Бедуинка поневоле

Я опешила. Вокруг сотни людей, и каждый второй – в телефоне. Да нет, куда там каждый второй. Каждый первый!

– Мам, я просто…

– Хочешь ослепнуть? – перебила она, повышая голос. – Ты вообще окружающий мир видишь? Или только этот экран? Отдай телефон! В Египте я его в сейф уберу. Ты у меня его там будешь по часам получать, как лекарство!

Это было настолько нелепо и несправедливо, что я даже не нашла слов. Да и что тут говорить? Просто молча сунула смартфон в карман худи. Типа, убрала, довольна? Я не хотела устраивать сцену. Только не здесь. Не на глазах у всей очереди.

Но моё молчание сработало как детонатор.

– Значит, ты еще и огрызаешься? – процедила она.

– Я вообще молчу!

Мама сделала шаг вперед, резко, без предупреждения сунула руку мне в карман. Я дернулась, но она уже выхватила гаджет и швырнула его в свою бездонную сумку.

Я открыла рот от возмущения. Воздух набрала, а выдохнуть не успела. Мамина ладонь коротко и жестко прилетела мне по затылку. Не сильно, нет. Искры из глаз не посыпались. Но было в этом что-то унизительное, гадкое. Как щенка, который нагадил на ковер.

А она просто развернулась и молча вернулась к папе и Сашке в очередь.

Я осталась сидеть. Глаза щипало. И даже не от слез – я не собиралась реветь при людях, еще чего, – а от жгучего непонимания. Что это было? Откуда этот взрыв на ровном месте?

Объявили посадку. Толпа двинулась к гейту, как стадо зомби на запах мозгов.

Я встала и поплелась следом, глядя в пол. Мама оглянулась, увидела, что я иду, и тяжело вздохнула. Плечи у неё немного опустились. Видимо, накрыло «откатом» – она понимала, что перегнула. Что сорвалась. Но извиняться она не будет, я знала. Взрослые редко извиняются, когда они не правы. Они предпочитают делать вид, что ничего не случилось.

Но больше всего бесило другое. Папа.

Он стоял в очереди, держа Сашку за руку, и… пялился в свой телефон. Он листал ленту новостей или проверял рабочую почту, полностью отключившись от реальности. Он ничего не видел. Ни маминого крика, ни того, как она рылась у меня в кармане, ни подзатыльника. А может, видел и просто решил не вмешиваться? «Моя хата с краю, я в домике».

Я смотрела на его сутулую спину в пуховике и чувствовала, как внутри закипает холодная злость. Он мог бы заступиться. Мог бы сказать: «Аня, успокойся». Мог бы просто подойти и разрядить обстановку шуткой. Но ему было всё равно. Ему было настолько наплевать на наши разборки, что он даже голову не повернул.

Мы вошли в «рукав» – длинный гулкий коридор, ведущий в самолет. Сашка прыгал, что-то напевая про море. Он был единственным счастливым человеком в этой компании. А я шла и думала, что если отпуск начинается так, то страшно представить, чем он закончится.

Мысли о море и солнце выветрились. Осталось только чувство жгучей обиды и пустой карман, в котором фантомно вибрировал отобранный телефон.

Полёт – это маленькая жизнь, только очень скучная и в замкнутом пространстве. Особенно когда тебя лишили главного средства связи с внешним миром. Так что в моём случае – маленькая смерть.

Четыре с половиной часа. Вроде не так много, но мне показались вечностью. Время просто издевалось надо мной: я специально долго не смотрела на часы, думала, что там час прошел, может полтора даже. Но нет. Куда там! Оказалось, прошло всего пять минут. Это что? Прикол такой? А телефон мой так и лежал в маминой сумке, где-то между паспортами и влажными салфетками. Просить его обратно? Ну уж нет. Гордость она штука такая. Нерациональная, но мощная. Я лучше буду сверлить взглядом обшивку кресла, чем унижаться.

