Бедуинка поневоле

Перед ужином я решила, что момент настал. Операция «Верни своё» должна была пройти успешно: мама вроде бы остыла, улыбалась, разглядывая карту отеля, да и совесть за тот подзатыльник в аэропорту должна была грызть её изнутри, как вирус систему.

Я подошла стратегически верно – когда папа отошел в душ, чтобы не отсвечивать.

– Мам, – начала я максимально мирным тоном. – Можно телефон? Ну пожалуйста. Я только фотки посмотрю. И девочкам напишу, что мы долетели.

Мама посмотрела на меня. Улыбка сползла с её лица, как маска.

– Нет, – отрезала она.

– Но мам!

– Маша, мы договорились. – Она подошла к сейфу, встроенному в шкаф. Пискнули кнопки. Дверка открылась. – Телефон будет лежать здесь. Завтра съездим на экскурсию, посмотришь на мир своими глазами, а не через экран, тогда и получишь. На час. Если будешь вести себя нормально.

Она положила мой смартфон в темное нутро сейфа. Дверца захлопнулась с противным металлическим звуком, похожим на лязг тюремной решетки.

У меня внутри всё оборвалось.

– Это нечестно! – Я сорвалась на крик. Слезы брызнули сами собой – от обиды, от усталости, от бессилия. – Ты не имеешь права! Это моя вещь!

На шум из ванной выглянул папа – с мокрой головой и полотенцем на шее.

– Ань, ну может правда… Пусть ребенок напишет, – неуверенно начал он. – Чего ты так строго?

Ой, зря он это сказал. Мама развернулась к нему всем корпусом.

– Строго?! Денис, у неё зрение падает! Врач что сказал? Ограничить нагрузку! А тебе, я смотрю, наплевать на здоровье собственной дочери? Тебе лишь бы она заткнулась и в экран уставилась, чтобы тебя не трогала, да?

Папа открыл рот, закрыл, оценил расстановку сил и, махнув рукой, скрылся обратно в ванной под шум воды. Капитуляция была полной и безоговорочной.

На ужин я плелась как зомби. Ноги заплетаются. В голове туман.

Ресторан гудел, звенел, пахло жареным мясом и специями. Еды море, но мой аппетит остался где-то в сейфе, рядом с телефоном. Я вяло ковыряла вилкой какую-то рыбу неизвестного происхождения. Вот нафига я вообще её взяла? Вопрос. А Сашка, на удивление, вел себя прилично (укусил что ли кто-то?) – уплетал макароны и даже не пытался выкинуть тарелку на пол.

Зато родители ожили. Им принесли вино, и жизнь для них заиграла новыми красками. Они смеялись, обсуждали завтрашнюю поездку, чокались бокалами. Им было весело. Ну рада за них. Хоть кому-то хорошо. А я сидела, подперев щеку кулаком, и чувствовала себя лишней на этом празднике жизни. Золушка на балу, только вместо принца – вредный брат, а вместо туфельки – отобранный телефон.

– Маш, ты чего не ешь? – спросила мама, разрумянившаяся от вина. – Вкусно же.

– Я спать хочу, – буркнула я.

– Потерпи, сейчас пойдем.

Но «сейчас» растянулось еще на час. После ужина родителям захотелось «пройтись и посмотреть шоу».

– Там фаер-шоу обещали, – загорелись глаза у папы. – И коктейли на пляже.

– Мы пойдем прогуляемся, – заявила мама, допивая вино. А ты, Машунь, иди в номер. Уложи Сашку. Он уже никакой. Носом клюет.

– Мы недолго! – весело пообещал папа.

Ага, конечно. Недолго.

Когда за ними закрылась дверь номера, я подумала: «Ну всё. Сейчас рухну и умру до утра».

Ага, конечно.

У Сашки открылось второе дыхание. Или он просто подключился к какой-то секретной розетке.

Как только мы остались одни, этот мелкий монстр начал скакать по кроватям.

