Бедуинка поневоле

Мы оказались в одной лодке. Московская школьница, бедуинский пастушок и две женщины-тени. А вокруг шла война.

Одна из «чёрных статуй» вдруг ожила.

Женщина резко повернулась к мальчишке и закричала. Гортанно, зло, тыча в меня скрюченным пальцем, словно я была не перепуганной школьницей, а демоном, которого он притащил в святилище. Мальчик не стушевался. Он ответил – быстро, сбивчиво, рубя воздух ладонью.

Я не понимала ни слова, но интонации были универсальными.

– Зачем ты притащил эту неверную? – кричала она.

– Она спасла мне жизнь! – отвечал он (наверное).

Женщина махнула рукой – резко, как будто отгоняя назойливую муху. Вторая только молча покачала головой. В её глазах, единственном, что было видно, читалось глухое неодобрение.

А мир вокруг продолжал сходить с ума.

Грохот не утихал. Наоборот, он становился плотнее, злее. Казалось, кто-то невидимый лупит гигантским молотком по железному листу.

Я сидела на корточках, вжавшись в горячий, пахнущий ржавчиной бок пикапа. Ладони прижаты к ушам так, что больно хрящам. Глаза зажмурены.

Это неправда. Так не бывает. Это текстуры. Это кат-сцена. Сейчас я открою глаза, и мама скажет: «Маша, вставай, мы приехали в отель». Не может быть, чтобы в двадцать первом веке, на туристической экскурсии, людей расстреливали как в тире.

Дзынь!

Звук был коротким и противным. Будто камешек ударил в ведро. Только это был не камешек.

Над головой, в металле борта, появилась рваная дырочка.

Мы с женщиной, той, что сидела ближе, взвизгнули синхронно. В одну ноту. Страх стер границы языков и культур. Мы просто две перепуганные самки вида Homo Sapiens, по которым стреляют другие представители того же вида.

Постепенно канонада начала стихать. Выстрелы стали редкими, одиночными – как последние капли дождя после ливня. Только «матюгальник» на полицейской машине продолжал что-то вещать – монотонно, угрожающе, механически.

Женщина, та, что кричала на мальчика, посмотрела на меня. Долго так посмотрела. Сверху вниз, хотя мы обе сидели на песке. В её взгляде смешались брезгливость и… жалость? Нет, скорее, усталая покорность судьбе.

Она полезла в свою сумку – огромный, пыльный мешок, похожий на бездонный инвентарь в РПГ. Порылась там, звякнув чем-то металлическим, и вытащила сверток. Тряпка. Темно-синяя, плотная.

Протянула мне.

Я замотала головой.

– Нет… не надо… thank you… no…

Женщина нахмурилась. Она буквально ткнула свертком мне в грудь. Настойчиво. Грубо.

– Бери, дура, – говорили её глаза.

Спорить с женщиной, у которой в сумке может лежать что угодно, от лепешки до гранаты, я не решилась. Взяла.

Ткань была тяжелой, шершавой и пахла чем-то терпким. Дымом и специями.

Я развернула сверток. Это было платье. Или балахон. Длинное, темно-синее, с вышивкой на груди. Изнутри выпал длинный платок того же цвета.

Женщина сделала выразительный жест рукой: сверху вниз, вдоль тела. Потом ткнула пальцем в мои ноги.

До меня дошло.

Шорты. Мои любимые джинсовые шорты, купленные в «Bershka». Для Москвы – норма. Для пляжа – норма. Для этих женщин, посреди пустыни и перестрелки – это был разврат, голый вызов и, возможно, смертный грех. Я для них выглядела как голая.

А голых спасать Аллах не велит.

Стало стыдно. Глупо, конечно, стыдиться своей одежды, когда тебя могут убить, но я почувствовала, как горят щеки.

– Okay… – прошептала я. – I understand.

