Ты под моими шрамами

— Вставай, — сказал Итан. В его голосе вдруг появилась твёрдость, которой она раньше не слышала. Обычно он был мягким, улыбчивым, почти щенячьим в своей преданности, но сейчас перед ней стоял кто-то другой. Тот, кто не собирался спрашивать разрешения или ждать, пока она соизволит принять помощь. — Я отведу тебя в медпункт.

— Не надо, — Сорим попыталась подняться сама, упёрлась ладонями в пол, но руки дрожали так сильно, что она едва могла удерживать собственный вес, не то, что подняться. Итан подхватил её под локоть: аккуратно, почти не касаясь, будто боялся, что любое лишнее движение причинит ей боль. Сорим вдруг остро, до слёз, почувствовала, насколько он сильнее и надёжнее, насколько его руки теплее холодного бетона, к которому она прижималась спиной. Она даже не сопротивлялась, когда Итан подхватил её на руки, поняв, что Сорим просто не дойдёт сама.

Медпункт был пуст, дежурная медсестра, пожилая женщина с уставшими глазами и вечно недовольным выражением лица, только охнула, когда Итан втащил Сорим внутрь, что-то быстро объясняя на ходу.

— Истощение, — сказала она после быстрого осмотра, но от чего-то её голосе не было ни удивления, ни сочувствия. Медсестра видела такое каждый день и давно перестала удивляться тому, как студенты доводят себя учебой, особенно перед сессией. — Вызову скорую.

— Нет. — Сорим выпрямилась на кушетке, чувствуя, как мир снова плывёт перед глазами, но заставляя себя говорить более твёрдо и чётко. — Не надо скорой. Я просто отравилась недавно, бывает. Ничего не могу есть, сразу выворачивает. Со мной всё в порядке.

Медсестра посмотрела на неё долгим, изучающим взглядом, привыкшим отличать правду от лжи, потом перевела взгляд на Итана, который стоял у двери, сжав челюсть так сильно, что на скулах выступили желваки, и сказала:

— Пак Сорим, если вы не будете следить за своим здоровьем, мне придётся поставить в известность руководство колледжа. А пока ограничимся звонком родителям.

— Я буду, — соврала Сорим, глядя прямо в глаза. Но внутри всё сжалось. Звонить родителям было ещё хуже. — Обещаю.

Медсестра не поверила, Сорим прекрасно это понимала. Но женщина не стала бы помогать насильно тем, кто от этой помощи отказывался. Свою часть работы она выполнила: осмотрела Сорим, поставила в известность её мать, пускай Сорим и попросила её этого не делать, обещая рассказать им дома обо всём. Делать этого она бы конечно же не стала, но даже так не удалось переубедить медсестру. Сорим вышла из кабинета, едва ей стоило услышать недовольный голос матери из динамика чужого телефона.

Через пятнадцать минут они сидели в машине Итана, и он не заводил двигатель, просто смотрел на руль, сжимая его так, что побелели костяшки, и молчал. Гулкая, тяжёлая тишина повисла между ними, и Сорим не знала, как её нарушить, да и хотела ли вообще её нарушать. Легче было сидеть вот так, глядя в тёмное окно, и делать вид, что ничего не произошло, что она не теряла сознание, что её не выворачивало наизнанку в пустом спортзале, что Итан не держал её на руках, не нёс в медпункт, не смотрел на неё так, будто она была чем-то хрупким и драгоценным, что можно разбить одним неосторожным движением. Сорим вообще не хотела садиться в его машину, но он настоял. А она была слишком слаба, чтобы найти в себе силы для отказа. Сорим просто очень устала.

— Ты как? — спросил он наконец глухим, тихим голосом, будто звучи он громче, что-то бы точно сломалось.

— Нормально.

— Ты ведь врёшь.

Она повернула голову к окну, потому что не могла смотреть на него в этот момент, не могла видеть его глаза, в которых читалось что-то, что она не хотела понимать, боялась понять, потому что если поймёт, то ей придётся признать, что всё это время она, возможно, была не права на его счёт. А признавать ошибки было страшно. Ошибки означали, что она могла доверять. Доверие означало уязвимость. А уязвимость — боль, такую сильную, что она поклялась себе больше никогда её не испытывать.

— Я отвезу тебя домой, — сказал Итан без вопроса в голосе. Спорить с ним Сорим просто не хотелось, как и разговаривать.