В голове крутилась одна и та же заезженная пластинка: «За что? Ну чего я такого сделала?».

Я перебирала события последних часов, буквально по крупицам. Ничего криминального. Не хамила (до момента отъема телефона), не ныла, рюкзак собрала. Мама просто сорвалась. Сбросила напряжение, как лишний пар из котла, и, по закону подлости, ошпарила именно меня. Может, из-за папы. Может, просто нервы. Но от понимания этого легче не становилось. Внутри ворочался колючий комок обиды.

Родители спали. Устроились удобно, откинули спинки (насколько это позволяет «эконом», то есть сантиметров на пять) и синхронно посапывали. Папа даже слегка всхрапывал на выдохе. Идиллия, блин. Единственный момент за день, когда они действовали слаженно.

А я сидела, уставившись в спинку переднего кресла, где была наклеена инструкция по безопасности. Человечки на картинках радостно надували жилеты и скатывались по надувным трапам. Им было весело. Мне – нет. Книгу читать не хотелось, спать – тоже. Оставалось только гонять мрачные мысли и злиться на несправедливость мироздания.

Но когда пилот объявил снижение, и самолет начал проваливаться в воздушные ямы, злость немного отступила. Уши заложило.

Я посмотрела в иллюминатор. Там, внизу, вместо привычной серо-белой московской каши была желтизна. Песок. Горы. И синее-синее море. Я выдохнула.

Зиму я ненавидела всей душой. Холод, темнота, пять слоев одежды, из-под которых всё равно где-то поддувает. Я – растение теплолюбивое. И, глядя на этот солнечный пейзаж внизу, я впервые подумала: а может, идея не такая уж и провальная? Новый год без оливье, зато без пуховика.

Родители зашевелились, когда шасси коснулись полосы. Люди захлопали – дурацкая традиция, словно пилот не работу свою делал, а чудо совершил.

– Маш, ты в туалет не хочешь? – Мамин голос звучал буднично, но с ноткой… заискивания, что ли? – Сейчас уже выходить, потом в терминале очереди могут быть.

Я покачала головой. Молча.

Мама тут же отвела взгляд. Стала суетливо проверять, застегнут ли ремень у спящего Сашки. Ага. Чувствует. Понимает, что перегнула палку в аэропорту. Совесть – она как вирус, вроде и нет её, сидит тихо, как мышь, а потом бац! Активируется. Мне от этого стало чуточку легче. Маленькая моральная победа.

Хургада встретила нас волной горячего воздуха.

Выходишь из самолета – и как будто попадаешь в баню. Только сухую и пахнущую чем-то пряным, пыльным и сладким. Запах юга. Запах чужой страны.

Всё прошло на удивление гладко. Египетские пограничники шлепали визы в паспорта с такой скоростью, словно играли в «кто быстрее», чемоданы выплюнуло на ленту почти сразу. Наш автобус – огромный, белый, с кондиционером, работающим на полную мощность, – нашелся на парковке моментально.

Мы ехали по городу. За окном мелькали пальмы, недостроенные дома с торчащей арматурой (гид сказал, это чтобы налоги не платить, хитрые они тут), вывески на арабском и ломаном русском.

– Температура воздуха – двадцать восемь градусов! – бодро вещал гид в микрофон. – Вода – двадцать четыре. Бархатный сезон, друзья!

Двадцать восемь. В декабре. Круть!

Эта цифра окончательно добила мою хандру. Я представила, как завтра утром, пока мои одноклассники будут месить грязный снег по дороге в школу (а нет, каникулы же, ну тогда просто месить снег во дворе), я войду в воду. Прозрачную, соленую, живую.

А потом лягу на шезлонг. И буду лежать, впитывая ультрафиолет. А потом вернусь в школу шоколадной, на зависть всем бледным поганкам.

