Царская невеста. Я попала! Книга 3

Но из множества ручейков рабы стекалась в одну большую реку, которая вливалась в Чёрное море через древний порт. И разгромить столицу работорговли — Кафу — было тоже каким-никаким, а выходом. Казакам это удавалось не единожды.

Пылали корабли, в чреве которых перевозились невольники, освобождались и забирались с собой сотни будущих рабов. И если бы не моя оплошность и не сильная рука Чичек-хатун, я бы могла быть свободной уже час назад!

Отчаяние порой похоже на серую лавину, которая придавливает, и нет сил ни вздохнуть, ни пошевелить рукой. Почему я не закричала раньше? Почему не вывалилась из кареты прямо в руки этому казаку? Почему они не досмотрели карету внимательнее? Почему взяли мзду из рук своих врагов и пропустили беглецов дальше?

Бесконечные «почему» крутились в голове, пока не истощили меня окончательно. Что такого ждало меня в этой земле, раз все силы судьбы обратились против меня? И что толку сейчас мучить себя, если случившегося уже не исправить?

Я смотрела на Алтын и думала — а что у неё в голове? Моя родина для неё могла быть чужой. Как она, татарка, попала в терем Салтыковых? Была ли также угнала из Казанского ханства или родилась уже в Москве? Чего хочет она? Почему она не издала ни звука, пока Чичек-хатун занималась мной? Радовалась ли она своей судьбе? Для неё это, наверное, было шагом наверх: из кухонной прислуги, запертой с утра до вечера у жаркой печи, она могла стать ценной рабыней, у которой есть свои собственные прислужники.

Так думала я, подпрыгивая на кочках и и глотая пыль, залетавшую в карету сквозь многочисленные щели. Когда к утру мы добрались до первого на дороге постоялого двора, Чичек-хатун запретила нам выходить. Мы дождались, когда командир отряда принесёт нам в карету корзину со съестным и снова тронулись в путь.

Через минут тридцать карета свернула с дороги в чей-то черешневый сад. Надёжно спрятавшись в его глубине — так, чтобы нас не было видно с дороги — мы наконец-то вышли. Хваткая старуха разрешила отойти оправиться, и после расстелила прямо на траве кошму, сложенную у нас в карете под сиденьем.

Из корзинки на свет появился кувшин с простой водой, огромные чебуреки с мясом и десяток яблок. У всадников был отдельный перекус, и что они там ели — непонятно.

После завтрака настроение чуть улучшилось. Уже было понятно, что погони за нами нет, и мы ехали в той части Крыма, куда казаки не совались — слишком много было войск противника, и слишком велик риск быть отрезанными от путей отступления. Тут хозяева полуострова чувствовали себя в безопасности.

Дорога в Бахчисарай шла вдоль моря, через горы. Если бы мы ехали на автомобиле или экскурсионном автобусе, то сейчас бы дух захватывало от видов, открывающихся с высоты. Дорога же в закрытой карете с одним малюсеньким оконцем была пыткой. Иногда над нами слышались крики крупных хищных птиц, иногда — чаек. То задувал ветер, то всё стихало.

Но потом, очевидно, мы свернули вглубь полуострова. Моря не редких остановках не стало видно совсем, а вокруг расстилалась степь, перемежающаяся редкими островками леса и предгорьями. Воздух стал суше, из него исчез запах соли и йода. Стало жарко.

Ночью мы не остановились на ночёвку. Очевидно, до столицы Крымского ханства было уже недалеко, поэтому лошади гнали во весь опор, а мы успели устало задремать в проклятой карете.

Ночи в Крыму тёмные-тёмные. Яркие звёзды и низко висящая Луна не могут развеять этот всепоглощающий мрак. Без цепочек электрического света и машинных фар темень здесь выглядит непроглядной. Остановившись на очередную остановку, чтобы путешественники могли оправиться и напиться воды, я смотрела в это чужое мне небо и молила его о помощи. Я всегда хотела жить в тепле на юге — и вот, случилось. Но какой ценой?

Еще до рассвета впереди показались очертания города. Многочисленные минареты стали проявляться на фоне светлеющего неба, и пронзительный голос муэдзина уже созывал верующих для намаза. Город просыпался, и наша карета замедлила своё движение, то и дело объезжая различные препятствия. Вот и всё: ханские подарки уже почти доставлены во дворец. Перед глазами возникло смеющееся лицо темноглазого Мехмеда, и тут же исчезло. Новая жизнь начиналась мучительно, оставляя во рту сухость дорожной жажды и металлический привкус крови из лопнувшей от обезвоживания губы.