Машина ехала по ночным улицам, и Сорим смотрела на редкие огни домов, на тёмные очертания деревьев, на пустые тротуары, и думала о том, как странно устроена жизнь. Ещё утром она была уверена, что ненавидит этого парня, что он раздражает её своей настойчивостью, своей улыбкой, своим упорством, с которым продолжал появляться в её жизни, несмотря на все отказы. А теперь она сидит в его машине, пахнущей мятой и чем-то сладким, и не может заставить себя выйти, когда они останавливаются у её дома.

В окнах виднелись тени. На первом этаже горел свет, на втором тоже, даже в машине, через закрытые окна были слышны крики и голоса, и Сорим знала, что это значит: отец был снова пьяный в стельку, мать вернулась с рабочей смены и снова с ним ругалась, брат заперся в своей комнате и не выходил. В доме была вся её семья, но Сорим предпочла бы тишину: ту самую тишину, которая была заглушала любые крики и страшные ссоры. Пусть даже в ней было только одиночество, её собственное, личное, въевшееся в стены и мебель одиночество, от которого невозможно было спрятаться. Лучше она, чем разочарование и ненависть собственных родителей.

— Сорим? — Итан повернулся к ней. В его голосе снова появилась та осторожная, почти боязливая нотка, которая появилась после того, как он нашёл её на полу в коридоре. — Ты чего? Мы приехали.

Она знала, что нужно выйти. Открыть дверь, сказать «спасибо», захлопнуть дверь, зайти в дом, включить свет в прихожей, подняться к себе, лечь в кровать и притвориться, что этого вечера не было. Но она не могла. Не могла заставить себя сделать ни одного из этих движений, потому что знала, что как только она войдёт в этот дом, буря накроет её с головой, и она не выдержит. Не выдержит ещё одной ночи в криках, ещё одного утра без завтрака, ещё одного дня, в котором нет ничего, кроме тренировок, подсчёта калорий и тщетной попытки убедить себя, что всё в порядке.

Лишь неожиданное уведомление на телефоне заставило её вернуться в реальность. «Мне звонили из колледжа. Поговорим дома» было прочитано строгим, злым голосом матери. И стало последней каплей отчаяния Сорим.

— Я могу переночевать у тебя? — спросила она тихо, почти шёпотом, будто сама боялась этого вопроса, боялась того, что он означает, что он разрушит последнюю стену между ними. Ту, которую она так долго и так упорно строила.

Итан замер. Его рука, лежащая на руле, дрогнула, и он смотрел на Сорим так, будто она сказала что-то на языке, которого он не знал, но очень, очень хотел понять, будто она предложила ему ключ от двери, которую он пытался открыть полгода, и он не мог поверить, что она наконец-то повернулась.

— Конечно, — сказал он. Итану хотелось задать миллион вопросов «почему», но он промолчал, понимая, что так будет лучше. Он не позволил себе даже намёка на то, что он воспринимает это как что-то большее, чем просто просьбу. Даже если Итан действительно был добр к ней из-за спора с Кайлом, Сорим слишком отчаялась. Из двух зол на этот раз она выбрала меньшее. — Конечно, можно.

Итан развернул машину и повёз её к себе, и всю дорогу Сорим смотрела в окно и не позволяла себе плакать, потому что если она заплачет сейчас, то уже не сможет остановиться, а она не могла позволить себе такой роскоши. Итан и так видел слишком многое.

Дом Итана оказался больше, чем она ожидала: уютный, тёплый, с мягким светом в прихожей и запахом корицы, который, казалось, пропитал каждую стену. Никто не кричал из кухни, не хлопал дверями, не включал телевизор на полную громкость. Только тишина, но совсем другая, не та, от которой она сбежала. Эта тишина была доброй, уютной, почти осязаемой, и Сорим стало больно внутри от понимания, что именно такой должна быть жизнь — спокойной, тихой, без страха, что в любую минуту кто-то начнёт орать или бросит в стену бутылку.

— Родители на работе, — сказал Итан, будто оправдываясь, пускай она и не спрашивала. — Вернутся только утром. Так что… можешь чувствовать себя как дома.

Сорим не знала, что значит «чувствовать себя как дома» — дома она никогда не чувствовала себя в безопасности, — поэтому просто кивнула и пошла за ним в ванную.

