает, что не может говорить, пока я не разрешу.

Она знает, что сейчас я – её бог.

Я вхожу в неё резким движением.

Без подготовки, без игры.

Словно закручиваю гайку внутри собственной головы.

Она стонет.

Ритмично. Покорно.

Пальцы сжимаются на краю стола.

Она тает. Отдаётся. Растворяется.

А я…

Я всё жду, когда накроет.

Когда придёт то ощущение, что всё под контролем.

Что внутри – тишина.

Но его нет.

Всё звучит.

В голове – её имя.

Её голос.

Её дыхание, когда она сказала:

"Ты – поздно."

Я вбиваюсь в эту женщину, как в решение.

Но решение не работает.

Выхожу.

Сажусь в кресло.

Она ползёт ко мне. Целует. Шепчет:

– Я вас чувствую даже после боли.

– Заткнись, – говорю я.

Она не говорит лишнее.

Она не должна это говорить.

Я выхожу из клуба.

Воздух липкий. Сырой. Город – чёрный, как затылок в час ночи.

Сигарета не зажигается.

Я бросаю её в урну.

Сажусь в машину. Смотрю в руль. И молчу.

Чёртова Рэйн.

Ты должна была остаться.

Ты не должна дышать в моей голове.

Ты не должна была смотреть на меня, как будто видишь что-то живое.

А теперь – ты повсюду.

Я не еду домой.

Не могу.

Пустые стены слышат слишком много.

Я рулю в другую сторону.

На автопилоте.

Вниз по мосту, налево за канал, туда, где всё моё.

Небольшой зал. Без вывески. Без камер. Без чужих.

Только мы.

Я, Рафаэль и Крессида.

Наше место.

Я вхожу с ключа. Свет тусклый, как надо.

Всё как было: мешки, гантели, тренажёры, беговые дорожки, груши для битья.

Пахнет потом, кожей и солью.

Рафаэль уже здесь.

Он в майке, с бинтами на кистях, бьёт грушу – ритмично, глубоко.

Как будто вышибает из себя чужую боль.

Он слышит шаги. Не оборачивается. Просто говорит:

– Ты поздно.

– Не спалось, – отвечаю я.

– Значит, не спалось, да.

Я молчу.

Он поворачивается.

Смотрит прямо.

– Всё было бы проще, если бы ты просто трахался, как раньше. Кто та женщина, что нарушила твой душевный покой? Или я не прав, братец?

– Я и трахался. Как обычно, быстро и жестко.

– Но не её. Нет я хотел ее забыть, но не мог, она стоит у меня перед глазами. В моих мыслях.

– Боже, Крессида будет хрюкать от удовольствия.

– Нет, не говори ей. Я не готов терпеть еще и ее шуточки, хватит тебя.

Я кидаю куртку.

Подхожу к мешку.

Становлюсь рядом. Бью. Один. Второй. Третий.

Он смотрит.

– Не помогает, да?

– Заткнись, Раф.

– Ты всегда молчишь, когда застрял.

Я поворачиваюсь к нему.

– Я не застрял. Я думаю.

– Ага. Ломай себе мозг дальше. Только знай – если ты не вытащишь её из себя, она начнёт вытаскивать из тебя всё.

Я опускаю руки. Дышу.

Жар внутри не уходит.

Ни от боли. Ни от слов.

Крессида появляется из подсобки. В спортивных леггинсах, с хвостом и бутылкой воды.

– Господи, – бурчит она, – кто-то сегодня обиженный?

– Молчи, Крессида, – бросаю я.

– Угу, ясно. Опять очередная баба. Пойду покурю на крышу, когда решите не быть идиотами – зовите.

Она уходит, подмигнув Рафаэлю.

Рафаэль подходит ближе.

Кладёт руку мне на плечо.

Я смотрю на него – и вдруг думаю: он стал мягче. С ней. Слишком мягкий. А я не могу позволить себе быть таким.

