На грани тебя

Я обнял брата. Почувствовал, как он дышит спокойно. Как будто весь мир — не огонь, а ладонь Крессиды.

Крессида швырнула в меня очередную колкость. Я хмыкнул. Я терплю ее. Потому что она одна из немногих, кто умеет говорить со мной так, что я не ломаюсь.

Но внутри уже рвало. Пространство вокруг неё всегда смещается. Как будто она двигает воздух, а не наоборот. И когда она ушла —я вышел. Без плана. Без тормозов. Просто вышел.

Потому что, если я не прикоснусь к ней — то сойду с ума.

Поцелуй. Стена. Нога на моём бедре. Её губы — солёные от злости. Моё тело — пульсирующее от желания.

Я был готов взять её прямо там. Как мою. Как врага. Как женщину, которую я не должен чувствовать.

Очнись, дурак. Она разрушит всё, если позволишь. Но ты уже позволяешь. Уже.

Я возвращаюсь в бар. Выдыхаю. Собираю лицо обратно.

Крессида замечает меня первой. Сидит на стойке, качает ногой, пьёт что-то из термокружки.

— Где был? — спрашивает она просто.

Я смотрю на неё. Тихо. Ровно. Вдох-выдох.

— Курил.

Она щурится. Смотрит в упор. Знает, что вру. Но не спрашивает.

— Ага. Сигареты у тебя теперь с запахом помады?

Я не отвечаю.

Она ухмыляется. Спрыгивает со стойки. — Ну ничего. Когда взорвёшься — зови. Мне будет интересно, кто первый сгорит. И скажи честно: кто растопил твоё адское сердце, Аид?

Я поднимаюсь наверх. Там — тишина. Старый ковер под ногами. Обрывки разговоров снизу. Лёгкий дым с соседнего здания. Ветер дерёт лицо — и это приятно.

Рафаэль уже там. Прислонился к стене, курит. Он не спрашивает, как я. Мы не такие.

— Хочешь? — протягивает сигарету.

— Уже выкурил, — говорю я.

Он смотрит.

Секунда — и кивает.

— Ага.

Я молчу. Не потому, что нечего сказать. А потому, что, если заговорю — выйдет что-то настоящее. А я не готов.

Рафаэль затягивается, выдыхает в сторону ночи.

— Она оставила след, да?

Я сжимаю челюсть.

— Это просто тело. Просто реакция.

Он фыркает.

— Ты лжёшь даже сам себе, брат.

Я не выдерживаю.

— Ты не понимаешь. Она может нас сломать. Всех.

— А ты уверен, что тебя ещё не сломали?

Меня давно сломали. Я знаю место и время. Я знаю виновных.

Интернат. Пустая столовая. Ночью. Мне— 13. Брату — 10.

Он голодный. У нас отобрали ужин — за драку.

Я пробираюсь в кладовую. Ворую хлеб. Один кусок. Половину отдаю ему. Он ест медленно, как будто извиняется за голод.

— Ты думаешь, мы когда-нибудь выберемся? — спрашивает он.

— Нет, — говорю я. — Мы просто станем сильнее.

— А зачем?

Я смотрю на него. И впервые понимаю, что не знаю.

— Чтобы никто не тронул нас больше.

Он кивает. И тогда я решаю: Я стану бронёй. Для него. Для нас. Для себя. Даже если перестану быть человеком.

Рафаэль что-то сказал, я не услышал. Я снова был там, в том месте.

Рафаэль гасит сигарету.

— Знаешь, ты всё ещё можешь жить, Феликс. Не прятаться.

— Я не прячусь.

— Нет. Ты просто строишь клетки. Для всех. Даже для неё.

Я не отвечаю. Просто смотрю вниз. На улицу. На её силуэт — которого нет.

Но я всё ещё ищу. Каждую ночь.

Я уехал домой. Ехал всю дорогу в тишине. Специально — без музыки, без звонков, без привычного шума, за которым обычно можно спрятаться.

Слова брата не отпускали. Крутились в голове, цеплялись друг за друга, не давая выдохнуть.

Ты просто строишь клетки. Для всех. Даже для неё.

Я пытался отмахнуться. Сказать себе, что он ничего не понимает. Что это контроль, безопасность, правила. Что так надо.

Но чем дальше тянулась дорога, тем яснее становилось: он попал в самую суть. Не вскользь. Не наугад. Прямо в цель.