Я натянула балахон прямо поверх футболки и шорт. Он оказался велик, рукава свисали, подол путался в ногах, но я сразу почувствовала себя… защищеннее. Будто надела броню. Платок я накинула на голову, неумело замотав концы вокруг шеи, как шарф зимой.

Женщина посмотрела на меня критически. Кивнула. Мол, сойдет.

Теперь я была синим пятном на желтом песке. Если бы не светлые брови и серые глаза, да нос картошкой, я бы вполне могла сойти за местную. Бедуинка поневоле.

Мальчик, наблюдавший за моим переодеванием, вдруг улыбнулся. Едва заметно, уголками губ.

А потом снова стало тихо. Зловеще тихо.

Тишина, которая навалилась после стрельбы, была не пустой. Она была плотной, звенящей, как воздух перед грозой. В ушах всё ещё стоял тот противный писк, который бывает после громкой музыки в наушниках, только сейчас это был "привет" от акустической травмы.

Я перевела дух.

В голове включился логический модуль. Родители. Они там, за шатрами. И они, наверное, сходят с ума. Мама наверняка уже рвёт на себе волосы, а папа… папа, может быть, пытается прорваться ко мне. Я должна показать, что жива. Что я здесь, за этим ржавым корытом, целая и невредимая.

Я приподнялась. Осторожно, медленно, пытаясь выглянуть поверх спущенного колеса.

Реакция последовала мгновенно.

Женщина, та самая, что нарядила меня в этот маскарадный костюм, дернула меня вниз. Грубо. Жестко. Как щенка, который лезет носом в розетку. Я больно ударилась копчиком о песок и едва не опрокинулась на спину.

– Эй! – возмутилась я.

Она нависла надо мной. В прорези ткани её глаза метали молнии. Она приложила палец к губам – жест, понятный на любом языке, от русского до марсианского.

«Заткнись и сиди тихо».

Я хотела объяснить. Ну хоть что-то. Уже и рот открыла, чтобы сказать: «My parents», «My mom», «Papa» – хоть что-то международное. Но так ничего и не сказала. Решила, что бесполезно. Не поймет.

Взгляд женщины изменился. Злость сменилась… нет, не добротой. Холодным расчетом. Она держала меня за плечо стальной хваткой, не давая пошевелиться.

И тут меня накрыло новой волной паники.

А что, если…

Что, если меня не спасают? Что, если я для них – ценный трофей? Заложница? Белая девочка, за которую можно потребовать выкуп у «богатых туристов»?

– I am… I need to go… – пролепетала я, пытаясь отцепить её пальцы. – Я что в плену?! Отпустите!

Она что-то прошипела. Резко, отрывисто.

И в этот момент реальность подтвердила её правоту.

Где-то справа, со стороны барханов, снова хлопнуло. Раз, другой. Потом длинная очередь – сухая, трескучая. И крик. Мужской, полный боли и удивления.

Я вжала голову в плечи. Женщина, прижимавшая меня к песку, оказалась права. Высовываться сейчас – это верный способ получить "Game Over" без возможности загрузить сохранение. Они местные. Они знают правила этой игры. А я – нуб, который лезет под пули.

Я замерла, решив переждать. Пусть утихнет. Пусть перезарядятся.

И вдруг…

– Маша-а-а!

Голос тонкий, далекий, срывающийся на визг. Но этот голос я узнала бы где угодно и когда угодно. Мама.

Она была жива. Она была где-то рядом. И ей было страшно. Страшно за меня.

Я дернулась всем телом, забыв про пули, про бедуинов, про здравый смысл.

– Мама! – заорала я. – Я тут!

Женщина рявкнула на меня и навалилась всем телом, вдавливая лицом в песок. Я брыкалась, я царапала её руки, я кричала: «Отпустите! Мне надо к маме! Вы не имеете права!»

Истерика накатывала горячей, удушливой волной.

Ко мне подполз мальчишка. Тот самый.