– Маша, давай играть в пиратов! Маша, смотри как я прыгаю! Маша, я пить хочу! Маша, где моя машинка?

Я сидела на краю кровати, глядя на него мутным взглядом. У меня было ощущение, что моя внутренняя батарейка показывает 1%, и система вот-вот уйдет в аварийное отключение. А у него заряд был на все 100%.

– Саш, – простонала я. – Десять часов. Спи.

– Неть! – Он запрыгал на кровати. – Я – человек-паук! Пщщщ!

Энергия в нем бурлила, как газировка в бутылке, которую хорошенько потрясли. Следующий час я работала аниматором, укротителем и сказочником в одном лице. Я строила баррикады из подушек. Я искала под кроватью монстров (их там не было, я проверяла). Я рассказывала сказку про колобка, который съел лису (Сашке понравилось).

Я не знаю, сколько это длилось. Час? Два?

Когда замок пискнул и в номер ввалились веселые, пахнущие морем и алкоголем родители, Сашка наконец-то угомонился и сопел в обнимку с одеялом.

– О, спят уже, – шепотом сказал папа.

– Тсс, не разбуди, – шикнула мама.

Я даже не пошевелилась. Я провалилась в темноту в ту же секунду, как моя щека коснулась прохладной наволочки.

Сон выключил меня, как компьютер из розетки. Без сохранения данных.

Утро началось не с кофе и не с пения птиц. Оно началось с того, что кто-то бесцеремонно врубил свет, так, что я чуть не ослепла, и громко скомандовал: «Подъём!»

У меня было стойкое ощущение, что я закрыла глаза ровно пять минут назад. Система еще не успела завершить все процессы и уйти в спящий режим, как её снова пнули кнопкой «Reset».

– Маша, вставай! Мы опоздаем! – Мамин голос звучал бодро и безжалостно, как пионерский горн. – Умывайся, чисть зубы. Одежду я приготовила. Там на стуле возьми.

Я села на кровати, чувствуя себя зомби из дешевого хоррора. Голова гудела, тело ломило.

– Есть хочу, – прохрипела я.

– Позавтракаете в автобусе, – отмахнулась мама, закидывая в рюкзак бутылки с водой. – Я вчера с ужина пару булочек прихватила. И яблоки. Времени нет, автобус ждать не будет!

Ну конечно. Контрабандные булочки, завернутые в салфетки. Классика жанра.

Ночь прошла отвратительно. Нам достался двухкомнатный номер, но распределение жилплощади, как всегда, оказалось не в пользу младшего поколения. Родители оккупировали просторную комнату с двуспальной кроватью, а нас с Сашкой запихнули в маленькую комнату, больше похожую на кладовку с окном.

Кровать там была полуторная. Для меня одной – нормально. Для двоих, один из которых – пятилетний осьминог, изучающий во сне приемы карате, – это была камера пыток. Сашка всю ночь вертелся, пинался, закидывал на меня ноги и сопел мне прямо в ухо.

«Вот тебе и отдых, – думала я, натягивая шорты и мечтая упасть обратно на подушку. – Страдай, Маша. Ты же старшая. Ты должна понимать».

Автобус подъехал вовремя, но, судя по количеству людей в салоне, мы были последней точкой в его маршруте. Свободных мест практически не осталось.

Начался квест «найди свободное кресло».

Мама, проявив чудеса ловкости, ухватила двойное сиденье в середине салона и утащила туда Сашку. Папа, молча и быстро, как ниндзя, занял одиночное место рядом с водителем.

А мне достался «джекпот».

Последний ряд. Единственное свободное место у окна, рядом с необъятных размеров тёткой в цветастом сарафане.

Я протиснулась к окну, стараясь не дышать. Тётка занимала полтора сиденья – своё и половину моего. Невероятное везение. От «тётушки-бегемотихи» исходил жар, как от печки-буржуйки, и сложный ароматический букет: дешевые сладкие духи, пот и почему-то вареная колбаса.