Я действительно строю клетки. Аккуратные, надёжные — под видом заботы. И если раньше мне казалось, что для неё я оставляю дверь открытой, то сейчас я вдруг увидел: дверь есть. Ключ — у меня.

Когда я приехал домой, меня ждал сюрприз. Папка лежала на столе. Флешка в руке. Хэтч прислал это раньше срока — значит, что-то не так.

Я открываю файл.

Фото. Таймкоды. Видео.

И вот:

Объект: Рэйн Харпер. Нарушения входа: нет. Визуальный след — запотевшее зеркало. Контакт: неизвестен. Странный отпечаток ладони, не совпадает с ней. Камеры здания — сбой на 4 минуты. Возможная внешняя слежка. Не наша. Не агентства.

Чёрт.

Я не думаю. Я беру телефон.

— Хэтч, найми ей охрану. Молча. Без формы. Без вопросов.

— Это точно?

— Это приказ.

Пауза.

— Ты в неё влюбился, босли?

— Просто сделай это.

Я не могу выдохнуть. Я не могу сесть. Я должен её видеть. Сейчас.

Открываю контакт. Пишу:

Крессида. Нужны камеры с прошлого вечера. Угол. Бар. Центр.

Ответ приходит быстро:

Что именно ищешь, монстр?

Я не отвечаю.

Она всё равно присылает ссылку. Зашифрованный файл. Пароль: снежный человек

«Почему я Снежный человек? Потому что так проще. Проще быть холодным, чем снова обжечься. Проще молчать, чем позволить кому-то использовать твою правду против тебя. Проще держать всех на расстоянии, чем позволить кому-то добраться до того, что подо льдом.

У меня сердце есть — просто оно замёрзло там, где меня когда-то оставили. И, да, может, действительно хватило бы одной Герды, чтобы вытащить эту льдинку из глаза.

Только проблема в другом: Крессида раскусила меня с первой минуты. Посмотрела — и сразу назвала Снежным человеком. Без реверансов, без масок. Словно знала: под моим льдом не пустота… а что-то, чего я сам боюсь сильнее всех.

Иногда я думаю, что если бы у Крессиды был бог, он бы с ней не справился. Я пытался унизить её, забрать бар, доказать, что любой человек гнётся, если давить правильно. Вёл себя как законченный ублюдок.

Но не вышло. С ней всё идёт не по плану. Чёртова женщина.

Я ненавидел её и уважал одновременно. Да, когда-то я хотел переспать с ней — и что? Она была вызовом, силой, которую хотелось сломать и которой хотелось коснуться.

Но она не моя судьба. И, может быть, слава богу. Иначе она бы меня выжила за пару недель

Она смеялась в лицо, когда другие молчали. Была врагом, стала чем-то вроде зеркала — тем, в кого смотреть больно, но невозможно отвести взгляд.

Если то, что я к ней чувствовал, можно назвать любовью — пусть будет. Может, это просто уважение. Может, привычка признавать тех, кто выстоял.

Я подослал к ней Рафаэля, чтобы разрушить. А разрушил себя. Он влюбился. И выиграл. Как и она.

Я — проиграл. И впервые понял, что поражение иногда честнее победы.

Я усмехаюсь. Типично. Даже в аду у неё вай-фай стабильнее совести.

Я открываю видео.

Вот она. В углу. Свет падает на плечи. Губы сжаты. Пальцы на стакане.

И вдруг — взгляд.

На меня. Ровный. Долгий. Словно рентген. Словно…знакомство.

Я нажимаю «пауза». Раз. Два. Пять.

Просто чтобы увидеть, как она на меня смотрит.

Где-то в другом месте. В баре. В кабинете.

Крессида закрывает ноутбук. Берёт телефон. Набирает номер.

— Несс. — М? — Снежный человек… начал чувствовать.

— Чего? — голос Ванессы тянется сонно и весело.

— Представь. Он просит видео. Пересматривает. — Наш Феликс? Тот самый, что «всё под контролем»? — Он самый.

Пауза. Потом хриплый смешок.

— О боже… — Сдаётся мне, мы тут свидетелями чуда станем. Или катастрофы.

Обе смеются. Громко, искренне, как только женщины умеют смеяться над чужой бедой, если в ней слишком много узнаваемого.

— Надо сказать Касперу и Соло, — подхватывает Несс.

— Пусть шампанское готовят. Аид влюбился.

— Скажешь — не поверят, — отвечает Крессида. — У Феликса нет сердца. Есть счётчик долга.