В его глазах не было страха, только напряженное внимание. Он схватил меня за руку – ту самую, которой я недавно выдернула его из-под колес, – и затряс, пытаясь привести в чувство.

– Khatir! – говорил он, глядя мне в глаза. – Khatir! Mamnu!

Слова были чужими, жесткими, как камни. Я не знала арабского. Я учила английский и Python. Но интонацию я поняла безошибочно.

«Хатир» – это опасность. Error. Critical failure.

«Мамну» – запрещено. Access denied.

Он говорил мне: «Нельзя. Убьют».

И почему-то именно этот мальчишка, с грязными пятками и взрослым взглядом, заставил меня замолчать. Я обмякла, глотая слезы пополам с песком. Женщина чуть ослабила хватку, но руку с моего плеча не убрала.

Мы снова ждали.

Но я не могла сидеть тихо. Внутри меня тикала бомба с часовым механизмом. «Если я сейчас не найду родителей, то все. Конец. Они уедут. Или их убьют. И я никогда их больше не увижу. Или меня увезут в рабство». Эта мысль была такой острой, что перекрыла страх перед пулями. Я приготовилась. Сгруппировалась для рывка. Еще секунда – и я рвану…

И тут реальность снова сделала кульбит. Пикап, за которым мы прятались, внезапно облепили люди. Бедуины. Скорее всего бедуины. Пятеро или шестеро мужчин, бородатые, потные, злые. В руках – всё те же «калаши», на поясах – какие-то подсумки. Один из них, с перевязанной грязной тряпкой рукой, заорал что-то гортанное, брызгая слюной.

Женщина – та самая, что нарядила меня в синий балахон, – закивала быстро-быстро, как китайский болванчик. Мужик ткнул стволом автомата куда-то за бархан и рявкнул еще пару фраз. Тон у него стал спокойнее, но от этого не легче – так отдают приказы перед отступлением.

И тут меня схватили. Схватили грубо.

Женщина вцепилась мне в запястье – не как человек, а как клещи. И потащила.

– Нет! – закричала я, упираясь пятками в песок. – Пустите! I want my mom!

Я дергалась, извивалась, пыталась вырвать руку. Во мне проснулась какая-то дикая, звериная паника. Меня уводили. Меня крали.

Женщина не стала тратить время на уговоры. Она просто развернулась и с размаху влепила мне пощечину.

Звук был хлесткий, сухой. Голова мотнулась, в ухе зазвенело. Щека вспыхнула огнем.

Это была не воспитательная оплеуха, какую можно получить от мамы за дерзость. Это был удар взрослого человека, которому глубоко плевать на твои детские чувства, права и тонкую душевную организацию. Удар, который говорит: «Заткнись и иди, или я тебя вырублю».

Я заткнулась. Слезы брызнули из глаз сами собой, но сопротивляться я перестала. Воля сломалась, как сухая ветка.

Мы побежали. Я спотыкалась, путалась в длинном подоле чужого платья, глотала пыль вперемешку с песком. Женщина тащила меня на буксире, не сбавляя темпа. Вторая женщина и тот самый мальчишка бежали следом, дыша мне в спину.

За спиной снова начался ад.

Тра-та-та-та. Бах!

Я обернулась на бегу – рефлекс, чтоб его.

Из-за шатров, короткими перебежками, как в кино про спецназ, выдвигались «чёрные жуки» – полиция, наверное. Они палили по пикапу. Бедуины огрызались короткими очередями, используя нашу бывшую защиту как баррикаду. Стекла машины разлетелись в крошево, от борта летели искры.

– Yalla! Yalla! – шипела женщина, дергая меня за руку так, что казалось, сейчас вырвет с корнем.

Когда мы, наконец, перевалили за гребень бархана, я была готова упасть и не вставать. Дыхалка сдохла. В горле першило так, будто я наелась песка. Хотя я реально его наелась. Спортсменка из меня, честно говоря, как из бегемота балерина. Да я даже в школе нормативы сдавала только благодаря жалости физрука и маминым запискам.