– Уф, жарища-то какая, – сообщила она мне, активно работая веером. Поток воздуха от веера доносил запах еще отчетливее.

– Кондиционер же работает, – тихо буркнула я, вжимаясь в стекло.

– Да разве ж это работает? – возмутилась соседка. – Это так, еле дует.

Всю дорогу – а ехали мы часа полтора, собирая по пути все кочки и ямы египетского дорожного строительства, – я сидела, отвернувшись к окну. Дышать старалась через раз. Зажимать нос пальцами было бы невежливо (мама бы не одобрила), поэтому я просто перешла в режим энергосбережения, глядя на проплывающую за окном унылую каменистую пустыню.

Серый песок, мусор, покосившиеся недостроенные коробки домов, снова песок. Пейзаж, достойный дешёвой постапокалиптической игры.

Свершилось! Наконец автобус свернул с трассы и затрясся по грунтовке, приближая нас к заветной цели.

– Финиш! Сафари-центр! – прохрипел динамик. – Эврибади аут! Сумки, камеры – всё забираем! Мы потянулись к дверям. Выходить из кондиционированного рая в это пекло не хотелось никому. Снаружи нас встретила площадка, обтянутая ржавой рабицей. Солнце лупило прямо в темечко, а воздух был таким густым от пыли и выхлопов, что его, казалось, можно было жевать. Или на хлеб намазывать.

Нас быстро, как стадо барашков, рассортировали по группам и погнали к джипам. Мы поехали вглубь пустыни. Там, среди барханов, нас ждал следующий этап – квадроциклы.

Это было единственное, что заставило меня немного проснуться. Техника. Пусть старая, пусть убитая, но настоящая. А технику я люблю. Может, этот день в итоге будет не таким уж и плохим? Хоть какая-то награда за все мои мучения.

Но, видимо по закону подлости, система выдала очередной сбой: покататься нормально мне не дали.

Гид, смуглый парень с бейджиком «Мухаммед», который он носил поверх дешевой китайской футболки «Dolce & Gabbana», и чем-то неуловимо напоминающий американского актера Уилла Смита, был непреклонен.

– Младше шестнадцати за руль нельзя. Полиция, страховка, тюрьма, секир-башка. – Он широко улыбнулся, изо всех сил пытаясь изобразить, как сильно мне сочувствует. – Только пассажиром.

Я скрипнула зубами. Да вы издеваетесь! Пассажирское место – это удел лузеров. Это как смотреть летсплей на Ютубе вместо того, чтобы играть самому. Но выбора не было. Мама с Сашкой вообще остались в «базовом лагере» – пить колу под навесом, потому что мелкого не пустили даже в качестве багажа.

Я взгромоздилась позади папы. Квадроцикл под нами слегка вибрировал и пах горячим маслом и бензином.

– Держись крепче, дочь! – крикнул папа и нажал на газ.

Ну что я могу сказать? Если бы я была за рулём, это было бы круто. Я бы дала газу, вошла бы в занос, подняла бы фонтан песка… А папа вёл квадрик так, словно мы везли в багажнике хрустальную вазу династии Мин, а не наши собственные задницы. Мы ехали ровно, аккуратно и – скучно.

Песок летел в лицо, набивался в нос, скрипел на зубах, как некачественный сахар. «Арафатка», которую мне повязали на лицо, помогала слабо.

Единственный плюс – мы сделали остановку посреди барханов.

– Фоткайся, – разрешил папа, слезая с седла и протягивая мне свой телефон.

Я приняла пару героических поз на фоне заката и техники. Выглядело, наверное, эпично. Будет чем козырнуть перед Светкой и девчонками из школы, когда (и если) мама соизволит разблокировать доступ к моему телефону. Сейчас он лежал в сейфе гостиничного номера, недосягаемый, как артефакт высокого уровня.

Потом нас снова погрузили в джипы – всю группу, включая маму и уже успевшего измазаться в пыли Сашку, – и повезли в «настоящую деревню бедуинов».