Он дал ей полотенце и свою одежду: огромный серый свитшот, который пах так же, как его машина, мятой и чем-то сладким, и спортивные штаны, которые пришлось завязывать на поясе, чтобы они не упали. В зеркале она выглядела чужой. Бледной, худой, с глазами, которые смотрели оттуда с уставшим равнодушием, будто видели всё это уже тысячу раз и давно перестали удивляться. Она провела ладонями по лицу, пытаясь стереть следы усталости, но они были слишком глубокими, чтобы исчезнуть от одного прикосновения. Но куда хуже было то, что сама Сорим видела себя иначе. Не изнеможденное тело, а всё ту же толстую девочку, над которой издевались в школе.

Когда она вышла из ванной, Итан уже перестелил постель в своей комнате.

— Гостевая на ремонте, — сказал он, виновато пожимая плечами, и его улыбка была такой же мягкой и немного неловкой, как и всегда. — Так что придётся тебе спать здесь. А я на диване.

— Не надо, — возразила Сорим, чувствуя, как внутри поднимается что-то, похожее на стыд. — Я могу на диване.

— Исключено, — отрезал он и тут же добавил мягче, почти шёпотом: — Ты в гостях. И тебе нужно отдохнуть.

Она не стала спорить, потому что сил не было даже на то, чтобы притворяться, что она может принимать решения.

Она легла в кровать Итана, пахнущую им, тем самым мятно-сладким запахом, который теперь будет ассоциироваться у неё с этим вечером, с его руками, которые держали её, пока несли в мед кабинет, с его голосом, который говорил с неё слишком ласково так, будто речь шла о чём-то гораздо большем, чем просто ночлег, и почувствовала, как усталость накрывает её с головой, смывая все мысли, страхи, все голоса, которые обычно не давали спать по ночам, шепча о том, что она недостаточно хорошая, недостаточно худая, недостаточно ценная.

— Спокойной ночи, Сорим, — сказал Итан, проходя мимо комнаты. Его голос был таким тихим и тёплым, что у неё сжалось сердце. Даже если он сфоткает её в кровати, даже если отправит эти фото Кайлу или разошлёт всему колледжу. Как бы сильно ей не хотелось ему верить, она понимала, что если произойдет что-то подобное, она это заслужила, просто своим существованием.

Сорим не ответила, лишь прижалась щекой к подушке и закрыла глаза, слушая, как Итан возится с диваном в гостиной, как вздыхает, как выключает свет. А потом наступила тишина, но не та, от которой она сбежала, а другая, полная невысказанных слов и смутного, неясного чувства, которое она боялась назвать даже про себя.

Сорим провалилась в сон почти мгновенно, и впервые за долгое время ей не снились кошмары, только темнота, тёплая и мягкая, как одеяло, в которое можно укутаться с головой и спрятаться от всего мира.

Глава 6

Сорим проснулась от тишины. Это было так не похоже на привычное утро, что несколько долгих секунд она просто лежала с открытыми глазами, пытаясь понять, где находится и почему ей настолько спокойно. Кровать пахла всё той же мятой, тем самым запахом, который въелся в её память ещё вчера, когда она сидела в машине Итана и делала вид, что смотрит в окно. Хотя на самом деле просто боялась, что если отвернётся, то не сможет дышать. Подушка казалась слишком мягкой, одеяло тёплым. Но самое главное, никто не кричал, не хлопал дверьми, не напоминал о том, что она лишняя в этом мире, и именно это спокойствие было страшным. Потому что оно заставляло Сорим чувствовать себя в безопасности, а безопасность была обманом, который она не могла себе позволить.

Она села на кровати достаточно резко, и мир поплыл перед глазами. Знакомая темнота подкралась с краёв, сужая обзор до крошечного, ограниченного круга. Ей пришлось замереть, упираясь ладонями в матрас, и ждать, когда всё встанет на места. Голод был постоянным спутником последних дней. Настолько привычным, что она почти перестала его замечать, но сейчас, после нескольких часов нормального сна, тело вдруг напомнило о себе с новой силой. Тянуло пустотой под ложечкой, лёгкая дрожь ощущалась в пальцах, а тупая боль в животе. Но её она научилась игнорировать ещё в школе, когда впервые отказалась от ужина и поняла, что голод можно контролировать. Ведь контроль над собой был единственным, что у неё осталось.