— Ну, значит, кто-то наконец нашёл, где он спрятан.

Обе снова смеются. И где-то за стеной — чья-то жизнь начинает трещать. Не громко. Как лёд под шагами. Только бы не сломался. Не снова.

Я иду пешком.

Лондон сегодня сухой — редкость, почти насмешка. Асфальт тёплый после дня, пахнет пылью, бензином и камнем. Воздух плотный, городской, он не освежает — он держит. Как ладонь на затылке.

Фонари загораются не сразу, лениво. Свет ложится пятнами, выхватывает куски улицы: витрины, тени под арками, лица, которые исчезают быстрее, чем успеваешь их запомнить. Город не смотрит в глаза. Он проходит мимо.

Я слышу собственные шаги. Ровные. Отмеренные. Звук обуви о камень возвращает меня в тело — в настоящий момент. Здесь и сейчас.

Машины проносятся рядом, оставляя после себя тепло и короткий гул. Где-то смеются. Где-то ругаются. Кто-то живёт обычной жизнью, будто в этом городе нет тёмных этажей, закрытых дверей и решений, принятых задолго до ночи.

Я прохожу мимо пабов, где пахнет хмелем и чужими разговорами. Мимо окон, за которыми свет мягче, чем должен быть. Мимо домов, которые видели слишком многое и потому молчат.

Лондон не давит. Он наблюдает.

Каждый квартал — как вдох. Каждый перекрёсток — пауза. Я не тороплюсь. В этом нет нужды. Квартира Рэйн никуда не денется. И я знаю этот путь лучше, чем должен.

Где-то внутри — ровное напряжение. Не тревога. Не ожидание. Скорее ощущение, что всё уже запущено, и остановить это нельзя. Да и не нужно.

Я поднимаю воротник, не из-за холода — из привычки. Город принимает это движение как своё.

Когда я подхожу к её дому, Лондон остаётся снаружи. Он делает шаг назад.

А дальше — будет тише.

Я не знаю, зачем иду. Ноги сами ведут. Каждый шаг — как предательство логики. Каждая секунда — вне плана.

Дверь тёмная. Безымянная. Но я знаю — она за ней. Чувствую.

Я стучу. Один раз. Чётко. Жду.

Щелчок. Она открывает.

Сонная. Глаза стеклянные. Пижама — мягкая, светлая, леопардовая.

Не пошлая, просто пижама. Одна лямка сползла с плеча. На щеке след от подушки. И она никогда не была прекраснее.

— Милая пижама, я зайду?

— Заходи, — говорит тихо. Отходит в сторону. Пускает меня.

Я прохожу внутрь. Тепло. Пахнет ею. И чем-то ванильным. Смешно.

Она закрывает дверь. Смотрит. Спокойно.

— За тобой следят, милая, — говорю я ровно.

— Я знаю, — отвечает она, вздыхая.

— Это не первый раз, дорогой.

Моё сердце сжимается.

Дорогой.

Она бросила это слово как будто, между прочим. Но я зацепился.

— Что ты сказала?

Она смотрит с вызовом. Чуть наклоняет голову.

— Дорогой.

Я делаю шаг ближе. Её дыхание — напротив моего.

— Скажи это ещё раз, — шепчу я в ее макушку.

— Что? — Она явно играет со мной.

— Скажи. Это. Ещё. Раз.

Она улыбается. Я чувствую ее улыбку своим телом. Не дьявольски. Не нежно. Просто — как женщина, которая знает, что её хотят.

— Д-о-р-о-г-о-й…

Она говорит медленно, по буквам. Смакуя каждую букву.

И я больше не сдерживаюсь. Один шаг еще ближе. Рывок.

Губы в губы. Стена — снова на её спине. Моя рука — на её бедре. Я не знаю, зачем пришёл. Но теперь знаю, что не уйду.

Её «дорогой» всё ещё звенит в моих ушах. Как удар. Как приговор. Как разрешение.

Я больше не думаю. Я не создан для терпения.

И всё равно кажется, что это не про желание. Это — про выживание. Это подчеркнёт, что секс — не акт страсти, а попытка остаться живым.

Срываю с неё пижаму — легко, будто она мешает дышать. Целую шею. Кожу. Всё, до чего могу дотянуться.

— Феликс… — шепчет она, но не отстраняется. Ни на шаг. Только сильнее цепляется пальцами за мою рубашку.