Пока мы ехали, гид что-то нам втирал про гостеприимство, чай, верблюдов и древние традиции. По мне – так просто пересказывал рекламный текст из дешевого буклета, которые в большом количестве валяются в любом отеле на ресепшн.

Папа слушал и ухмылялся.

– Маш, ты же понимаешь, что это всё – потемкинские деревни? – говорил он, стараясь перекричать рев мотора. – Это аттракцион для туристов. Ну, такой Этно-диснейленд. Фейк.

– В смысле? – не поняла я.

– Настоящие бедуины, – папа понизил голос, хотя водитель-араб вряд ли понимал по-русски, – это ребята серьезные. Они живут по своим законам. Плевать они хотели на государство, на полицию и на туристов. Они занимаются контрабандой, торговлей оружием, наркотиками. К ним так просто на чай не заедешь. А здесь… так, актеры погорелого театра. Живут за счет того, что мы покупаем у них магнитики и катаемся на верблюдах.

Я смотрела в окно. Пустыня была каменистой, жесткой, неприветливой. И в то, что здесь могут жить люди, которым плевать на законы, верилось легко.

Джипы затормозили у какого-то ущелья.

– Приехали! – крикнул гид. – Выходим! Сейчас чай, лепешки, верблюды!

Мы высыпали наружу, разминая затекшие ноги. Впереди, метрах в ста, виднелись шатры из грубой ткани, какие-то загоны, дымок костра.

Группа радостно потянулась вперед, предвкушая экзотику. Я плелась в хвосте, держа Сашку за руку.

И тут скрипт сломался.

Гид, который шёл первым, вдруг замер. Резко, как будто ударился о невидимую стену.

Я видела его лицо в профиль. Только что там сияла профессиональная, отработанная годами улыбка «всё для вас, дорогие гости». А теперь… Теперь его лицо вытянулось и посерело под загаром. Глаза расширились.

Он смотрел на «деревню» так, словно… ну да, словно зашел утром на свою кухню выпить кофе, а там вместо стола стоят садовые качели. Или танк.

Что-то было не так. Не по сценарию.

Я проследила за его взглядом.

Возле шатров стояли люди. Мужчины в длинных одеждах, с лицами, замотанными тряпками так, что видны были только глаза. Они не улыбались. Они не бежали к нам с сувенирами. Они стояли молча, расставив ноги.

И у них было оружие.

Не бутафорские сабли для танцев. У двоих на плечах висели автоматы. Потёртые, со сбитым воронением, с перемотанными синей изолентой прикладами – те самые «калаши», которые я видела в шутерах.

– Дэн… – Мамин голос прозвучал совсем тихо, на грани слышимости. Она схватила папу за локоть, сжав пальцы так, что побелели ногти. – Смотри. Странно… У них оружие. Так точно должно быть?

Папа прищурился. Его расслабленность исчезла мгновенно. Он подобрался, как-то сразу стал серьезнее и старше.

– Нет, Аня, – медленно покачал он головой. – Так быть не должно.

Гид начал пятиться назад, к джипам, делая нам знаки руками: тихо, мол, назад, назад.

Вообще, картинка не грузилась. Глаза сами собой скользнули туда, куда смотрела мама.

Возле большого шатра, растянутого на кривых палках, действительно стояли двое. И если это была анимация, то уровень реализма зашкаливал. Никаких бутафорских кривых сабель или пластиковых муляжей. У одного на шее висел «Калашников» – старый, с облезшим лаком на прикладе и замотанным синей изолентой магазином. У второго автомат лежал на сгибе локтя. Лениво так лежал, привычно. Как продолжение руки.

Я почувствовала, как внутри желудка образовался холодный, тяжелый ком.

Гид в автобусе, когда собирал деньги, пел соловьем. Он обещал нам «восточную сказку». Разноцветные шатры, ковры ручной работы, чай каркаде в красивых стаканчиках, улыбчивых бедуинов, которые научат нас печь лепешки.