– Убей её в себе. Или дай ей шанс. Но не пытайся сделать и то и другое. Ты так не умеешь.

И уходит.

А я стою. Один. В зале.

Где раньше всегда был в безопасности.

Рыжая ведьма опять ушла и прихватила моего брата. Мой план захвата ее бара провалился, когда я послал волка к ягненку, как я думал. Черт она переиграла и снова уничтожила меня, как букашку. Забрала самое дорогое, что было в моей жизни – моего брата. Я долго привыкал к мысли, что они вместе. Что он с ней, чертова женщина. Я бил грушу сильнее, цепь хрустнула, и груша упала к моим ногам. Прекрасно, черт возьми. Я невольно улыбнулся, вспомнил как Раф сам бил так грушу из-за женщины, в которую был влюблён. Но тогда я не знал этого.

Я не позволю ей вытащить из меня то, что я прятал годами.

Я не позволю себе стать тем мальчишкой из интерната, который дрожал рядом с братом.

Я не позволю чувствам диктовать правила.

Она – объект.

Она – ошибка.

Она – угроза.

И я или сломаю её, или забуду.

Третьего не дано.

Мысли вернулись к интернату. Мне было 12. Брату 8.

Комната для наказаний.

Серая. Холодная.

На стене – табличка: “Эмоции делают тебя слабым. А слабость – быстрая смерть.”

Я стою босиком.

Пол ледяной. Каменный.

Руки за спиной. Плечи прямые.

Нельзя дрожать. Нельзя дышать слишком громко. Здесь всё слышат стены.

Рафаэль – в углу.

Свернувшийся, как щенок.

У него кровь на губах. Кто-то из старших врезал ему – за то, что заступился за меня.

Он плачет.

Тихо. Как будто боится даже своих слёз.

Куратор ходит по комнате кругами. В руке у него ремень. Он медленно перехлёстывает его через ладонь.

– Ты подвёл брата, – говорит он. – Ты не защитил его.

Я отвечаю, как учили. Ровно. Без оттенков каких-либо эмоций на лице, в голосе.

– Я не мог. Их было трое.

– Ты не должен был плакать. Ни ты, ни он. Здесь нет места слабым.

Он подходит ближе.

Ремень поднимается. Я не отвожу взгляда.

Готов.

Готов к боли. Она привычна.

– Что ты чувствуешь, Феликс?

– Ничего, сэр.

– Лжёшь.

– Ничего, сэр.

Он хлещет.

Раз.

Два.

Три.

Спина горит, как будто вскрыли кожу.

Но я не двигаюсь.

Не издаю ни звука.

Потому что плакать – значит умереть.

Рафаэль сжимается ещё сильнее.

Мне больно за него больше, чем за себя.

Но я не подаю виду.

Куратор наклоняется.

– Вот теперь – хорошо.

– Да, сэр.

Позже, ночью, я лежу на жёстком топчане.

Рафаэль рядом.

Молчит. Лицо уткнуто мне в плечо.

Я шепчу:

– Больше не плачь. Ни перед кем. Особенно при мне.

– А если больно?

– Боль – это воздух.

Ты её вдыхаешь. Дышишь ею.

Сначала рвёт. Потом просто живёшь с этим.

– А если я не выдержу?

– Выдержишь. Потому что у нас – нет другого выхода. Нам нельзя быть слабыми. Понял?

Он кивает.

Я закрываю глаза.

И тогда обещаю себе:

Никогда. Никогда больше не позволю чувствам взять верх.

Я открываю глаза.

Пот капает с подбородка.

Второй Мешок раскачивается.

А внутри – тот же холод.

Я не позволю ей сделать меня слабым.

Я не позволю себе забыться.

Я сломаю её, или забуду.

Но не позволю повторить то, что было в той комнате.

Никогда.

Я очнулся, когда сидя на груше сверху бил её так, что даже сквозь бинты проступила кровь. Пот заливал глаза. Воздуха не хватало. И только когда остановился – понял, куда меня унесло.

