Археология пути

С точки зрения нейрофизиологии существует 2 основных возможности выхода из режима «предсказательного кодирования»[см. прим.3], которое соотносится с основным значением «габитуса», хотя только и на личном, а не общественном уровне: рационализация или «метапознание» (за него отвечает центральная исполнительная сеть) и стресс, связанный с нарушением автоматизации («системы взаимосвязанных динамических стереотипов» – здесь вступает в действие сеть выявления значимости). При этом центральная исполнительная сеть с одной стороны отвечает «за то, что собой представляет мир – в нашем, соответственно, представлении», а с другой стороны это означает возможность изменения любых неполитических представлений[Курпатов, 2022]. Отсюда можно отметить парадоксальную картину, когда физическая и мыслительная топология понимаются принципиально различно и разными средствами, однако как в нашем сознании они оказываются тесно переплетены, часто накладываясь друг на друга и помогая структурировать действительность: с одной стороны философы и писатели мыслят общество как поле, а с другой стороны политика, право и хозяйство связывают само общество с пространством его существования, отождествляя природу и культуру, информацию и историю. И такое путевое смешение не случайно, если исходить из того, что метапознание и стресс работают последовательно, создавая и привычность перемещения и чувство, привычку непрерывных и ускоряющихся изменений, поддерживаемое сначала пространственными путеводителями и мыслительными таксономиями (что было прерогативой научного мышления как условно объективного классифицирования, в том числе субъективности), поисковыми запросами и наконец – ботами, размышляющими на естественном языке. Само это новое движение, каким бы иллюзорным и беспочвенным оно не было, мы не в состоянии остановить, но мы должны его всё быстрее переосмысливать.

С другой же нейрофизиологической стороны это объясняется ещё довольно сложной распределённостью мышления, которая на самом деле может расщепляться подобно рукавам руки или пучкам фотонов: правое полушарие с некоторой долей условности «отвечает» как за новизну, так и за пространственное отдаление, а левое – за привычное и за приближение. Учитывая, что «договориться между собой полушария <…> не могут, потому что у них просто нет общего языка, да они и не общаются между собой – они лишь сравнивают, сопоставляют в игре зеркал результаты своей работы»[Курпатов, 2022], то это не только объясняет сходство чувств «выпуклости» и «вогнутости» как при перемещении, так и мышлении, но рождение символических представлений как положительных или отрицательных, где метафора дороги одновременно «манящей» и «опасной», «неизведанной» объясняет нормативность сбалансированности баланса неизведанного.

Символический код

Таким образом, символ образуется из соотношений вогнутости и выпуклости путей, а затем может получать распространение или же присваиваться участниками. Например, выбор материалов для фасада или схемы отрисовки страницы имеет нейтральный смысл, но со временем становится значимым обозначением. Сюда по-видимому следует отнести особое отношение к форме в авангарде, а затем и в послесовременизме. Само применение громкого звука стало своеобразны символическим пространством, придающим носителям габитуса послесовременности некоторую уверенность, хотя эпоха высокой громкости незаметно прошла будто бы магическим образом, но вопрос пришло ли ей на смену успокоение или усложнение ритмики— вопрос не решённый.

Мышление как осознанное перемещение наоборот должно играть прагматическую роль, пока оно не обращается к области стресса и метапознания. На самом деле формирование символов вполне можно связывать со стрессом как властным проявлением и поэтому символический код можно считать некоторой основой, которая позволяет формировать само властное поле, определяющее себя как производную от самого нахождения в состоянии неустойчивости. В этом смысле расписание или общественное время – это символ управления стрессом как стремлением сделать невозможное, стремлением успевать даже тогда, когда происходят сбои в движении транспорта, организаций и органов, тратить дополнительное время, поглощая все неопределённости своей готовности успевать как выполнять труд следования норме, поскольку личное несоответствие расписанию всегда оказывается неоправданным в отличие от вседозволенности задержек для общественных систем.

Загадочной областью выступает и идея метапознания как невозможной и неоптимальной повседневной логики, которая должна находить неправдоподобные объяснения для происходящего лишь чтобы оставаться в границах «действительности». В этом смысле научная логика и критический подход формально должны представлять собой более совершенные методы, однако в действительности они также не лишены особых форм символизации, что также рассматривал Пьер Бурьдё[Бурдье, 2008; Bourdieu, 2010] и применительно к «научным школам» и к выпускникам тех или иных учреждений, которые используют это наследие для скорее для символической борьбы в хозяйственном поле, чем для справедливого поиска объективности.