Но упасть мне не дали.

Внизу, в ложбине, скрытой от дороги песчаными холмами, кипела жизнь. Прямо-таки била ключом. Как бы только мне этот ключ по башке не прилетел…

То, что я увидела, мне категорически не понравилось. Колонна машин. Настоящий караван, только вместо верблюдов – железные кони. Джипы, пикапы «Тойота» (почему террористы и всякие там повстанцы всегда выбирают «Тойоту»?), и даже один пузатый грузовой фургон.

Двигатели работали на холостых, выплевывая сизый дым. Воздух дрожал от жара и вони – несло дешевым бензином, гарью и ещё чем-то противным… Маслом что ли?

Вокруг машин суетились мужчины. Все сплошь бородатые. Тюрбаны, арафатки, автоматы за спиной. Кто-то опрокидывал канистры в баки, кто-то швырял в кузова ящики, узлы, какие-то свертки. Всё делалось быстро. Молча. С пугающей слаженностью.

Я увидела пикапы, уже забитые людьми. В кузовах, прямо на полу, сидели женщины и дети. Плотно, плечом к плечу, как шпроты в банке. Черные одежды, испуганные глаза, детский плач, который тонул в реве моторов.

И вот в этот момент я реально испугалась. По-настоящему. Несмотря на жару, по спине пробежал ледяной озноб.

До меня наконец дошло. Они уходят. Они сваливают, пока полиция воюет с группой прикрытия. И они берут меня с собой.

Зачем? Я же не местная. Я – белое пятно на этом черном фоне. Я – улика. Неужели они не понимают, что меня будут искать? Что за мной придут консулы, полиция, Интерпол, да кто угодно?

Или… или они понимают это лучше меня?

Женщина подтащила меня к фургону.

– Нет… – прошептала я одними губами. – Пожалуйста…

Но меня уже никто не слушал.

Это был тот самый момент, когда логика отключается, и управление перехватывает BIOS – чистые, древние инстинкты.

Я завизжала. Не как девочка, увидевшая паука, а как сирена воздушной тревоги. Я дергалась, извивалась ужом, пытаясь выкрутить руку из захвата. Но пальцы бедуинки сомкнулись на моем запястье, как наручники, но наручники хотя бы гладкие, а её пальцы жесткие, шершавые и сильные.

В голове осталась только одна мысль, яркая, как реклама нового айфона: «Если сейчас не вырвусь – всё. Кранты».

Меня увезут. Я растворюсь в этой бесконечной песочнице. И ни папа, ни мама, ни полиция, ни даже сам Господь Бог меня не найдут. Я стану строчкой в новостях: «Российская туристка пропала без вести в пустыне».

Женщина снова что-то рявкнула мне в лицо. Изо рта у неё пахло чем-то кислым и гнилыми зубами. Хватку она не ослабила ни на миллиметр.

Тогда я сделала то, чего от меня никто не ждал. Даже я сама.

Я вцепилась зубами в её руку.

Прямо в сгиб между большим и указательным пальцем. Со всей дури, до соленого привкуса крови, вкладывая в этот укус всё отчаяние, весь страх и всю злость на этот идиотский день.

Женщина заорала. Громко, визгливо. Её пальцы разжались рефлекторно.

Я не стала ждать, пока она очухается. Я рванула с места так, будто у меня в пятках включились ракетные ускорители.

Бежать вверх по бархану в длинном, тяжелом платье, которое путается в ногах, – это отдельный вид пытки. Ноги вязли в песке, дыхание сбилось на первой же секунде, сердце колотило в ребра изнутри, требуя выпустить его наружу. Я спотыкалась, падала на колени, вскакивала, загребала песок руками. Но я бежала.

Я добралась до гребня.

Там, вдали, в мареве горячего воздуха, я увидела их. Маленькие фигурки возле джипов. Полицейские мигалки – красно-синие вспышки надежды. Это был мой мир. Мир, где есть вай-фай, кондиционеры и мама.