Реальность же выглядела так, будто мы провалились в текстуры старого шутера про террористов.

Никаких ярких красок. Шатры были низкими, приземистыми, сшитыми из какой-то грубой, свалявшейся черной шерсти, местами заплатанной кусками брезента. Они напоминали огромных, пыльных жуков, притаившихся в песке.

Люди… О, они совсем не походили на тех ряженых актеров, что пляшут в отелях «танец живота».

Мужчины смотрели на нас исподлобья. Тяжелыми, колючими взглядами. Одежда на них была не для фотосессий – выцветшие, застиранные галабеи, поверх которых у некоторых были надеты старые пиджаки или жилетки. Грязные, пыльные. Лица обветренные, жесткие, как подошва старого ботинка.

Чуть поодаль, в тени навеса, женщина доила козу. Она даже головы не подняла, когда подъехали джипы. Просто продолжала дергать вымя – методично, устало. Женщина была закутана в черное с головы до пят, видна была только кисть руки – смуглая, жилистая. Рядом в пыли, среди козьих катышков, возились дети. Чумазые, с колтунами в волосах, в каких-то растянутых футболках с логотипами западных брендов. Один, совсем мелкий, жевал пластиковую крышку.

Из-за крайнего шатра вынырнула группка женщин. Тоже в черном, только глаза блеснули в прорезях ткани. Но увидев нашу толпу с фотоаппаратами и в шортах, они не заулыбались, не помахали руками. Они брызнули в стороны, как испуганные птицы, и мгновенно исчезли за пологами палаток.

Это что? Почему у меня стойкое ощущение, что гостям тут не рады? И еще детали. Детали, которые не вязались с «туристической деревней».

Повсюду валялся какой-то хлам. Синие пластиковые бочки – явно не для воды, судя по запаху бензина, который не могла перебить даже вонь козьего навоза. Деревянные ящики без маркировки, сваленные в кучу. Ржавые инструменты, мотки проволоки.

Вдалеке, на фоне рыжих скал, какой-то местный пацан лет десяти в джинсах и майке-алкоголичке гнал стадо тощих коз. Козы так и норовили разбежаться в стороны. Он хлестнул одну из них прутиком, что-то гортанно крикнул на своём языке. Наверное на арабском. Звук повис в горячем воздухе и умер.

Иллюзия рассыпалась. Мы были не зрителями в партере. Мы, кажется, случайно зашли за кулисы, куда посторонним вход воспрещен под страхом смерти.

Глава 3. Пустыня. 31 декабря. Маша.

Из главного шатра, похожего на осевший чёрный сугроб, появился мужчина.

Не старый, но лицо у него было такое, будто он всю жизнь провёл в солярии, только вместо ламп было это злое солнце и ветер с песком. Кожа дублёная, тёмная, глубокие морщины прорезали лоб. Одет он был в длинную белую галабею, которая, в отличие от тряпок остальных, выглядела пугающе чистой, и в чёрно-белый клетчатый платок-арафатку.

Наш гид Мухаммед, который всю дорогу заливался соловьём так, что у него рот вообще не закрывался, вдруг резко заткнулся. Он сразу просек, кто тут главный. Подскочил к мужику в платке, практически на «полусогнутых». Засуетился, размахивая руками. Может объяснял что-то. А может оправдывался. Кто его поймет? О чем базар шел, я не слышала, ветер мешал. Но выглядело жалко. Гид скакал вокруг него, тыкал пальцем то в нас, то в небо, то в свои часы. А тот… Да просто стоял столбом и смотрел на него. Руки на груди скрестил и смотрел на Мухаммеда даже не со злостью, а так… брезгливо что ли? Как смотрят на назойливую муху, которая крутится вокруг тебя, жужжит, а прихлопнуть лень.