В наглухо запертые ворота пришлось стучать довольно долго. Мы застали время намаза, и поэтому встречать нас никто не торопился. Усталось взяла верх, и я думала только о том, как бы поскорее помыться, снять пропыленные и пропотевшие одежды и поспать в горизонтальном положении. Сутки пути никому не дались легко. Только Чичек-хатун держала спину, и сидела гордо, как нахохлившийся воробей. Вот это выдержка у старой перечницы!

Потом я одёрнула себя — старой перечнице было между сорока и пятьюдесятью, и не такая уж она дряхлая… Просто я уже почти перестала отождествлять себя со строгой Марьей Ивановной, учителем истории из средней школы городского округа Самара. Такое ощущение, что прошлая жизнь мне приснилась, и сейчас молодое тело брало верх. А в нём бурлили молодые соки, властвовали нетерпение и презрение к возрасту. Как мало надо, чтобы перестать ощущать себя той, кто ты есть на самом деле.

Наконец, низенький мужчина в длинном платье и затейливом тюрбане на голове, украшенном павлиньим пером, открыл нам дверь. Что-то ворча себе под нос, придерживал пальцами, толстыми, как сосиски, створку низенькой калитки. Три замотанные фигуры вошли в гаремную часть дворца великого хана Крыма Джанибека, чтобы никогда уже не выйти наружу.

Внутри квадратного дворика, как ни странно, тоже светило солнце. Оно не перестало палить, а мир не рухнул от того, что в гарем привезли двух новых рабынь. Высокий деревянный забор с острыми концами ограничивал панораму, и поверх него были видны только горы, посреди которых и был построен Бахчисарай.

Во время дороги мне не довелось его рассмотреть, но в своей прошлой жизни я была на экскурсии и в столице Крымского ханства, и в крепости Чуфут-Кале. Причудливые дома, карабкающиеся по скалам, окружающие их фруктовые сады и виноградники произвели сильное впечатление тогда. И сейчас эти скалы безмолвно взирали на меня, а я — на них.

В гаремном дворе одуряюще пахло розами. Так странно — в Поволжье розы благоухали больше всего на закате, а тут — на рассвете. Всё перевернуто с ног на голову. Цветущий сад, только-только просыпающийся и тянущий свои бутоны новому дню, внушал надежду. Он был полон цветов, а высокие деревья, посаженные в его углах, должны давать хорошую тень. Где-то журчал невидимый фонтан. Какая-то птица одиноко и бессмысленно голосила, призывая кого-то, кто не хотел к ней лететь.

Из этого сада нас по деревянному ажурному крыльцу повели в здание. Оно выглядело нарядно — два этажа на каменной подклети, отделанные деревянными балками. Высокие арочные окна забраны деревянными решётками с крупными ячейками и занавешены белой тканью — наверное, от дневной жары.

Дверь вела в полутёмный коридор, где было тихо и пахло какими-то благовониями. Маленький пухлый евнух повернулся и приложил толстый палец с рубиновым перстнем к губам, веля вести себя потише. Открыв высокие двустворчатые двери, он проводил нас в просторную комнату, всю сплошь устланную ковром. Знаком велел снять нашу обувь и пройти к диванам, которые тут тянулись вдоль всех стен.

С длинным вздохом я опустилась на не самый комфортный диван, когда как пояснице хотелось растянуться на полу. Чичек-хатун строго взглянула на меня и свой новый недовольный вздох пришлось подавить уже на подходе.

Таким же красноречивым жестом, как и раньше, евнух велел снять покрывала и тоже собрал их у нас, как завзятый гардеробщик. Поморщился и, не удержавшись, чихнул. Ещё бы, эти покрывала — настоящие пылесборники!

Он вышел из комнаты и тихо притворил за собой дверь. Мы принялись ждать. То и дело слышались осторожные шаги по коридору, которые были прекрасно слышны сквозь тонкие деревянные стены. Пару раз кто-то кашлянул, потом что-то торопливо прошептал.

Чичек-хатун, как истинная придворная, сидела ровно и неподвижно, будто изваяние. С ума сойти, сколько часов тренировки ей пришлось пройти, прежде чем она научилась вот так стойко ожидать неведомо чего!