***

Здесь мы можем вернуться к рассмотрению познания нового как свойство готовности к труду, а именно особой способности вбирать объективную действительность, то есть осваивать объекто-среду путём построения новых путей, таких как способы взаимодействияс приобретёнными благами, как физического, так и мыслительного, информационного пространств. В этом смысле символ часто возникает в качестве иллюзии пути, как того следа на карте, который оставляет записывающий передвижение приёмник карманного вычислителя. Конечно, современные приложения способны накладывать графики высот и частоты сердечных сокращений, вычислять скорость поглощения кислорода, а потом давать рекомендации на основе некоторой почти что символически волшебной модели машинного обучения, будто бы заменяющей целые исследовательские институты. Но давайте задумаемся над тем, насколько будет отличаться символизм рассмотрения подобных графиков от символизма простого отображения линии движения на карте? Насколько этот символизм похож на символизм «фигур» на финансовых и иных рынках? Возможно всё дело в ограничениях и функциях символизма, которые создают условные символические модели, которые нам кажутся рынком подобно тому как рынком представляется график если не физического, то нашего символического перемещения по городу (и действительно, графики пульса становятся предметом интереса скорее для энтузиастов. Наделяющих их особым символизмом, чем для большинства). Рынок тем самым можно считать скорее системой предсказательного кодирования для символического обмена, чем собственно разозначенной системой суммирования функций справедливости.

Вместе с тем поэтому на рынке сосредоточены пути как пересечения как стремления преодолевать закрытость, хотя и в несколько репрессивном смысле прагматического дискурса. Но когда возникает рынок услуг по требованию, рынок жизни по требованию (от заселения в частные дома и совместное проживание, путешествия, до помощи по хозяйству как изменение внутренних путей за обычно «закрытыми дверями»), то открытость приобретает новый оттенок, информационная среда не только записывает общение в означенный цифровой поток, но этот поток становится умиротворённостью протекающих рек, особой модальностью общественного чувства, на котором символическое хотя и не просто определить, но можно возвращаться к познанию окружающего как к археологии личных дорог, в которых переключатели обобщают понятия постоянства, капитала, собственности, определяя их как доступные для совместной жизни, где габитус обретает новый путь в общественных пространствах, которые разрастаются параллельно государству, хотя они всё же зависят от широких платформенных сред, которых тем не менее обнаруживается множество.

***

Если мы искали новый культурный код, то он находится в движении по пути, который только не ясно выбираем мы или он выбирает нас. Исходя из концепции габитуса это движение разнонаправленно, а значит выпуклое накладывается на вогнутое или наоборот – это только последствия представлений для пространственной образности, пока оно не приобретает отточенность культурного пространства. В итоге обеспечивается соединение и так возникает мыслительное как и информационное пространство. Но это же пространство превращает словно решётка нашу жизнь в гиперзависимость от разметки. Так просто определить свободу как возможность беспрепятственного перемещения по сетке дорог, но будучи сеткой с невидимыми переключателями она извергает нас из своего чрева, чтобы наша внутренняя информационная составляющая была также подавлена. Другой путь заключается в возврате на путь соединённости и впитывания себя в путь и пути в себя, вписывании пути в общество, общества в путь, в размытии переключателей границ.

Но здесь, в смешении переразмеченности и перевысвеченности, мы находимся потому что мы не можем находиться нигде и мы существуем, потому что мыслительное нахождение определено этой предрасположнностью. Стремление к безопасности и устойчивости ведёт к закрытости от нового, к исключению других способов движения кроме механического и информационного обмена. Здесь поэтому подвешено между стремлением остановиться и продолжать движение, движение, способное к порождению вездесущей иллюзорности символизма.

Если уже дом как вторичный объект обеспечения труда выступает в качестве культурного отображения деятельности, то дорога выступает не только промежуточным сочленением, но и третичным полем означенности жизни как применения уже вторичного домашнего труда на поле всей отображённости, которая исходит сетями изнутри и возвращается обратно. Эти сети начинаются от непосредственного перемещения, близости дорог, видов транспорта, открывающих доступ к любой планетарной точке и к любой дороге, образуя эстетику путешествий и походов, и связываются с воздушным и подземным пространством (дарящим всё необходимое начиная от свежести воздуха и криков птиц, проникновения насекомых и шума, поступления электричества и оборота воды), а также и с самим небом над головой, которое дарит рассветы и сияние звёзд.