Сорим осторожно встала, стараясь не шуметь, и на цыпочках прошла в ванную. Там было чисто и пахло чужим гелем для душа. Этот запах казался ей почти неприличным, вторжением в чужую жизнь, в которой у неё не было права находиться. Она заперлась, прислонилась спиной к двери и выдохнула. Тяжёлая смесь стыда и благодарности душили её с того самого момента, как Сорим открыла глаза.

Потом она подняла взгляд на зеркало.

Оттуда на неё смотрело чужое, бледное отражение, с тенями под глазами, которые не мог скрыть даже самый крепкий сон, с сухими, потрескавшимися губами и спутанными волосами, которые она забыла расчесать перед тем, как рухнуть в постель Итана без сил. Но Сорим вновь не видела этого. Её взгляд скользнул по отражению и зацепился за то, за что всегда цеплялся первым делом: мягкие бока, которые выпирали из-под резинки чужих штанов, и живот, который не был плоским, сколько бы она ни голодала, и эти проклятые пухлые, округлые щёки, как у хомяка, как у той девочки из школы, над которой смеялись в коридорах, как у дочери, которую мать стыдила за обеденным столом, как у толстой, никчёмной Сорим, которая никогда не станет достаточно хорошей, достаточно стройной, достаточно ценной, чтобы кто-то полюбил её просто так.

Она грубо провела ладонями по лицу, будто пыталась стереть своё отражение, размазать его по стеклу, чтобы не видеть, чтобы забыть, как выглядит. Пальцы дрожали, и Сорим ненавидела эту дрожь. Чёрт возьми, она провела ночь в доме Итана. В доме футболиста. Сорим было страшно представить, что ждало её в колледже после этого.

— Уродина, — прошептала она в тишину. Её голос не дрогнул, потому что она привыкла говорить себе такие вещи — Толстая, никчёмная... посмотри на себя. Кому ты такая вообще нужна?

Вопрос повис в воздухе, но ответа на него не было. Сорим и так его прекрасно знала.

Она умылась ледяной водой, растёрла щёки до красноты, пытаясь вернуть им хоть немного жизни, и вышла из ванной, оставив там своё отражение. Ту девочку с пухлыми щеками и потухшими глазами, которую Сорим прятала в себе с самого детства, которая не исчезала, сколько бы килограммов она ни сбросила, сколько бы тренировок ни вытерпела, сколько бы раз ни смотрела на себя в надежде увидеть кого-то другого.

Итан уже проснулся. Он стоял на кухне в растянутой футболке и домашних штанах, с взъерошенными после сна волосами. Перед ним на плите стояла сковородка, на которой что-то шипело и пахло так, что у Сорим свело желудок от голода и страха одновременно. Он обернулся, увидел её, и его лицо озарилось улыбкой: тёплой и чуть сонной, от которой внутри Сорим что-то болезненно сжалось.

— Доброе утро, — сказал он хрипловатым голосом. — Я тут подумал, может, позавтракаем вместе? Я приготовил яичницу, и тосты тоже. Или ты больше по сладкому? У нас где-то хлопья были, но мама их прячет, говорит, я ем слишком много сахара.

Итан говорил слишком много и неловко. Он нервничал, всё же не каждый день в его постели ночевала девушка, за которой он бегал больше полугола и в которую был безумно влюблен. Итан улыбнулся своей шутке, а Сорим смотрела на сковородку и не могла вымолвить ни слова. Масло шипело на раскалённой поверхности, и этот звук отдавался в висках, потому что он означал еду, еда означала панику, а паника означала, что она не выдержит, сорвётся, съест что-нибудь, а потом будет ненавидеть себя за это весь день. Пойдёт в спортзал и будет бегать, пока не упадёт, и после... она не могла себе этого позволить. Не сегодня. Не после того, как уже позволила слишком много.

— Я не голодна, — сказала она резче, чем она планировала. В голове промелькнула мысль, что Итан не заслужил этой грубости, что она обижала его. Только он продолжал оставаться футболистом, бегать по приказам Кайла… Итан просто притворялся хорошим, Сорим не сомневалась в этом ни секунды.