Ради этого, пожалуй, можно потерпеть даже мамин террор и отобранный телефон. В конце концов, море у меня никто не отберет. Оно слишком большое, чтобы поместиться в мамину сумку.

Глава 2. Хургада. 30 декабря. Маша.

Отель встретил нас прохладой, запахом дорогого освежителя и плохой новостью. – Check-in at two p.m., – улыбнулась девушка на ресепшн. Улыбка у нее была приклеена намертво, как обои в нашей прихожей. Два часа дня. Я посмотрела на часы. Восемь утра. Шесть часов. Шесть часов в режиме бомжей: без номера, без душа, без кровати, зато с чемоданами и пятилетним ребенком, у которого садится внутренняя батарейка.

Сашка не стал откладывать дело в долгий ящик и включил сирену сразу.

– Хочу спаааать! – завыл он, повиснув на маминой руке. – Хочу в кроватку! Звук был такой, что у меня заныли зубы. В мраморном холле эхо разносило этот вой, умножая его на три.

Мама дернулась. Я видела, как у нее на шее напряглась жилка. Она устала. Мы все устали. Но Сашка был слабым звеном, которое рвется первым. Папа поступил стратегически грамотно и морально сомнительно: он медленно, бочком, отдрейфовал к мягким диванчикам в глубине лобби, плюхнулся туда и мгновенно ушел в астрал (то есть в телефон). Что-то там печатал, улыбался экрану. У него там был свой отдельный мир: без ноющего сына, без очереди и без жены, у которой в глазах бегущей строкой горело: «Сейчас я кого-нибудь укушу». Мама проводила его взглядом, в котором читалось обещание долгой и мучительной расправы. Но сейчас ей было не до папы. Ей нужно было выбить номер. Или хотя бы убить кого-нибудь на ресепшн.

Мама продержалась минуты три. Ну максимум четыре. Потом её уровень терпения упал до критической отметки. Она пыталась успокоить мелкого, шипела, обещала мороженое, но Сашка был неумолим. Ему было жарко, скучно и вообще – он хотел домой.

Поняв, что от папы помощи не жди, мама резко повернулась ко мне.

– Маша! – Таким голосом обычно приглашают на казнь. – Забери брата. Погуляй с ним. Он меня уже достал.

– Куда я с ним пойду? – вяло сопротивлялась я. – Мы же даже не переоделись.

– По лобби погуляй! Рыбок покажи! Что угодно, только чтобы он замолчал!

Я вздохнула и вспомнила недавний подзатыльник в аэропорту. Спорить с мамой в состоянии аффекта – себе дороже.

– Пошли, монстр, – я взяла Сашку за липкую ладошку. – Пойдем искать рыбок. Или акул. Надеюсь, они голодные.

Мы поплелись по кругу. Сашка хныкал, волоча ноги. Я тащила его, как баржу на буксире, и краем глаза наблюдала за битвой у стойки регистрации. Мама пошла в атаку. Она улыбалась (страшно), она жестикулировала, она, кажется, даже пыталась сунуть девушке купюру в паспорте. Девушка улыбалась в ответ, качала головой и тыкала пальцем в монитор.

По выражению её лица всё было понятно без слов. «Нет мест и точка». Или «Платите больше». Или «Приходите завтра». Система была неумолима.

Через полчаса мама сдалась. Когда она подошла к нам, то вид у неё был. Ну, не знаю… Как генерал, проигравший сражение, но сохранивший знамя.

– Номера не готовы, – процедила она. – Будут после обеда. Чемоданы – в камеру хранения. Нам нацепят браслеты, и мы можем… – она обвела рукой пространство, – наслаждаться жизнью.

Нас окольцевали. Желтые пластиковые ленточки на запястьях. Знак принадлежности к касте «все включено». Теперь мы были официальными единицами этого туристического муравейника. Мы имели право есть, пить и занимать лежаки. Чемоданы уехали в комнатку за ресепшн. Мы остались налегке: в зимних джинсах и кроссовках посреди африканского лета. Переодеться было негде, туалеты были заняты такими же страждущими, пытающимися натянуть плавки в кабинке метр на метр.