Если эти наслоения и были изменены, так чтобы мы чувствовали в дороге себя как дома и дома как в дороге, то поле как пересечение дорог теперь представляет собой бесконечное поселение как конгломерат разрозненных путей и как порождение культуры их неповторимости. Общественное поле становится с другой стороны стремлением к инфраструктурной вездесущности, где государственное и информационное метапознание должно создать универсализм размеченности и расписанности жизни, его временных и пространственых границ. Но стоит сделать всего лишь один шаг, и размеченность остаётся лишь функциональностью, на которой выстраивается множественность путей, выходящих за рамки, в которых дом был чем-то меньшим, чем планета.

Взращивание новых дорог поэтому возможно и как сращивание и взращивание машинности и природности, где человеческая машинность, автоматизмы, кодирования становятся следствием природной предписанности, но где возникает стресс и от непрерывного взаимодействия и сдвиг шаблонов от эстетических и мыслительных открытий. Новое инженерное мышление здесь можно определить и через новую действенность одновременности уровней, где предпосылки планетарных моделей вписаны как справедливость моделей местных и личных, где определение жизни становится продолжением экскурса перемещения, а дом – новым музеем экспроприации себя.

В крупных городах скопление домов напоминает скопление людей на широком большаке, в деревнях же они выстраиваются друг за другом словно бесконечная очередь. И если люди пытаются запутать себя и распутать мир одновременно, то они приходят к образу вычислителя как небоскрёба или площади и к организованности структуры собраний масс, движений масс. Парад в этом смысле можно помыслить через представление о коллективности дороги, коллективности, которая может быть задумана, но может и складываться как естественное следствие габитуса чувств, без них бы движение рано или поздно остановилось, либо стало развоплощённым перемещением. В противоположность этому движение, означивающее массу как понятие превращает и структурирует эту массу за пределы самого языка, вне сказанности и сделанности, представляя эстетику жизни как особую сделоготовку пути, которая иногда становится классическим произведением праздника, который вбирает в себя возможности думать обобщённо и сложить все дроби справедливости в каждый раз новом самоподдерживающемся движении.

Человеческая природа не определяется через структуру или объекто-среду, но она выступает как продолжение разрастающейся сети личной и общественной эксплуатации, эксплуатации, построенной на затруднительности изменить сложившееся положение. Такое утверждение лишь подтверждает кажущееся привычным стремление к борьбе и конкуренции, устремление, которое часто скрыто за тем или иным образом действовать и неявно изменять мир исходя из мыслительных предпочтений. Мы бы хотели заменить эту эгоистическую склонность на построение справедливости как обобщённости обмена дарами и определить то, как символическая экспроприация способствует этому скорее, чем может значить физическое изъятие. Новый шаг в этом смысле означает одновременно и приращение и экспроприацию как из себя, так и из объекто-среды в том смысле, что мышление возвращается к истокам дара, делает себя каждый раз переозначенным и соотнесённым с неизвестностью пути.

Относительность приращения

Альберт Эйнштейн мог бы позавидовать новой информационной цивилизации, в которой такие мыслители как он могут не задумываться о сборе чемодана или приготовлении продуктов. Возможности для всеобщей мыслительной бесшовности тем не менее могут привести к очевидности нового классового общества, где часть населения занята интеллектуальным или точнее в более широком смысле«творческим» трудом, а другая – обслуживанием, трудом функциональным и регламентированным. Это тем не менее не означает, что между этими видами труда должна быть существенная разница по стоимостной и ценностной оплате. Доставщики могут «по дороге» слушать интеллектуальную литературу и участвовать в свободное время в общественных начинаниях, таксисты – обсуждать новые выставки и культурную жизнь или по крайней мере быть осведомлёнными о происходящем «вокруг», ведь таков выход за пределы целевой функциональности перемещения: не завершать путь, а продолжать его и не «за закрытыми дверями», а за «открытыми», но открытыми не исключетельно в обмен на передаваемую ценность, а и не на личное присвоение ценности, а исходя из сочетаний общественных и природных благ и даров. То есть правильнее рассматривать новое путевое разделение деятельности по направлению к совмещённости мыслительного и физического, как это всегда и происходит в сбалансированности пешего перемещения по дороге.