Я тащу её на диван. Вжимая, подминая под себя, разрывая тишину её дыханием.

— К чёрту всё, — рычу я. — К чёрту эту игру. Эту слежку.

— Я не играю, — шепчет она.

— Вот и отлично.

Её ноги вокруг моей талии. Мои руки держат её так, как будто она может исчезнуть, если отпущу.

Я вхожу в неё резко. Без предупреждения. Без поцелуя.

Но она не просит иначе. Она движется навстречу. Вгрызаясь в моё плечо зубами, вцепившись ногтями в спину.

Это не секс. Это выживание. Движения резкие. Глубокие. Тело в тело. Шрам в шрам.

Она стонет моё имя — коротко, будто боится сказать громче. А я срываюсь в неё весь. Без остатка. Без тормозов.

Я её. Она — моя. Хоть на эту ночь.

Я срываю с неё остатки дыхания. Она — с меня остатки контроля.

В этой комнате никто не остался прежним.

Я не сплю. Она — да. Дышит глубоко. На плече — синяк от моих пальцев. На шее — след от зубов.

Я не жалею. Но внутри — всё не так.

Я думал, это будет секс. Разрядка. Выплеск.

А это — вторжение.

Как теперь жить, зная, что она — под кожей? Как работать. Думать. Уничтожать, если внутри тебя её дыхание?

Я медленно встаю. Накрываю её пледом. Не трогаю. Если разбудить — всё исчезнет.

Ухожу на кухню. Набираю номер.

— Хэтч.

— На связи.

— Всё. Харпер под моей защитой.

— То есть?..

— Полностью. Следить, прикрывать, защищать. Если надо — убивать.

Пауза. Редкая. Даже для него.

— Принято. Ты все-таки в это залез, босли.

— Нет. Я в это провалился, друг мой.

Я кладу трубку. Выдыхаю.

А потом снова смотрю на дверь в спальню.

Она всё ещё спит. На боку. Губы приоткрыты. На шее — мой след.

Если бы можно было просто смотреть — и не чувствовать. Я бы выбрал это.

Я не трогаю её. Я… изучаю.

На прикроватной тумбе — телефон. Я беру его. Он не заблокирован. Совсем. Даже не Face ID. Ни PIN. Ничего.

Я усмехаюсь. — Ты втираешься ко мне как враг, а доверяешь миру как ребёнок?

Открываю сообщения. Пишу одно. Пустое. Нажимаю «отправить».

Мой номер — в получателях.

Готово. Теперь я в её жизни. В её телефоне. В её мире.

Незаметно. Тихо. Навсегда.

Я возвращаю телефон на место. Наклоняюсь. Касаюсь губами её лба. И ухожу. Тихо, как вор. Хотя всё, что я забрал — было уже моим.

Утро. Где-то между властью и слабостью.

Я в костюме. На мне снова маска. Гладкие движения, холодный кофе, ровная походка.

Но в телефоне — она.

Я открываю чат. Тот, куда ночью отправил пустое сообщение.

Пишу:

В следующий раз, когда я приду к тебе, хочу, чтобы ты была голая и возжелала меня, как будто от этого зависит твоя жизнь.

Отправлено. Точка. Без эмодзи, без сердечек. Чистая власть.

Ответ приходит быстрее, чем я ожидал.

В следующий раз я не открою дверь, средневековый диктатор.

Я смеюсь. Медленно. Как хищник, получивший укус.

Печатаю ответ:

Откроешь. Потому что хочешь. И тебе нравится, когда я диктую правила.

Её ответ — три точки. Потом пауза. Потом снова исчезают.

Она стирает. Думает. Сдаёт бой — но не признаёт это.

Я убираю телефон. Выдыхаю. И думаю:

Она уже моя. В сообщениях. В голове. Я еду в офис. Настолько в хорошем настроении, что даже улыбнулся охраннику у входа. Секретарша — имя которой я до сих пор не знаю, хотя она видит меня чаще, чем большинство людей — поднимает голову от монитора: — У вас скоро совещание. На часах 9:30. Отлично. Начало дня — как удар холодной воды: бодрит, раздражает и даёт понять, что я ещё жив

В 9:45 я пошёл в переговорку. Мои сотрудники уже сидели там — голодные акулы, которых я сам натренировал убивать. Научил, как чувствовать кровь в воде, как добывать себе пищу в океане, где выживает только тот, кто кусает первым. Ирония в том, что иногда они смотрят на меня так, будто готовы попробовать и мою кровь тоже. Алекс начал говорить первым. Звезда Гарварда, золотой мальчик. Он мне нравится и бесит одновременно: вечно вылизанный, правильный, словно его собирали по инструкции. Он — хитрый. Спит с женщинами постарше, чтобы чувствовать власть. На самом деле — просто боится своих ровесниц. Боится, что они увидят его настоящего. Ранимого. Маленького. Того, которого я вижу сразу. Но держу при себе: пусть думает, что я слепой.