– Пошли, – скомандовала мама. – Осмотрим территорию. Завтрак еще не начался, делать все равно нечего.

Мы вышли из прохладного холла на улицу, и жара ударила в лицо плотной горячей волной. После кондиционированного холода лобби это было приятно ровно первые пять секунд. Потом джинсы начали прилипать к ногам.

Территория отеля была красивой, врать не буду. Пальмы, подстриженные кусты, голубые чаши бассейнов. Но всё это выглядело как декорация, в которую нас пустили погулять, но трогать ничего не разрешили.

– Есть хочу, – тут же сообщил Сашка.

– Завтрак еще не начался, – отрезала мама. Она сверилась с расписанием на стенде. – Ждать сорок минут. Гуляем.

И мы поплелись по дорожкам. Странная процессия: папа, уткнувшийся в телефон и спотыкающийся о стыки плитки, мама, нервно оглядывающаяся по сторонам в поисках подвоха, ноющий Сашка и я, мечтающая только об одном – чтобы мне вернули мой телефон и оставили в покое где-нибудь в тени под пальмой. Но до покоя было еще далеко.

За сорок минут до открытия «кормушки» (то есть ресторана) мы успели провести полную рекогносцировку местности.

Мы запоминаем, где какие бассейны, как пройти к аквапарку с горками, где ресторан с «шведкой», куда, по словам мамы, мы будем ходить «три раза в день и ещё иногда на перекус». Детская комната с разрисованными стенами, мини-диско, куча странных скульптур, возле каждой из которых Сашка требует сфотографировать его – хотя у меня телефона всё ещё нет.

Я, конечно, подозревала, что территория отеля большая. Но реальность превзошла все мои ожидания. Отель оказался огромным. По мне так даже гигантским. Если бы это была карта в игре, я бы сказала, что левел-дизайнеры постарались на славу. Мы нашли всё: где плещется «детская лужа», где нормальные глубокие бассейны, как пройти к морю (вон оно там, за песчаным холмом, синеет так, что глазам больно), где сцена для вечерних шоу и где тот самый аквапарк.

Сашка, который до этого ныл так, что у меня начали плавиться барабанные перепонки, наконец-то заткнулся. Правда, для этого папе пришлось капитулировать и перевести себя в режим гужевого транспорта. Брат восседал у него на шее, болтал ногами и периодически использовал папины уши как руль.

– Правее! – командовал мелкий. – Там горка!

Папа покорно поворачивал. Вид у него был отрешённый, как у верблюда, который идет по пустыне не первый год и уже ничему не удивляется.

И знаете… несмотря на всё – на бессонную ночь, на скандал в аэропорту, на ноющие плечи, – меня начало отпускать.

Тут было красиво. Графика на ультра-настройках.

Зелень такая яркая, будто её в фотошопе подкрутили. Пальмы настоящие, высокие, с лохматыми стволами. Цветущие кусты – розовые, красные, фиолетовые. А главное – аквапарк. Я насчитала штук семь горок, и пара из них выглядели вполне достойно: высокие, закрученные в спирали, с «мертвыми петлями».

В голове тут же всплыла картинка: я стою на фоне этого великолепия, загорелая, в купальнике, и делаю селфи. А потом отправляю его в общий чат класса.

Представила лица Светки, Катьки и остальных, кто сейчас кутается в пуховики и месит грязную слякоть где-нибудь в районе Бибирево.

«Ой, девочки, тут так жарко, просто ужас!» – подпишу я.

От этой мысли стало тепло и уютно. Злорадство – может, и не самое благородное чувство, зато греет лучше любого пуховика.

Только одно портило малину.