Разделение труда в смысле сочетания двух видов работы для большинства граждан означало бы более сбалансированное общественное устройство (необходимость заниматься «строительством тела» заменяется на участие в деятельности подобно тому как исключается стремление создавать системы шифроденег, потребляющих в пустоту до 10% электроэнергии, правда эта расточительность обеспечила символическое развитие отрасли вычислителей), обеспечение здоровья (например, улучшение мыслительной деятельности за счёт физического передвижения, балансировка гормональных систем) и достижение нового уровня эгалитаризма через сопричастность и ответственность. Тем не менее, новая бесклассовость означала бы и новый уровень свободы выбора, поскольку такое сочетание видов труда должно быть осознанным и добровольным, выходящим за рамки как правового, так и хозяйственного полей, но однако остающимся в особом эстетическом и символическом развитии. Отход от хозяйственного поля связан с тем, что общественный и личный символизм приобретает большее значение – первичными оказываются здоровье (физический и мыслительный циклы должны сочетаться) и разнообразие (способствующее повышению производительности за счёт смены деятельности) и мотив всеобщности (важно не само по себе всеобщее благо или благосостояние, а понимание трудовой и деятельностной заменяемости и как прагматической и как эстетической). Итак, информационное общество и его культура могут способствовать переходу на принципиально новый уровень эффективности и эстетики человеческой цивилизации, и этот путь с одной стороны довольно длинный, а с другой – мы можем начинать его уже сегодня, выбирая для себя подходящие занятия.

Но это не решает принципиальную проблему в смысле специализации состояния, для которого интеллектуальный образ жизни становится особого рода классовым сознанием, таким как принадлежность к научному или культурному сообществу. Вопрос в том, что соответствующая прослойка общества действительно может становиться новой аристократией и это необходимо для достижения эффективности их собственной деятельности как необходимы некоторые условия для управления общественными и организационными системами. В то же время новый образ жизни создаёт условия для смешанного существования и сбалансированности жизненных устремлений для большей части людей, вопрос на сегодня может быть несколько преждевременным, однако мы можем наблюдать уже некоторые предпосылки:

сначала образуется городская обслуживающая бесшовность,

это углубляет обособление информационной, культурной и научной работы,

обособление приводит к специализации и формированию классового разделения.

Однако пока, даже если допустим разработчики машинного обучения и графических плат находятся в своём обособленном подпространстве, это пока получает скорее политическое значение, но всё может быстро измениться с достижением единеньейства (сингулярности), когда машинное обучение займёт подавляющее положение в общественной организации, в организации, которая может оказаться в тупике похожем на переезд на личное огороженное поместье, в котором слуги были заменены на роботов, где однако больше нельзя получить новое приращение, потому что эта пространственная модальность была исчерпана и потому что этот пространственный путь приращения нового уже давно устарел. Но он достигает этой бесцельности в том смысле, что машинное обучение может решать повседневные задачи, но оно создаёт ленивое мышление, заменяет собой крайнюю модальность, в котором мышление и труд могут продолжать ускоряться.

Поэтому в качестве противодействия этой разделённости выступает создание культурных и символических условий гармоничного сочетания видов труда, которое можно проанализировать и переосмыслить с помощью археологии троп – через изучение переключений и перепрокладки и трудовых и деятельностных отношений. В качестве примера доказательного основания можно привести то, насколько книги на бумажном носителе оказываются устойчивыми за счёт обращения к самой мышечной памяти. Это ощущение целостности похоже на прохождение пути к храмам, соединённым как с городскими, так природными объектами, и здесь мышечная и мыслительная память соединяется с камнями и ступенями, а модальность глаз – с образами. Научный труд с друго стороны соединён с инструментами, со стенами самих учреждений, с их невидимой связностью абстрактного пути с предметами, областями исследований, но он может требовать того же археологического философствования. Установив соответствующие общественные привычки следует поддерживать подходящие и сбалансированные сочетания мыслительных и пространственных структур, к которым также добавляется природное единение.