Родители тоже включились в режим обсуждения. Папа переминался с ноги на ногу, Сашка на его шее начал хныкать – ему было жарко, скучно и плевать на местных авторитетов.

Остальные туристы слонялись вокруг джипов, как потерянные текстуры. Кто-то пинал песок, кто-то пытался поймать сеть, подняв телефон над головой. Наивные. Тут связи нет, если кто-то ещё не догадался. Тут вообще цивилизация заканчивается.

– Мам, я ноги разомну, – крикнула я. – А то затекли.

Мама оторвалась от разговора с папой, бросила даже не повернувшись:

– Далеко не отходи! Чтобы я тебя видела!

– Хорошо, мам, я тут, рядом, – буркнула я.

Я отошла метров на двадцать. Туда, где песок переходил в жесткую, каменистую грунтовку.

Тот самый мальчишка с козами был недалеко. Я присмотрелась. Козы были тощие, облезлые, жевали какую-то колючку. Мальчик был им под стать – худой, смуглый, в джинсах, которые ему были явно велики. Он что-то крикнул, махнул прутиком, и его рогатое воинство потрусило через дорогу. Если, конечно, дорогой можно назвать эту колею, пробитую в песке.

Я шагнула ближе. Буквально на несколько шагов. Просто интересно было рассмотреть их без зума камеры.

И тут реальность дернулась. Ну мне во всяком случае так показалось. Как в фильме «Матрица», который я любила, несмотря на древность.

Звук пришел первым. Натужный, ревущий вой мотора, работающего на пределе оборотов.

Из-за ближнего бархана, взметая фонтан песка, вылетел джип. Не наши туристические развалюхи, а пикап. Белый, с чёрной полосой и надписью «POLICE» на борту. Он нёсся, не разбирая дороги, срезая углы.

Мальчишка был прямо на колее. Он повернул голову. Увидел летящую на него стальную махину. И… завис.

Это был тот самый баг, который бывает в играх, когда персонаж застревает в текстуре. Он просто стоял и смотрел. Козы брызнули в разные стороны серыми кляксами, а он замер. Ступор. Древний инстинкт жертвы: не двигайся, может, не заметят.

Но джип и не собирался тормозить.

Я не думала. В голове не было ни мыслей, ни планов, ни оценки рисков. Мозг просто не успел обработать информацию. Сработала прошивка, биос, рефлексы – называйте, как хотите.

Я рванулась вперёд.

Ноги проваливались в песок, но я успела. В последний момент, когда решетка радиатора уже, казалось, нависла над нами, я вцепилась в тощую руку мальчишки и дернула его на себя. Со всей дури. Как мешок с картошкой.

Мы рухнули в пыль. Я больно ударилась локтем о камень, мальчик упал сверху на меня.

Мимо, в полуметре от наших ног, пронеслись колеса. Меня обдало жаром двигателя, запахом горячей резины и бензиновой гарью. Джип даже не вильнул. Он пролетел дальше, к шатрам, оставляя за собой шлейф пыли, в котором мы и лежали, кашляя, отплевываясь и не понимая, живы мы или уже нет.

А дальше реальность окончательно слетела с катушек.

События, которые до этого текли вяло (по сравнению с тем, что было дальше), как густой мёд, вдруг включили ускоренную перемотку. Словно кто-то нажал на пульте кнопку «x4» и выкрутил громкость на максимум.

Из-за того же бархана, откуда вынырнул первый пикап, вылетели еще три джипа. И один черный, тонированный в ноль минивэн. Он затормозил резко, с визгом, подняв стену песка, которая накрыла нашу группу туристов с головой. Люди стояли с открытыми ртами, не понимая: это часть шоу? Сейчас выйдет аниматор и скажет «Сюрприз»? Не вышел.

Боковая дверь минивэна отъехала с лязгом. Оттуда, как черные жуки из разворошенного гнезда, посыпались люди.

Спецназ. Или кто у них тут. Черная форма, бронежилеты, шлемы, маски. Вооружены до зубов – не старыми «калашами», а чем-то коротким, современным и злым.