Сердце подпрыгнуло от радости. Я почти…

Удар в спину был таким сильным, что воздух вышибло из легких.

Мир перевернулся вверх тормашками. Небо и песок поменялись местами. Я пропахала лицом бархан, чувствуя, как песок набивается в рот, в нос, царапает кожу.

Я попыталась встать, но меня грубо, рывком перевернули на спину. Встряхнули так, что зубы клацнули, и я едва не прикусила язык.

Надо мной нависла бородатая физиономия. Это был не человек. Это был оживший кошмар из телевизора. Глаза бешеные, оскал желтых зубов в густой черной бороде. На плече на грязном ремне болтался автомат, и дуло смотрело мне в живот.

Он прорычал что-то на своём дурацком языке – коротко, зло.

Мне стало так страшно, что страх превратился в ледяную пустоту. Я думала, он сейчас выстрелит. Просто нажмет на курок, и всё закончится здесь, на куче песка.

Но он не выстрелил. Он просто схватил меня за локоть и потащил вниз, даже не как человека, а как какой-то мешок с мусором.

Я упиралась пятками, но это было бесполезно. Он был сильнее раза в три. Меня тащили обратно в ад, подальше от спасительных мигалок, и я чувствовала, как внутри разливается липкая, горькая обида. Ну почему?! Я же почти добежала! Это нечестно! Это просто нечестно!

Он дотащил меня до колонны машин. Подвел к одному из пикапов и швырнул в кузов.

Я ударилась бедром о железный борт, больно, до искр из глаз. Скатилась на дно кузова, в пыль и масляные пятна, охнула и сжалась в комок.

Рядом сидела она. Та самая женщина. Она баюкала прокушенную руку и смотрела на меня.

Я вжала голову в плечи, ожидая удара. Сейчас она мне врежет. Или пнет. Или выкинет из машины под колеса. Но она не ударила. Она просто злобно зыркнула черными глазами-маслинами и отвернулась, что-то бормоча себе под нос. Видимо, проклинала меня и всё мое семейство до седьмого колена.

Мотор взревел. Машина дернулась, как припадочная, и песок заскрипел под колесами.

Мы тронулись. Я смотрела через борт, как удаляется тот самый бархан, за которым остались мама, папа, Сашка и вся моя прошлая, понятная, безопасная жизнь. Пикап набирал скорость, прыгая на кочках, ветер бил в лицо, срывая платок.

Внутри что-то щелкнуло и выключилось. Игры кончились. Вай-фай недоступен. Соединение с сервером разорвано. Теперь я была одна. И я ехала в никуда.

Глава 4. Пустыня. 31 декабря. Аня.

У меня с самого утра сосало под ложечкой. Ну такое мерзкое, противное чувство, как перед экзаменом, к которому ты не то, что не готовилась, а даже учебник в глаза не видела. Я списывала это на недосып и на жару. Египетское солнце в полдень – это не ласковое светило, это какой-то злой прожектор, который выжигает все мысли, оставляя только одну: «Хочу в тень».

Экскурсия с самого начала казалась мне идиотской затеей. Но надо же было как-то развлекать семью. Денис самоустранился ещё в Москве, перейдя в режим «я кошелёк на ножках, отстаньте», Маша дулась из-за телефона, Сашка просто ныл. Мне казалось, что если я сейчас организую нам «приключение», то всё как-то наладится. Картинка склеится. Мы станем той самой счастливой семьей из рекламы майонеза.

Ага. Склеилось. «Деревня бедуинов» выглядела как свалка, на которую ради смеха натянули пару тряпок.

– Дэн, тебе не кажется, что это… ну, перебор? – спросила я тихо, когда нас выгрузили из джипов.

Денис только пожал плечами, поправляя кепку. Сашка сидел у него на шее, болтая ногами, и это единственное, что меня успокаивало. Мелкий под присмотром.