Кроме этого, принципиальная сложность связана с обоснованием самого функционального представления блага доступности услуги как пользования некоторым «капиталом» других полей и даже внеполевых структур, таких как природная объекто-среда. Функция стоимостной оценки оказывается неприменима даже если мы определим капитал как некоторую разграниченность по рассмотренным ранее причинам противоречия дискурса и экскурса, а также и в силу изначального несоответствия хозяйственного и правового как нормативных систем с местными и площадочными воплощениями, с культурными и символическими дробями. И далее если предоставление блага претендует на «всеобщность», то необходимо согласиться с агностицизмом в отношении веры в сам метаэтический выбор между моральной естественностью, реализмом (действительнощностью) и антиреализмом (противодействительнощностью) и т. д. С другой стороны, оправданным выглядит различение площадок и сообществ по исповедуемым ими принципам, к их символической систематике, так что сама хозяйственная «система» может быть переоформлена по этическим принципам как это уже получает некоторое толкование в цветах уровня «развития» организаций (хотя в этом случае развитие понимается как раз-таки односторонне исходя из преимущественно реалистической этики). Далее, если мы отказываемся от понятия «капитала» в отношении символических полей, то мы должны допускать то, что археологическое и культурное моделирование становится обязанностью каждого действователя и сообщества в целом (например, в виде создания классификаторов ценностей, поддержания планетарного моделирования во взаимоувязке с предпочитаемыми этическими и эстетическими основаниями, наконец в виде оценки краткосрочных и долгосрочных научных подходов, моделей машинного обучения или экспертных выводов в отношении типовых действий, таких как «потребление» того или иного «блага» во всей широте воздействия приростного факта потребления для прошлого и будущего [см. прим.4]). И это должно приводить к новым основаниям разобщённости, когда само понятие единства общества и государства окажутся под вопросом (и может появиться особое машинно обученное государство, в котором будет пройдена точка единеньейства в отличие от другого параллельного общества/государства в государстве). И если так, если межмодальная как межсредовая бесшовность будет развоплощена в целокупности объектосреды, то распадётся и багитус на естественный и особый, театральный, как это уже имеет место с пространством культуры.

Наконец, что касается соединённости с планетарной средой и исключением понятия «окружающего» как противопоставленного внешнего внутренней среде человека или человечества, то текущие представления об услугах противоречат им как по ценностным, символическим, так и генеалогическим причинам (сама бесшовность и функционализм предполагают, что не нужно смотреть внутрь и за пределы точки передачи упаковки, упаковка – это замещение знаков уже 3 порядка переозначенности; брошенность как принцип не может служить показателем качества и т.д.). Это означает, что должны появляться новые площадки, на которых блага и взаимодействия будут проектироваться в рамках культурно-инженерных систем, не исходящих из орационаливания или целевой определённости, то есть требуется создание особого сообщества для управления символическими и культурными ценностями (которые отчасти уже существуют для информационных площадок в виде советов по этике, но роль которых отходит на второй план также как отходит значение нефинансовых видов капитала в рамках организации рынков долей и долгов). В любом случае учитывая множественность возможных ценностных и эстетических оснований, применение одной из платформ не будет укладываться во все возможные представления, хотя и позволит снять большую их часть. Но в таком случае это означает новую классовую противопоставленность, тогда как иным возможным решением выступает представление о благе как создаваемом в рамках некоторого пути и приемлемом в рамках сообщества или для совокупности дорог (тогда возникает градиент ценностных установок, которые так или иначе позволяют создавать подобие стоимостных оценок, учитывая подавляющую часть косвенных воздействий, поскольку, например, создание идёт не в человеческой среде, а в природном пространстве или в объекто-среде машинного обученных роботов – в этом смысле человечество должно управлять и прокладывать новые пути в сходном смысле как в физическом, так и информационном пространствах), или создание обособленных подсистем создания благ (например, местные сообщества собирателей, охотников и хранителей леса с одной стороны, а с другой стороны сторонники выращивания мяса в лаборатории), которые получают возможность общественного определённого обособления.

В качестве связности в любом случае выступает топологическое представление пути, где любая личностность переозначивается в общественность с помощью такой функции как справедливость, проинтегрированная как на дань прошлому, так и на будущие поколения. Физик-теоретик в этом ряду может конечно занимать ту позицию, которая сложилась и как привычна в рамках его семьи (но у него в любом случае есть вкусовые предпочтения, габитус его внешнего вида, даже если он определяется вытеснением или безразличием к общественному). Но справедливость возвращается обратно через общественную и общечеловеческую дробь пути, пути, на котором теория влияет так же как и любой сделанный нами новый шаг. Тем не менее, вопросы моральной философии особенно близки этой области уже в силу самой ограниченности подтверждаемости (верификации) изменяющихся прошлого и будущего, поэтому даже если обнаруживаются внешние признаки исключения из общественного габитуса, сложно переоценить то, какое влияние оказывает то или иное действование, формирующее собой как новые формы, так и габутусы. В принципе новые сообщества как символические поля можно представлять исходя из наличия ведущих и проводников «общественного мнения», они зачастую просто выражают общественную или научную интуицию с учётом возможностей построения пути. Но пути и эти возможности всегда растворяются в пространстве объекто-среды, так что археологию мы должны применять ко всем путям одновременно и непрерывно.