По дворцу поплыли вкусные запахи. Одуряюще благоухали свежевыпеченные лепешки, потом повеяло чем-то медовым, затем — распаренной кашей. Шума стало побольше. Я то и дело сглатывала голодную слюну и злилась, что приходится тут сидеть вместо того, чтобы уже сходить в хаммам и лечь спать. Начинала болеть голова и поясница натурально отваливалась.

Наконец, дверь тихо приоткрылась и вошла осанистая женщина. На ней было длинное бордовое платье с массивным золотым поясом, заканчивающимся украшенной драгоценными камнями пряжкой.

Само платье было расшито золотой нитью с затейливым орнаментом, а на голове — тонкое покрывало из газовой ткани, закрывающее волосы. Был виден высокий лоб и гладко зачёсанная прядь волос, из чего я сделала вывод, что она — жгучая брюнетка. Её лицо с чётко очерченными бровями и маленьким красным ротиком притягивало взгляд, потому что такая идеальная красота мне ещё не встречалась. Она будто сошла с полотен античных художников. Ясный взгляд карих глаз придавал ей какую-то одухотворённость, хотя было заметно, что она прекрасно знала цену своей красоте.

Красавица бегло осмотрела нас и переключилась на семенящего рядом евнуха:

— Касым-ага, благодарю. Подожди за дверью, — сказала женщина, а евнух, пятясь и кланяясь, повиновался. Половину слов я понимала, остальное додумала сама.

Чичек-ага степенно встала и поклонилась этой госпоже. Та слегка кивнула головой в знак приветствия. Старушка быстро заговорила, один раз обернувшись и указав на каждую из нас и назвав наши с Алтын имена.

Красавица недовольно поморщилась. Я, разглядывая, никак не могла понять, сколько ей лет. Лицо было гладким и без морщин, но уверенность и стать от неё исходила такая, что не приобретешь за первые двадцать лет жизни. Интересно, ей есть тридцать? Хотя, может быть, и все сорок, если она хорошо следит за собой.

Перебросившись короткими фразами с Чичек-хатун, она махнула рукой и старушка скомандовала нам:

— На выход! Диляра-ханум определила вас на временный постой, — и поторопила коротким взмахом своей птичьей лапки.

Мы с Алтын заторопились, потому что красавице явно не нравилось наше присутствие. Интересно, кто она? Мать хана? Его жена? Я ничего не знала про хана Джанибека Герая. Герай — это царствующая династия в Крыму, тут ошибиться было невозможно. Но вот сколько ему лет, чем он славен или, наоборот, плох — я не помнила, потому что никогда не интересовалась. Вот тебе и учитель истории…

Евнух по имени Касым-ага ждал в коридоре и повёл нас дальше, мимо комнат, в которых слышался звон посуды и откуда доносился соблазнительный запах еды. Чичек-хатун тем временем нас инструктировала:

— Сейчас вас накормят и поведут в хаммам, после чего надо будет ждать, чтобы о вас доложили хану. Он примет решение, что с вами делать дальше. Пока же можно отдохнуть, но быть готовыми.

Вот так, оказывается, нас могут передарить дальше, как надоевших болонок. Но сейчас я с наслаждением предвкушала сытный завтрак и благоухающую прелесть хаммама, где на горячих камнях разомнут моё тело и даже дадут немного подремать. Благодарю тебя, жизнь! Это всё, что мне сейчас требуется…

Глава 8

И вновь я блаженно отдыхала на покрытых капельками воды мраморных горячих камнях. Усталое тело блаженно растеклось по сиденью в хаммаме, а будто присыпанные песком глаза слипались. Мы с Алтын и Чичек-хатун были тут одни — по такому раннему времени здесь не было ещё ни одной обитательницы, кроме служанок.

Две девушки, одетые в налипшие на голое тело тонкие рубашки, выдали нам мыло, показали, где налить воду из чана и откуда разбавить её кипятком, затем указали на кувшинчик с эфирным маслом для завершающего ухода за кожей и принялись со всем тщанием ухаживать за Чичек-хатун.

Одна с усердием намывала ей ноги и натирала солью с травами, другая массировала усталую спину. Старушка, у которой оказалось удивительно поджарое тело и ни капли целлюлита, только покряхтывала от удовольствия и переворачивалась то на один бок, то на другой.

Я же засыпала на ходу. Вымыв первым делом волосы, два раза намылилась и смыла нежно пахнущую розой пену, а потом улеглась на мраморную скамью и задремала.

Ровные плески воды, приглушённые голоса, пар хаммама успокаивали. Живительное тепло не жалило, а мягко проникало в тело и согревало застывшее сердце. Даже голод утих, повинуясь всеобщему расслаблению.