— По докам в Роттердаме — вопрос открыт, — начинает Алекс.

— Логистика по Востоку запаздывает, — бросает Тедди.

Я перевожу взгляд на звук голоса. Тедди — противоположность Алекса. Грубый, прямой, с манерами грузчика и мозгами стратега уровня «если не сломается — значит, работает». Я люблю его за одно: он не притворяется. Но он слаб на женщин. Особенно на токсичных. И да, у меня есть фото. И да, он знает, что у меня есть фото. Поэтому Тедди — верный. До последнего.

— Мы можем прикрыться Мачадо, — говорит Маркус. Маркус — тихий. Самый опасный из всех. Не любит говорить, но, когда говорит — попадает точно в сердце сделки. Он — тот, кто никогда не идёт против меня. Потому что знает, чем это заканчивается. Он видел слишком много тел. И знает: я не шучу. Никогда.

— Или использовать их как отвлекающий манёвр, — добавляет Лорен. Лорен — единственная женщина за столом. Холодная, расчётливая сука, училась у лучших. Включая меня. Её боятся даже акулы. Она из тех, кто улыбается, когда режет. Мне такие нравятся. Но я держу её на дистанции: слишком умная, слишком наблюдательная. Женщина, которая может однажды понять обо мне больше, чем мне нужно.

Я киваю. Раз в десять минут. Делаю вид, что слушаю. Пальцы сцеплены. Волосы убраны назад. Взгляд — на экране, на цифрах, на графиках.

Но в голове — она.

Рэйн. Красивая, острая, настоящая. Подосланная. Но зачем?

Я дал понять агентству, что ко мне лучше не соваться.

Они присылали ко мне людей — снова и снова. Проверяли, прощупывали, надеялись, что однажды найдётся та, кто подберёт нужный ключ.

Не нашлось.

Кого-то я сломал раньше, чем они успели понять, куда влезли. Кого-то — позже. А кто-то просто не вышел из этой игры вовсе.

Я помню их лица. Не все — выборочно. Те, кто смотрел на меня до последнего, пытаясь понять, в какой момент всё пошло не так.

Я не горжусь этим. И не раскаиваюсь.

Это была работа. Защита. Зачистка.

Чёртовы суки. Они думали, что смогут меня сломать — через секс, жалость, близость, доверие. Думали, что я человек.

Они ошиблись.

Я выжил. Я остался. Я сохранил свой бизнес. А их имена — стёрты.

И именно поэтому агентство теперь держится на расстоянии. Потому что они знают: я не забываю. И второй шанс я не даю.

Я либо убиваю, либо выигрываю. Без сожалений. Без потерь. Без следов.

Но с ней — не так.

Я не уничтожил. Я не оттолкнул. И это самое опасное.

Потому что океан всегда забирает тех, кто слишком долго смотрит в глубину. А я смотрю на неё. Слишком долго. Слишком близко. Слишком честно.

Я поцеловал её. Остался. Заснул рядом. Отправил себе сообщение с её телефона. Проклятый идиот.

Не мужчина, не хищник, не стратег — идиот. С волчьим голодом и человеческой слабостью.

— Феликс, — говорит кто-то.

Голос режет воздух, как нож. Я поднимаю глаза.

— Нужно решение по цепочке с Балкан.

Я смотрю на карту. На цифры. На всё, что раньше держал, как шахматист: четыре хода вперёд, варианты, давления, слабые места каждого.

Мир всегда складывался по моей логике. Люди — по моей воле. Сделки — по моим правилам.

И вдруг понимаю: я не в игре.

Я — в ловушке. В чужой. В той, где фигуры — это чувства, а я всю жизнь играл без них.

— Отложим на сутки, — говорю я спокойно.

Тишина падает мгновенно. Голоса глохнут. Стулья перестают скрипеть. Даже воздух в переговорке меняется.

Они переглядываются.

Я всегда решаю сразу. Секунда — и приказ. Минуты — и план. Часы — и результат.