Эти воспоминания… Они всегда возвращаются. Точно звери, которые знают, когда я слаб. Когда не готов держать удар.

Иногда я не могу уснуть без бокала виски. Не из-за алкоголя. Из-за тишины. Потому что в темноте слишком ясно слышны шаги из прошлого – и я снова в том интернате, где нас ломали по одному, пока не осталось ничего, кроме кожи и страха.

Я сходил в душ. Горячая вода сбивала напряжение, но не выбивала мысли. Крессиды и Рафа так и не было.

Они не исчезли. Они просто дали мне время. Время подумать. Время прийти в себя. Время снова собрать голову, которая слишком легко уходит туда, куда не должна.

И это их лучшее решение. Потому что иногда мне действительно нужно остаться одному – чтобы не сказать лишнего, не сломать лишнего, не показать лишнего.

Они знают это. Знают меня.

Иногда – лучше, чем я сам.

Я дошёл до машины. Открыл дверь. Сел. И просто сидел. Минут пять – в полной тишине.

Как будто внутри меня шумело слишком громко, и только эта тишина могла выдержать всё, что я в себе ношу.

Запускаю зажигалку. Щелчок – резкий, почти утешающий. Сигарета вспыхивает, беру затяжку. Горячий дым сбивает остатки воздуха в лёгких.

Я опускаю стекла. Ночной холод ударяет в лицо. Лондон тянет сыростью, туманом, электричеством. Город всегда дышит так, будто знает о тебе больше, чем должен.

Сижу. Курю. Смотрю в темноту.

Один. Как всегда, когда пытаюсь понять, что со мной происходит. И почему именно она мешает держать ровную линию.

Я возвращаюсь домой.

Срываю рубашку. Бросаю её на пол.

Открываю бар.

Бокал. Виски. Без льда.

Первый глоток – не вкус. Просто ожог.

Но потом…

Запах.

Чёрт.

Не мой. Не табак.

Не кожа. Не дерево.

Она.

Я не знаю, как это возможно.

Но воздух пахнет ею.

Тонко. Почти невидимо.

Как будто она просто прошла через мои стены – и осталась.

Я хватаю бокал и швыряю его в стену.

Стекло взрывается.

Тишина рушится.

А я стою.

С кулаками. С болью в груди.

С её именем внутри каждой чёртовой клетки.

Рэйн.

Ты была ошибкой.

Но, похоже, ты единственное, что я не могу стереть.

Я выдыхаю.

Медленно провожу рукой по лицу.

Пальцы пахнут виски и злостью.

Потом – тянусь к телефону.

Выбираю нужный контакт.

Хэтч.

Моя ручная ищейка.

Гудки почти не успевают пройти. Он берёт сразу.

– Слушаю.

– Объект: Рэйн Харпер.

– Агент?

– Да.

– Уровень?

– Максимальный. Умножь всё на два.

– Копать?

– Глубже. Выворачивай. Квартиры, связи, слабости, старые друзья, новые пароли.

– Время?

– Ты получаешь большие деньги. Работай так, будто от этого зависит твоя жизнь.

Пауза.

– Понял.

– Мне нужно всё, Хэтч. Не просто сломать. Понять.

– Это что-то новое для тебя, – хмыкает он. – Обычно ты не хочешь понимать.

Я кладу трубку, не отвечая.

Пусть сам делает выводы.

Я сажусь на край кровати.

Смотрю в точку.

И шепчу себе:

«Только контроль. Никаких чувств. Только контроль.»

Но внутри – всё равно её голос.

Как след. Как яд. Как желание выжечь из себя.

Я выключаю свет.

Осталась только темнота.

Та, которую я всегда выбирал.

Она – без вопросов. Без лиц.

Я ложусь на спину.

Руки под затылок.

Дышу медленно.

Контроль. Вернись.

Но не возвращается.

Внутри – гул.

Как будто что-то в этом дне было не по плану.