Я совсем потеряла счёт времени, когда одна из девушек тихонько тронула меня за плечо и сказала по-татарски:

— Иди, тебе пора! — и указала на Алтын, которую уже уводили из бани.

Я сонно поднялась, потирая глаза. Мокрые волосы неприятно облепили спину и я подумала, что без привычного ополаскивания лимонной водой они станут тусклые и будут путаться. Но делать было нечего — судя по всему, мы тут пока что гостьи без статуса — и неизвестно, примет ли щедрый дар Мурат-бея пресыщенный хан.

На выходе нам выдали чистые хлопковые платья. Нижние рубахи были тёмно-синие, а верхние распашные одеяния на манер халата — белые. Наряд завершал пояс с маленькой металлической пряжкой, украшенной каким-то арабским знаком. Покрывало, выданное с одеждой, разрешили на надевать — видимо, в гареме можно было спокойно разгуливать с непокрытой головой, потому что мужчинам вход сюда был строго-настрого запрещён.

Снова длинным коридором нас провели до крыльца, потом по благоухающему саду, в котором уже трудились садовницы, в другой корпус гарема. Там Касым-ага проводил в маленькую комнатку с одним окном и двумя кроватями и закрыл.

Я блаженно растянулась на лежанке, мечтая поспать. Но практически тут же принесли еду и я снова ощутила, насколько голодна.

На подносе было настоящее пиршество: взгляд привлекала сочная дыня, нарезанная ароматными пирамидками, и пиалы с густым йогуртом. Рядом лежали куски лепёшки, обильно посыпанные чёрным и белым кунжутом. Тут же исходили жаром и маслом четыре чебурека, а рядом лежала тарелка со свежайшим чак-чаком, на котором ещё не застыли капельки прозрачного мёда. Довершил пиршество чайничек с ароматным крепким чаем.

Мы с Алтын, не сговариваясь, жадно потянулись за едой. Где-то на середине трапезы я почувствовала, что желудок полон, но глаза хотели ещё, поэтому я потянулась за ещё одним чебуреком и быстро его съела. Только тогда почувствовала, что скоро лопну. С сожалением отставив чашку с пахлавой и остатками дыни, я откинулась на подушки и облизнулась.

— Алтын, чем тут принято заниматься? В гаремах?

Та фыркнула, облизывая масляные пальцы, а потом вытирая и о льняную салфетку.

— Да тем же, чем ты занималась дома — ничем. В этом и есть радость жизни в гареме — сладко ешь, крепко спишь и наслаждаешься жизнью. Можешь гулять по саду, можешь болтать с другими обитательницами. Ну, наверное, тут есть учителя, которые могут чему-то нас обучить. Но это — по желанию.

— Как скучно… — протянула я, потягиваясь. Но в окно радостно светило солнце, а на улице громко щебетали довольные птицы. И чувствовала я себя намного лучше, чем вчера.

— Ну уж не скучнее, чем работать на кухне, — парировала Алтын. — Как-нибудь справишься.

Я уловила в её голосе новые нотки — смесь недовольства и ревности. Она явно нацелилась на новые горизонты, и моё присутствие её смущало. Изначально ведь она присосалась ко мне, как пиявка, представляясь служанкой. А теперь захотелось возвыситься! Но я её понимала — на месте Алтын я бы хотела того же самого.

Поэтому занялась своими волосами, отвернувшись от неё. Отыскала в своём узелке, который доставили сюда во время нашего отсутствия, эфирное масло и нанесла пару капель на ладони. Потом растёрла между ними и нанесла на волосы, пропуская льняные пряди между пальцев. Потом достала костяной гребень, который подарил Мурат-бей, и принялась расчёсывать.

Обычно этот процесс раздражал меня — потому что надо было не менее ста раз провести расчёской по волосам, чтобы они заблестели и стали гладкими, словно шёлк. Сейчас ж это медитативное действие успокаивало, а в жаре, медленно наполнявшей комнату, волосы сохли очень быстро.

Алтын тоже занялась своими иссиня-чёрными волосами, отвернувшись к стене. Говорить обеим не хотелось.

Комната была очень простой, явно предназначенной для простых рабынь. Белёные стены и потолок, из украшений — простые деревянные рамы из тёмного дерева да резные створки дверей, на которых были нанесены какие-то слова арабской вязью. Я вздохнула. Любой, кто интересовался темой Востока и гарема, знал, что здесь разрешают исповедовать свою религию и никого не принуждают менять её на ислам. Но если ты хочешь стать приближённой к хану, то ислам принять придётся. И учить арабский, и читать Коран… Может быть, здесь всё же не так? Ничего такого мне изучать не хотелось.