Руки. Мои руки скучали по клавиатуре. Это было почти физическое ощущение, как зуд, который нельзя почесать. Мне не хватало привычной тяжести мышки под ладонью, не хватало мерцания монитора. Организм требовал цифровой дозы. Начиналась классическая ломка, и отсутствие телефона только усугубляло ситуацию.

Смартфон всё ещё лежал в маминой сумке. Я косилась на неё – на сумку, не на маму, – но просить пока не решалась.

Мама была похожа на грозовую тучу, которая случайно залетела в этот солнечный рай. Пока мы бродили по дорожкам, она успела пару раз «куснуть» папу. То он не туда свернул, то Сашку не так держит, то идет слишком медленно.

– Денис, ты можешь смотреть под ноги? – шипела она, когда папа споткнулся о корень пальмы.

Папа даже не огрызался. Он просто молчал, продолжая работать папой-лошадкой. У него, похоже, включилась какая-то внутренняя защита, активное шумоподавление. И это, кажется, бесило маму еще больше. Ей нужна была реакция, искра, чтобы разжечь полноценный костер скандала и сжечь в нем свое напряжение. А дрова были сырые.

Так мы и шли: папа-транспорт, Сашка-командир, мама-гроза и я – человек, который очень хочет в интернет, но боится попросить.

Наконец, впереди показались стеклянные двери ресторана. Народ уже начал подтягиваться. Занимали очередь у входа. Ага. Как будто им еды не хватит. Ещё одни любители очередей.

– Пришли, – выдохнула мама. – Надеюсь, хоть кофе тут нормальный.

Это было похоже на открытие шлюзов.

Когда двери ресторана распахнулись, толпа голодных туристов хлынула внутрь, сметая на своем пути официантов с подносами.

Завтрак оказался неплох. Шведский стол – это такая штука, где каждый найдет, чем себя отравить. Я выбрала блинчики с шоколадом и кофе, который по вкусу напоминал растворенный в кипятке гудрон, но бодрил. А вот с Сашкой вышла заминка.

– Не буду! – заявил он, отодвигая тарелку с омлетом. – Хочу мороженое!

– Сашенька, – сказала мама сладким голосом, от которого, правда, у меня мурашки поползли. – Мороженое будет потом. Сначала нормальная еда.

– Неть!

Мама вздохнула. Посмотрела на папу. Папа изучал новости в телефоне с таким видом, будто от курса доллара зависела судьба Галактики.

– Маша, – сказала мама. Я замерла с блинчиком во рту. – Покорми брата. Он тебя слушается.

Это была наглая ложь. Сашка меня не слушался. Он меня шантажировал. Но спорить с мамой, когда у нее дергается левый глаз, я не решилась. Следующие двадцать минут я исполняла ритуальный танец с бубном (то есть с вилкой).

– Ложечку за маму… – Я чувствовала себя идиоткой. – Ложечку за папу… Сашка ел, глядя на меня с торжеством победителя. Он знал: пока я прыгаю вокруг него, я принадлежу ему. Я – его личный клоун.

Кое-как, с шутками, прибаутками и угрозами лишить планшета (которого у него и так не было), я впихнула в него половину порции. Сама поела уже холодное. Вкусно, наверное, было бы, если б не остыло.

Потом был квест «переоденься в туалете». Кабинки тесные, пол мокрый, крючки отсутствуют как класс. Стоишь такая, пытаешься натянуть купальник, балансируя на одной ноге, чтобы не вляпаться в лужу, и чувствуешь себя акробатом цирка дю Солей. Только без зарплаты. Потом правда дошло, что на пляже наверняка кабинки есть. Но мы же не ищем легких путей?

Ну и наконец мы отправились на море. Вода, вопреки заверениям гида, показалась мне ледяной. Сколько он там говорил? Двадцать четыре градуса? Ага, как же. По ощущениям – прорубь на Крещение.

Но родители, видимо, решили отработать путевку на все сто.

– Водичка – парное молоко! – бодро заявил папа и с разбегу плюхнулся в волны. Мама последовала за ним, аккуратно, заходя по шейку.