Громкоговоритель на крыше полицейского джипа рявкнул что-то на арабском. Звук был такой резкий, что у меня заложило уши. Это было не приглашение к диалогу. Это был приказ «мордой в пол».

Первыми очнулись бедуины. Их ступор длился ровно секунду. Или меньше даже. Потом они брызнули в разные стороны, как ртуть. Кто-то нырнул за шатры, кто-то упал за ящики, кто-то рванул к своим машинам.

И тут воздух треснул. И это не просто красивые слова. Мне реально так показалось.

Сухой, хлесткий звук. Бах-бах-бах.

Я не поняла, кто начал первым. Может, тот нервный с автоматом у шатра, может, кто-то из «черных жуков». Да это было и неважно. Важно было то, что пули, о которых я знала только из Counter-Strike, теперь летали в реальном мире. И у них не было текстур, зато была убойная сила.

Наша группа взорвалась криками. Истошный женский визг. Высокий. Почти на ультразвуке. От него чуть барабанные перепонки не лопнули.

Секунда… Всего секунда и туристы, эти вальяжные люди в шортах и панамках, сошли с ума. Превратились в стадо перепуганных баранов. Ломанулись кто куда. Кто-то упал на песок, закрыв голову руками, кто-то побежал к джипам, толкаясь и падая.

– Мама! Папа! – заорала я, но сама себя не услышала. Грохот стоял такой, что уши заложило.

Я бешено вертела головой. Пыталась выхватить взглядом знакомую мамину футболку или Сашкину кепку. Ну хоть что-то знакомое. Но вокруг только чужие спины, какая-то серая пыль и вспышки выстрелов. Они, что, реально стреляют?!

Страх парализовал. Ноги стали чужими, отказывались подчиняться. Я просто стояла посреди этого хаоса, идеальная мишень, и не могла сдвинуться с места. Система зависла. Синий экран смерти.

Внезапно мою руку сжали. Жестко. До боли.

Я дернулась, посмотрела вниз. Мальчишка. Тот самый, которого я только что выдернула из-под колес.

Он что-то кричал мне прямо в лицо. Гортанно, быстро, срываясь на хрип. Я не понимала ни слова, но смысл доходил через кожу, через инстинкты. Он указывал свободной рукой на ближайший шатер из темной шерсти.

Там спасение. Здесь – смерть.

Грохот усилился. Где-то совсем рядом, метрах в двух, в песок чмокнула пуля, подняв фонтанчик пыли.

Раздумья кончились.

Мальчишка дернул меня сильнее, и я побежала.

Мы бежали, пригнувшись, почти касаясь руками земли. Он тащил меня, как буксир баржу, уверенно лавируя между какими-то бочками и кучами мусора. Я спотыкалась, хватала ртом горячий, пахнущий порохом воздух, и думала только об одном: лишь бы не в спину. Лишь бы не упасть.

Удивительно, но он совсем не выглядел напуганным. Сосредоточенным – да. Злым – да. Но не паникующим. Видимо, для него перестрелка была делом более привычным, чем для девочки из московской школы.

Мы обогнули шатер, проскочили через узкий проход между растяжками.

За шатром стоял пикап. Старый, облезлый, цвета «ржавый металлик». Одно колесо спущено, кузов завален каким-то тряпьем.

– Hina! – крикнул мальчик и толкнул меня в тень машины.

Мы упали на песок, вжимаясь спинами в нагретый металл борта.

Я перевела дух, вытирая со лба пот пополам с грязью. И тут же отшатнулась.

Рядом с нами, буквально в полуметре, сидели две темные фигуры. Женщины.

Черные одежды, черные платки. Видны только глаза и кисти рук, сжимающие край ткани. Они сидели неподвижно, как статуи, прижавшись друг к другу. Глаза у них были огромные, черные, как маслины, и в них плескался такой животный ужас, что мне стало еще страшнее, чем под пулями.