Я отбросила грустные мысли и заплела волосы в косы. Чтобы было себя чем занять, наплела их целых двенадцать штук, как у узбечки. А потом усталость взяла своё и я завалилась спать, отвернувшись к белёной стене. И слаще, кажется, в жизни не спала.

Когда нас разбудила служанка в точно такой же одежде, в какую были одеты мы, время уже перевалило за полдень. Тени стали резкими, а в комнате было нестерпимо душно. Дверь открылась с лёгким стуком и нам внесли поднос с обедом.

Я почувствовала, что чебуреки с завтрака ещё не переварились, а тут уже обед. Но под глиняной крышкой в широком горшочке обнаружился ароматнейший лагман. Густой наваристый бульон со специями так и дразнил моё обоняние, а самодельная тонкая лапша, впитавшая в себя пряный соус, выглядела просто-таки вызывающе аппетитно! Традиционная лепёшка, горячий чай, сладкая колотая халва, сочные персики, ломтики арбуза… Ммм! Я просто попала в турецкий отель!

Снова наевшись до отвала, закрыла глаза и пообещала себе, что на ужин буду скромнее. Невозможно же так наедаться каждый день! Нас будто бы на фуагра откармливают!

Весь день ничего не происходило. И следующий день — тоже. Я изнывала от безделья, тоннами поглощая восточную еду: и ароматный жёлтый плов (рисинка к рисинке), и восхитительную долму, и пузатые шкворчащие чебуреки, и треугольную самсу, и мясной пирог кубете, и большие куски разваристой баранины с пряной шурпой и луковицей. Следом шли сладости: и пахлава, и чак-чак, и орехи в меду, и засахаренные вишни, и вяленая дыня. Всё это запивалось горячим чаем или прохладным кисленьким айраном. А следом, на закуску, шли восхитительные фрукты прямо из дворцового сада: красные яблоки, сочные груши, остатки спелой вишни, дыни и арбузы, персики и абрикосы, урюк и только-только начавшие поспевать гроздья винограда.

На четвёртый день я была готова бунтовать. Дайте мне хоть какое-то занятие! Прекратите таскать полные подносы еды в комнату! Выпустите в сад, в конце концов!

— Да успокойся ты, шайтан в юбке! Разве не помнишь, у Мурат-бея тоже три дня взаперти сидели? Вдруг ты заразная? Потерпи, вот совсем нет в тебе женского благоразумия и спокойствия!

Я вздыхала и прилипала к окну. Вон там мелькают нарядные женщины в ярких шелках, играют маленькие девочки. Яркая зелень просвечивает на солнце, быстро-быстро плывут облака. И только я, как заключённая, вынужденная торчать тут без дела!

Наконец, ближе к закату четвёртого дня, в дверях показался Касым-ага и безмолвная девушка, которая таскала нам еду. Она тут же бросилась к моим волосам и начала расплетать косички, которые я так и не потрудилась привести в порядок. В итоге мои плечи покрыла целая копна пышных кудрявых волос, и Касым-ага одобрительно поцокал языком, пропустив волнистую прядь между пальцев.

Он велел накрыть голову покрывалом и одним его концом прикрывать лицо. Вывели из женской половины и повели через лабиринт садовых переходов на мужскую половину. Только тогда я поняла, почему дворец зовётся Бахчисараем. Тут в каждом закутке стоял фонтан, и все они были разные. Было видно, что у некоторых покоев был свой маленький садик, и там можно было полноценно отдыхать, не выходя в общие пространства. Очень удобно и очень скучно!

Наконец, дорожки вывели к беседке у журчащего фонтана. На мраморных скамьях были постелены тонкие ковры, рядом стоял столик, полный фруктов, кувшинчиков и пиал. Вокруг беседки благоухали красные, персиковые и белые розы. Вокруг ажурных стен стояли человек десять вооружённой охраны, а внутри сидел, по всей видимости, хан. У него в ногах на мягких подушках восседала с прямой спиной давешняя красавица, а возле неё сидели две девушки и ели пахлаву.

Быстрым взглядом оглядев царственное семейство, я пришла к выводу, что хан скорее стар, чем молод. На нём был золотой шёлковый халат, под ним угадывались просторные шаровары. Борода его была, что называется, «перец с солью», но густые чёрные брови седина ещё не тронула. Он мне в отцы годился!