– Маша, иди к нам!

– Я пас, – крикнула я с берега. – Я позагораю.

– Тогда за Сашкой присмотри! – донеслось из воды. – Пусть в песочек поиграет!

Я села на шезлонг. Сашка копал яму. У него была цель: докопаться до центра Земли или хотя бы до Австралии. Я закрыла глаза. Солнце припекало. Шум волн убаюкивал. «Всего пять минут полежу с закрытыми глазами, – подумала я. – Просто дам глазам отдохнуть».

Бессонная ночь в самолете, нервотрепка, шум прибоя… Мозг просто дернул рубильник. Shut down.

Снилось мне, что я дома. Что я сижу за компьютером, пишу код, и строчки ложатся ровно, красиво, без багов. И никто меня не трогает. Никто не кричит.

…Меня выдернули из небытия резко, грубо. Кто-то тряс меня за плечо так, что голова моталась.

Я разлепила глаза. Надо мной нависало солнце и темный силуэт.

– Маша! Маша, твою мать!

Я подскочила, как ужаленная. Надо мной стояла мама. Мокрая, с прилипшими ко лбу волосами. Глаза у нее были страшные.

Я спросонья ничего не поняла.

– А? Что?

– Где Сашка?! – заорала она.

Я оглянулась. Яма была. Лопатка была. Сашки не было. Сердце ёкнуло, потом подумало немного и ушло в пятки.

– Я… я не знаю… он тут был…

Мама не стала слушать. Она схватила меня за руку – больно, до синяков, – и потащила вдоль берега.

– Куда ты смотрела?! – Мама уже не кричала, она визжала. – Я тебе доверила ребенка! Тебе вообще ничего доверить нельзя?!

Я молчала. А что тут скажешь? Виновата. Уснула. Профукала брата. Папа все еще плавал где-то у буйков. Я видела его голову далеко в море, он нырял, фыркал, как тюлень и наслаждался жизнью, даже не подозревая, что на берегу разворачивается локальный апокалипсис.

Мы побежали. Мама металась от лежака к лежаку, заглядывала под зонтики. Я бежала следом, чувствуя, как внутри всё холодеет от ужаса. А вдруг он в воду пошел? А вдруг его украли?

Мы нашли его через десять минут. Вечность.

Он сидел на пляже соседнего отеля, метрах в ста от нас в кругу немецких туристов и с аппетитом уплетал чужую клубнику. Немцы улыбались и что-то лопотали про «зюс кинд».

– Александр! – рявкнула мама.

Сашка вздрогнул. Увидел нас. И сразу сделал несчастное лицо, будто это его похитили и пытали клубникой.

Когда мама схватила его в охапку, у неё тряслись руки.

Потом было долгое и нудное возвращение в отель. Мама шипела, Сашка хныкал, папа (которого мы выловили из моря) делал вид, что он тут ни при чем, а я… я просто хотела провалиться сквозь землю. Или сквозь песок. Я шла, опустив голову, и чувствовала, как горят уши. Не от солнца. От стыда и несправедливости.

Я ведь просто уснула. Я не специально.

Но попробуй объясни это маме, у которой только что чуть не случился инфаркт.

К обеду нам наконец выдали номер. Когда магнитный ключ наконец-то пискнул и зеленый диод на замке мигнул, разрешая вход, я чувствовала себя персонажем, у которого шкала выносливости ушла в ноль.

Номер был просторным, прохладным, с видом на бассейн и пах чем-то химически-цветочным. На кровати, застеленной белоснежным, хрустящим бельем, возвышался лебедь, скрученный из полотенец. На его «спине» лежали лепестки каких-то красных цветов. В другой ситуации я бы, наверное, сфоткала этот шедевр отельного искусства (если бы у меня был телефон), но сейчас желание было одно: смахнуть лебедя на пол и рухнуть на его место.