– Ань, да не парься ты. Экзотика же. Колорит. Чаю попьем. На верблюда залезем. А потом обратно в отель, к шведскому столу.

Он не видел. Мужчины вообще удивительно избирательны в своем зрении. Он видел «колорит». А я видела грязь. Не живописную пыль дорог, а жирную, въевшуюся антисанитарию. Я видела взгляды местных – не те, которыми смотрят на дорогих гостей, а те, которыми мясник оценивает тушу.

И оружие. Когда я увидела «калаши» у тех двоих возле шатра, у меня внутри все похолодело. В кино оружие выглядит… ну, как оружие. Блестящее, черное, опасное. А эти автоматы были старыми, потертыми до белого металла, замотанными изолентой. И от этого они казались в сто раз страшнее. Потому что из бутафорского оружия не стреляют. А из такого – убивают. Ежедневно.

– Дэн, смотри, – я сжала его локоть. – У них оружие. Так точно должно быть?

Он глянул мельком.

– Да брось. Охрана. Тут пустыня, мало ли. Дикие люди.

«Дикие люди». Ну хорошо, если так…

Реальность треснула не сразу. Сначала она пошла мелкой рябью. Мы стояли, вяло переминаясь с ноги на ногу. Жара плавила мозги. Денис что-то лениво говорил мне про качество местного бензина, наш гид – тот самый, в паленой брендовой футболке – махал руками перед мрачным бедуином, пытаясь изобразить авторитет. Сашка висел на моей руке, работая на своей любимой частоте ультразвука: «Мам, жарко, мам, пить, мам, пошли». Машка… Машка маячила где-то на периферии зрения, у дороги.

Ситуация, конечно, напрягала – эти автоматы, эти колючие взгляды местных, – но пока всё держалось в рамках. В рамках паршивой, но всё-таки экскурсии.

А потом мир взорвался. Сначала был звук – нарастающий, истеричный вой мотора. Я повернула голову. Из-за бархана, взметая стену песка, вылетел полицейский пикап. Он несся не разбирая дороги, как снаряд.

И в этот момент время сыграло со мной злую шутку. Оно замедлилось. Почти остановилось, как в тех киношных эффектах, когда надо растянуть момент. Я увидела Машу. Она стояла прямо на пути этой летящей смерти. Каким образом она там оказалась? Зачем? Почему не отошла?

– Маша! – рот открылся, но звука не было.

Кадр сменился. Я видела, как моя дочь – моя маленькая, упрямая, вечно сидящая в телефоне дочь – бросается вперед. Она хватала за руку какого-то оборванного мальчишку. Козы рассыпались в разные стороны. Как горох.

А потом джип перекрыл обзор. Это было самое страшное. Я не видела удара. Я видела только пыль и борт машины с надписью «Police».

– А-а-а! – Я заорала так, что горло обожгло.

Из-за того же бархана, как черти из табакерки, выскочили еще джипы и черный минивэн. Двери распахнулись, и на песок посыпались люди. Черная форма, маски, шлемы, короткие стволы автоматов. Спецназ. Или группа захвата.

Они обступили нас мгновенно, взяли в полукольцо, отрезая от шатров, от дороги, от того места, где только что стояла Маша.

– Маша!!! – я рванулась вперед.

Денис стоял рядом. Застыл с открытым ртом и просто смотрел на этот хаос бессмысленным, пустым взглядом. Как суслик в столбняке. У него случился тот самый ступор, о котором пишут в книжках: когда мозг отказывается верить в происходящее и просто вешает табличку «Технический перерыв».

Один из полицейских в черной маске рявкнул что-то в мегафон так, что уши заложило. Он повернулся к шатрам и заорал снова.

И тут началось. Сухой треск. Бах-бах-бах. Как будто дети петарды взрывают. Но это были не петарды. Это стреляли по-настоящему.