Опустив глаза, я шла за евнухом, и встала там, где велели. Неведомо откуда появилась Чичек-хатун и приветствовала хана витиеватой фразой. Да, перед нами был сам Джанибек Гирей собственной персоной. Правда, на татарский манер имя его рода звучал как «Герай».

Все разговоры велись на крымско-татарском, и я не всё понимала. Но всё же суть мне уловить удалось. Чичек-хатун проводила презентацию подарка Мурат-бея и защищала нас, как дипломный проект. Главной её задачей было объяснить хану, зачем в гареме ещё две девушки. И мне самой было дико интересно, что она скажет.

— Первая девушка — Алтын. Она умелая лекарка. Умеет заговаривать и останавливать кровь, знает травы и целебные отвары. У неё сильные руки. Пусть она и стара для наложницы, но из неё выйдет достойная банщица и замена мне, когда я уже не смогу ухаживать за госпожами так, как полагается, — вещала Чичек-хатун.

Я хмыкнула, потому что, судя по старушке, замена ей понадобится ещё нескоро.

Касым-ага невежливо пихнул меня в бок локтём, отчего я тут же замолчала и бросила на него укоряющий взгляд.

Охранники, стоявшие за беседкой, по взмаху руки хана отвернулись, и Чичек-хатун жестом фокусника сняла с головы Алтын покрывало, демонстрируя её внешность. Диляра-ханым — я определила её в ханские жёны — согласно кивнула на безмолвный вопрос хана. Алтын была тут же принята.

Перед тем, как представить меня хану, Чичек-хатун сорвала покрывало с моей головы и я услышала лёгкий вздох. Судя по реакции темноволосых обитателей гарема, больше всего на них произвели впечатление мои льняные волосы. Да, Чичек-хатун не нужно учиться маркетингу, она и так всё умеет и понимает!

Из её уст полилась странная история — будто бы Мурат-бей выкупил меня у кочевников, потому что его личный мунаджим увидел по линиям у меня на руке, что я непростая девушка. Линии жизни на ладони раздваивались, а он такого ещё не встречал. И судя по рассказам кочевников, у меня есть власть над стихиями, отчего они боялись меня и пытались всеми силами избавиться.

Султан поёрзал на своём сиденье, а Диляра-хатун откровенно бросала на меня злые взгляды. Тут уж я усомнилась в умственных способностях Чичек-хатун. Разве можно вслух говорить, что ты приволокла в ханский гарем ведьму, да ещё молодую и красивую?!

Но лёгкий ветерок обвевал мои волосы, бросая их на лицо, а сама я скромно потупилась и ждала вердикта. Очевидно, что старая перечница знала, за какие ниточки дёргать хана, потому что тот довольно хмыкнул и о чём-то распорядился на ухо Касым-аге, который услужливо подбежал к нему смешным семенящим шагом.

Диляра-хатун ничем не выказала своего возмущения, с достоинством демонстрируя царственную осанку. Но чёрные глаза её, невидимые хану, метали молнии. Нас с Алтын увели, вновь покрыв ненавистными платками. А я морщилась от дурного предчувствия, охватившего моё тело. Что меня здесь ждёт?!

При входе в гарем нас с Алтын развели по разным корпусам. Отныне она пополнила ряды служанок, а я, пока не накосячила, очевидно, определялась в разряд наложниц. И не знала, радоваться этому или злиться.

Меня отвели в комнату на втором этаже. Здесь были два высоких окна с белоснежными занавесками. В углу царствовала печка, выложенная керамической глянцевой плиткой. Тут же стояла жаровня для углей и все принадлежности для неё. Длинный диван змеился вдоль стены с окнами и буквой «Г» переходил на соседнюю. Два маленьких столика стояли у концов дивана, и обеденная зона была отменчена ковром, подушками и низеньким, в полметра от пола, столиком. Тут же было серебряное зеркало, возле которого высилась небольшая этажерка с пустыми банками и склянками. Резная деревянная шкатулка с замочком, серебряный кувшин и пиалы рядом. Вода?

Комната выглядела уютно и не так безлико, как прежняя. Альков был отделён от остального пространства лёгким газовым балдахином, и рядом стояла скамеечка для ног. Я довольно улыбнулась, хотя красивая комната в зелёно-белых тонах не могла удалить из груди чувство надвигающейся опасности.