Включить «спящий режим». Часов на двенадцать. А лучше на двадцать.

Но в мире взрослых свои законы. И главный из них гласит: если ребенок хочет спать, а родители выспались в самолете – спать никто не будет.

Мама вошла в номер как полководец, захвативший вражескую крепость. Энергия из неё била ключом – тем самым, которым обычно бьют по голове. Сказалась та самая бессонная для меня и вполне комфортная для неё ночь в кресле лайнера.

– Так, – заявила она, окидывая взглядом апартаменты. – Вещи разберем позже. Сейчас быстро в душ и идем на разведку. До ужина еще куча времени! Можно посмотреть анимацию у бассейна, потом прогуляться до пирса, узнать насчет вечерней программы…

Она фонтанировала идеями. В её голове уже выстроился четкий тайм-менеджмент нашего «отдыха». Никаких пауз, никаких зависаний. Каждая минута… Да что там, каждая секунда должна быть инвестирована в развлечения. Ну да… Мама, как всегда, в своем репертуаре.

– Мам, – простонала я. – Можно я просто полежу? Ну хоть полчасика?

– На том свете отоспимся, – жизнерадостно отмахнулась она. – Мы на море приехали или в номере сидеть? Сашка, не трогай мини-бар! Денис, ты меня слушаешь?

Папа сидел на краю кровати. Физически он был здесь, в номере 305, с видом на бассейн. Ментально он находился где-то очень далеко. Он кивал головой с амплитудой китайского болванчика, а пальцы его летали по экрану телефона.

– Угу, – сказал он. – Пирс, анимация. Отличный план.

Он даже не поднимал глаз. Ему было все равно. Если бы мама предложила прямо сейчас пойти копать траншею до Каира, он бы так же кивнул и сказал «угу».

Моего мнения, разумеется, никто не спрашивал. В иерархии семьи Кузнецовых право голоса имели только взрослые и, иногда, истерики Сашки. Я же была чем-то вроде NPC – неигрового персонажа, который должен просто следовать за героем и не застревать в текстурах.

Оставшаяся часть дня превратилась для меня в смазанное пятно. Как в плохом кино, где монтажер нарезал кадры слишком быстро.

Вот мы идем по жаре. Вот кто-то громко кричит в микрофон у бассейна: «Аквааа-аэробика!». Вот Сашка роняет мороженое на плитку, и оно мгновенно плавится, превращаясь в липкую лужу. Бассейн, жара, толпы людей, очереди за мороженым, снова бассейн.

Голова гудела. Картинки сменяли друг друга, не задерживаясь в памяти. Я ходила, улыбалась, когда надо, кивала, ела, пила какой-то приторный сок, но внутри была только одна мысль: «Пожалуйста, пусть это закончится. Выключите солнце. Выключите звук». Я мечтала о подушке как о высшей награде.

К вечеру мама видимо решила добить меня контрольным в голову.

Она стояла у зеркала, красилась перед ужином, и, не глядя на меня, так спокойно, буднично сообщила:

– Кстати, поставьте будильники. Завтра подъем в семь.

– Зачем? – ужаснулась я. – Мы же на отдыхе…

– Затем, что в восемь за нами приедет автобус. Я тут экскурсию одну взяла. Джип-сафари. Деревня бедуинов, верблюды, чай в пустыне. Будет весело! Ты рада?

– Мам, ну какое сафари? Мы же только прилетели…

– Не ной, – отрезала она. – Это одна из лучших экскурсий. Гид сказал, места разбирают мгновенно. Я еле успела урвать.

Я только вяло кивнула. Восемь утра. В отпуске. Гуманно. Завтра в восемь мы должны будем стоять у входа, как штыки, в ожидании автобуса. Нет, зная маму, я, конечно, подозревала, что отдых у нас будет, мягко говоря, «условным». Но блин… Прямо на следующий день к бедуинам? Интересно, а она вообще помнит, что завтра тридцать первое декабря?