Он не настоял. Итан просто кивнул, выключил плиту, поставил сковородку обратно, но ни в его движениях, ни во взгляде не было обиды или разочарования. Итан продолжал улыбаться ей самой мягкой, которую она уже привыкла видеть на его губах. Это раздражало. Если бы он спорил, если бы настаивал, если бы говорил «ну пожалуйста, хотя бы кусочек», ей было бы легче. Она могла бы разозлиться, могла бы накричать, потому что он не имеет права, кто он такой, чтобы лезть в её жизнь. Но Итан просто кивнул головой, отошёл в сторону, давая ей пространство, и тихо произнёс:

— Хорошо, я понял, как ты скажешь.

Сорим ушла, пока он был в душе.

Это было подло и постыдно, выскользнуть так, не попрощавшись, не сказав даже «спасибо», но она не умела по-другому. Сорим не умела говорить «спасибо» тем, кто был добр без причины, потому что эта доброта без причины была подозрительной, и каждый раз, когда кто-то оказывался добрым, это оказывалось ловушкой. Сорим забрала его одежду: свитшот, штаны, полотенце, всё, что он дал ей вчера, чтобы она не мёрзла и чувствовала себя в безопасности, и ушла, прижимая к груди пакет с вещами, которые нужно было постирать.

На улице впервые за эти зиму было серо и холодно, но Сорим пошла пешком. Денег на автобус не осталось, все ушли на химчистку, куда она заскочила по дороге, протягивая пакет девушке за стойкой с коротким «срочная обработка» и отсчитывая последние купюры, которые копила на проезд до колледжа.

Дома было пусто и тихо, родители уже разошлись, отец на работу, мать на смену, брат на учебу. Сорим быстро переоделась в привычные для себя вещи: джинсы и свободную кофту, которая скрывала всё, что должно было быть скрыто: рёбра, позвонки, ключицы, торчащие слишком остро, и то, как штаны висели на бёдрах, потому что она похудела ещё на пару килограммов за последнюю неделю, и это было единственной победой, которую она могла себе засчитать. В зеркале в прихожей она снова увидела толстую девочку. Выпирающий живот, который не исчезал, сколько бы она ни голодала, и полные бёдра. И эти щёки, эти проклятые щёки, которые сделали её свинкой в глазах Кайла, игрушкой в глазах одноклассников, проблемой в глазах матери. Сорим сжала кулаки так, что ногти впились в ладони, причиняя боль, и вышла на улицу, не оглядываясь.

Колледж встретил её гулом голосов, запахом кофе из автомата и привычной суетой, которая отвлекала от мыслей. Сорим прошла к шкафчику, открыла его, чтобы достать учебники, и в этот момент краем глаза заметила Итана . Он стоял в конце коридора и смотрел на неё. Он не подходил, к счастью Сорим. И впервые даже не помахал, как это было все предыдущие шесть месяцев. Итан просто смотрел, но в его взгляде не было привычной щенячьей восторженности, которая так раздражала её раньше. Сорим показалось, или она заметила лишь легкое разочарование и грусть?

Сорим быстро отвернулась, закинула сумку на плечо и ушла в библиотеку, где можно было забиться в самый дальний угол и сделать вид, что она учится, хотя мысли разбегались, как тараканы по тёмной кухне, и ни одна не желала задерживаться дольше чем на секунду. Библиотека была почти пустой, только пара первокурсников у окна и старый библиотекарь за стойкой, который дремал над газетой и не обращал ни на кого внимания. Сорим села за дальний стол, уткнулась в конспекты, но буквы плыли перед глазами, не складываясь в слова, а в голове крутилось одно и то же: что если он снял её на видео? Пока она спала, пока была в душе, пока стояла на кухне в его одежде. Действительно ли она, Сорим, такая уязвимая, такая глупая, такая доверчивая? Нет, не доверчивая, просто слабая, загнанная в угол, где единственным выходом был его дом и его ни к чему не обязывающая доброта.

Ни одного фото в сети не появилось. Ни одного видео. Даже ни одного смешка за спиной. Итан вёл себя обычно: смотрел, кивал, не подходил, не спрашивал, не напоминал о том, что случилось. Но для Сорим молчание было хуже любых обидных слов, потому что она не знала, что оно значит. Может, он просто ждал подходящего момента? Или ему было стыдно? Или Итан действительно выделил ей свою кровать по доброте душевной? Но разве мог кто-то относиться к ней с подобной добротой? Разве она её заслужила?