А тут — пауза.

— Есть причины? — осторожно спрашивает Маркус. Он всегда первый чувствует перемены.

Есть. Проклятые причины.

Я смотрю в окно. На серый город. На движение машин. На людей, которые даже не догадываются, что одно имя может перевернуть мой мир, как взрыв.

Да. Причины есть.

Её имя — Рэйн Харпер. И она разрушает мою систему. Методично. Тихо. Изнутри.

Как вирус. Как правда. Как женщина, которую я не должен был трогать.

— Уточняю данные, — бросаю холодно. — Свободны.

Стулья двигаются. Акулы выскальзывают из переговорки, не понимая, что произошло.

Совещание закончилось тяжело, вязко. Словно я тянул на себе не людей — бетонные плиты.

Я остаюсь один. В комнате, где каждый день чувствовал власть. А сегодня — её отсутствие.

Вынимаю сигару. Не зажигаю. Сжимаю между пальцами.

Делаю вдох. Только один.

Пробую вернуть контроль, но он скользит, как вода.

И всё, что слышу внутри — её голос. Её смех. Её дыхание рядом, когда я впервые за много лет заснул не один.

Чёрт. Мне стало страшно.

Я должен выяснить, зачем она здесь. Кто её послал. И почему, чёрт побери, мне не хочется, чтобы она уходила.

Некоторые воспоминания пахнут металлом. Даже спустя годы. Я помню тот день. Кровь на полу. Плитка в душевой стала красной, как крик. Майкл не двигается. Только стонет. Связка порвана. Глаз заплывает. Он больше не смеётся.

Мои руки в крови. Я не чувствую пальцев. Я бы мог продолжить. Я хотел. Бог свидетель — хотел.

И вдруг — голос.

— Хватит, Феликс! Пожалуйста… хватит!

Я оборачиваюсь.

Рафаэль стоит в дверях. Трясётся. Плачет. Но смотрит прямо на меня.

— Я не хочу, чтоб нас после этого отдали в приёмные семьи… Я не хочу быть один! Пожалуйста… Остановись. Прошу тебя.

Я стою. Тяжело дышу. Смотрю на брата.

Он маленький. Испуганный. Но в глазах — боль. Не за себя. За меня.

Я делаю шаг назад. Оставляю Майкла на полу. Кровь течёт к сливу.

— Он не скажет, — шепчу. — Он такой же, как мы. Сломанный.

Я подхожу к Рафаэлю. Протягиваю руку. Он берёт её. Молча.

Мы уходим. В ночь. Как призраки. Словно никогда не существовали.

Шум стих. И я остался один со своим дыханием, которое больше похоже на рычание.

Я прошёл в кабинет. Сел в кресло. Привалился затылком к кожаной спинке.

На пару секунд — тишина. Чистая. Холодная.

И как часто бывает, когда вокруг пусто — приходит вспышка. Рэйн. Её дыхание на моём плече. Мой сон — впервые за много лет настоящий, глубокий, почти человеческий. Как удар током под кожу. Как то, что мне нельзя, но я беру. Пальцы в её волосах. Её тело под моими руками. И этот чёртов поцелуй, который я сделал сам. Осознанно. Добровольно. Как полный идиот.Я открыл глаза — там, в настоящем. Сердце стучит слишком громко.

В этот момент телефон вибрирует. Хэтч. Файл.

Я уже знаю, что там что-то неприятное. Но не ожидаю этого.

Открываю.

Имя бьёт в глаз. Жжёт.

Майкл Кортес.

Как будто кто-то взял и сунул руку в старую рану, которую я давно заморозил.

Я снова возвращаюсь сюда. К экрану. К тому, что нельзя исправить одним ударом, хотя руки чешутся именно от этого.

Имя горит. Как красная метка. Как вызов.

Майкл Кортес.

Он снова рядом. Снова ходит по кругу. Снова дышит мне в спину, как тварь, которая плохо запомнила последний урок.

И теперь — в её жизни. В моей. Внутри нас двоих, как заноза, которую нельзя не заметить.

Губы дрожат от ярости. Не от страха — я не боюсь его. Я просто хочу убить его снова. Жёстче. Точнее. Навсегда.

Я стираю имя. Выключаю экран. Смотрю в окно.

Город двигается. Живёт. Шумит. А у меня внутри — абсолютная тишина перед бурей.

Майкл решил вернуться в игру. Но, похоже, он забыл, кто в этой игре делает первые ходы.