Толпа туристов – наше маленькое стадо в шортах и майках – взвыла. Кто-то завизжал так тонко и пронзительно, что у меня заложило уши. Люди бросились врассыпную, прячась за колеса джипов, падая в песок, закрывая головы руками.

Я пыталась пробиться. Я толкала какого-то мужчину, который загораживал мне проход.

– Пустите! Там мой ребенок!

Полицейские теснили нас. Жестко, прикладами, криками. Они сгоняли нас в кучу, как стадо баранов.

И тут Денис наконец-то включился. С лагом, с задержкой, но включился. Он перехватил Сашку, который уже орал в голос от страха, прижал его к себе одной рукой, а второй вцепился в меня.

– Аня, назад!

Он потянул меня к нашему джипу. Сильно, грубо.

– Пусти! – я билась в его руках. – Маша там! Ты что, ослеп?! Она там!

Но он тащил меня за машину, в укрытие. А в моей голове, заглушая выстрелы и крики, билась только одна мысль, пульсирующая, кровавая:

«Что с ней? Где она? Только бы живая… Господи, только бы живая…»

Мы рухнули в тень ближайшего джипа. Места там было мало – его уже оккупировали трое таких же «счастливчиков» из нашей группы. Две женщины и мужчина.

Мужчина сидел, прижав колени к груди, и смотрел в одну точку. Он хоть как-то держался. А вот женщины… У одной тушь потекла так, что она стала похожа на грустного клоуна из фильма ужасов. Чёрные дорожки на белом от страха лице. Вторая просто мелко тряслась, стуча зубами, как от холода, хотя на улице было плюс тридцать.

– Ну что там? – громким, срывающимся шепотом спросила «клоунесса», хватая меня за рукав. – Они ушли? Это террористы?

Я посмотрела на неё, но не увидела. В моей голове, вытесняя все остальные мысли, бился один вопрос: Маша. Где она?

Картинка, где она бежит за руку с тем мальчишкой, стояла перед глазами. Она же одна там. Совсем одна. Среди чужих людей, под пулями. Может, её уже ранили? Может, она лежит там, в песке, и зовет меня?

Я хотела ответить, но горло перехватило спазмом. Словно туда набили сухой ваты. Я только мотнула головой и отвернулась.

Стрельба снаружи стала плотнее. Громче. Если раньше это были одиночные хлопки, то теперь воздух рвали длинные, злые очереди. Грохот стоял такой, что казалось, перепонки вот-вот лопнут. Я инстинктивно зажала уши ладонями, сжавшись в комок.

Сашка орал. Он визжал в голос, захлебываясь слезами. Денис, бледный как стена, пытался его успокоить.

– Саш, тихо… ну тихо… всё хорошо… – бормотал он. При этом он похлопывал сына по спине, но делал это настолько неуклюже, как будто пытался прогнать икоту.

У него это получалось так же «эффективно», как тушить пожар бензином. Сашка чувствовал панику отца, и от этого орал ещё громче.

Меня это просто взбесило. Хотелось заорать: «Да сделай ты хоть что-нибудь нормально! Ты мужик или кто?!» Но я вовремя прикусила язык. Скандал под пулями – это уже перебор даже для нас. Истерика сейчас – непозволительная роскошь.

Я выхватила Сашку из рук мужа. Рывком прижала к себе, зарывшись лицом в его мокрую, пахнущую детским потом и солнцезащитным кремом макушку.

– Тише, маленький, тише… – зашептала я.

Я несла какую-то чушь. Про то, что это такой салют, про то, что мы сейчас поиграем в прятки, про зайчиков, про мороженое… Слова не имели значения. Важен был только тон. Ровный, низкий, гипнотический тон матери, которая врет своему ребенку, что мир безопасен. Это сработало. Сашка всхлипнул, затих, вцепившись кулачками в мою футболку. Я выдохнула. Передала притихшего, но всё ещё трясущегося сына обратно Денису.

– Держи. Крепко. И голову ему прикрой.