Сорим ненавидела эту неуверенность. Она привыкла к предсказуемому миру, где каждый поступок был либо предательством, либо насмешкой, либо равнодушием, но Итан не вписывался ни в одну из этих категорий, и это сводило с ума. Потому что если он не такой, как все, то что, если все её страхи: о пари, о фотографиях, о жестокой шутке — были просто плодом её больного воображения?

Сорим не заметила, как он вошёл в библиотеку. Она подняла глаза, а он уже стоял напротив, держа в руках книгу, которую, кажется, даже не собирался читать. Итан не улыбался, но смотрел всё с той же тоской.

— Можно? — спросил он тихо, кивнув на стул напротив.

Сорим хотела сказать нет. Хотела встать и уйти, как делала всегда, когда он появлялся слишком близко или когда его присутствие становилось невыносимым, когда она чувствовала, что ещё немного и её броня даст трещину. Но что-то остановило. Может быть, усталость, которая копилась годами, может быть, любопытство, которое она отказывалась в себе признавать, а может быть, то самое чувство, которое не имело права появляться, но появлялось снова и снова, вопреки всему.

Сорим осторожно кивнула.

Итан сел, положил книгу на стол, открыл на первой странице и замер. Сорим знала, что он не читает, потому что сама делала то же самое уже полчаса, с тех пор как вошла в библиотеку и попыталась убедить себя, что может сосредоточиться на учёбе, когда в голове была одна сплошная каша из страха и стыда и невысказанных вопросов.

Тишина между ними ощущалась напряженной настолько, что волоски на руках щекотали кожу. Сорим чувствовала его присутствие каждой клеточкой: тепло, исходящее от его ладоней, лежащих на столе, запах мяты и всё той же корицы, тот самый запах, который пропитал подушку, на которой она спала, и который теперь стал воспоминанием об этой ночи, с его улыбкой.

— Сорим, — сказал он наконец, но так тихо, что она едва расслышала за шелестом страниц, которые перелистывал библиотекарь на другом конце зала. — Ты ушла сегодня и даже ничего не сказала… Я сделал что-то не так?

«Наоборот, ты все делаешь слишком так». — Хотелось ответить Сорим, но она упорно молчала. Почему он просто не показал никому фото, чтобы она наконец-то смогла в нём разочароваться? Почему Итан не мог быть как Кайл? Всем было бы проще, если бы правда вскрылась? Потому что Сорим больше не могла успокаивать себя и твердить, что эта доброта и его влюбленный взгляд ненастоящие.

— Я спешила домой, — ответила Сорим первое, что пришло ей в голову.

— Ты избегаешь меня, а я никак не могу понять почему.

Она подняла глаза. Итан смотрел на неё в упор. В его взгляде было что-то такое, от чего у неё перехватило дыхание и внутри всё перевернулось. Итан никогда не лез к ней в душу, у них впервые состоялся подобный разговор. И Сорим он не нравился. Она хотела сбежать, а не оправдываться.

— Какая разница, если ты всё никак не отвяжешься? — ответила она слишком холодно. В голосе звучала та самая сталь, которую она научилась закалять годами тренировок, отказов, одиночества, и которая была единственным, что защищало её от мира.

Итан кивнул, будто ожидал этого. Он уже привык к её грубости и отказам, поэтому даже не расстроился. Наоборот, на губах проскользнула улыбка. Вот теперь он узнавал свою Сорим. Не уставшую, загнанную девушку, а ту, кто обжигал его своим холодом. Этот парень вообще не умел сдаваться.

— Знаешь, — сказал он после паузы. — Тут в столовой сегодня день пасты. — Он помолчал, будто собирался с мыслями, и добавил:

— Может, сходим вместе?

Сорим почувствовала, как внутри поднимается что-то тёмное и липкое. Паника, которая всегда приходила, когда речь заходила о еде. И злость, которую она направляла на него, потому что не знала, на кого ещё ей злиться. И страх, что Итан видит её насквозь, что он догадывается, что он знает и просто издевается, притворяясь добрым, чтобы потом ударить побольнее.

— Ты что, не понял ещё? — слова вырвались раньше, чем она успела их обдумать. Они были резкими, такими грубыми, что Сорим сама вздрогнула от их жесткости. — Оставь меня в покое. Мне надоели твои взгляды, твоё лицо, весь ты! Ты слышишь? Ничего мне от тебя не нужно. Отвали, Итан!