Шоу бизнес. Книга вторая

Он придвинулся ещё ближе, понизил голос до заговорщического шёпота, и глаза его блестели, как у революционера, объясняющего план захвата Зимнего – только вместо Зимнего была киностудия, а вместо революции – бизнес, но разница в 1988 году была невелика:

– Я там был. Не один раз – три раза! Неделю вокруг ходил, присматривался, принюхивался. С главным инженером познакомился – Пётр Данилыч, мужик-легенда. Ему под семьдесят, седой как лунь, руки трясутся – но в технике разбирается как бог. Как Эйнштейн в физике. Как Пеле в футболе. Как я в музыке. Знаешь, что там стоит?

– Бюст Ленина? – Валерий не удержался от сарказма, потому что сарказм был его защитой от мира, который постоянно пытался его обмануть. – Портрет Горбачёва? Лозунг «Партия – наш рулевой»?

Шутит, – думал Сергей. – Москвичи всегда шутят, когда боятся. А боятся они всего, что не понимают. Ничего. Сейчас поймёт.

– Смешно. Очень смешно, – Сергей не улыбнулся. – Там оборудование стоит, за которое на Западе почку продают. Может, даже две. И часть печени в придачу.

Он начал загибать пальцы – толстые, рабочие, с обломанными ногтями, но с маникюром:

– Пульты – британские, возможно даже «Neve». Это как «Роллс-Ройс» в мире звука. За один такой пульт в Лондоне платят как за квартиру в центре. У нас такого всего несколько штук на всю страну – на «Мелодии», в Останкино, и вот в Свердловске. Как он туда попал – загадка. Говорят, для съёмок какого-то фильма к Олимпиаде купили, а потом забыли.

«Neve», – думал Валерий, и цифры уже крутились в голове. – Если не врёт – сто тысяч долларов. На Западе. Здесь – бесценно, потому что не продаётся. Или бесполезно, потому что никто не умеет пользоваться. Но если уметь…

– Серьёзно? – он начал проявлять тот осторожный интерес, который скрывал за маской скептицизма.

– Это только начало! – Сергей упивался моментом, как актёр на сцене, как проповедник на амвоне, как продавец, который чувствует, что клиент дозревает. – «Studer» – швейцарские магнитофоны, 24-дорожечные! Это как «Ролекс» в мире часов – европейская точность, немецкое качество, космическая цена. На Западе группы годами копят на такой. А там их два! Два, понимаешь?! Два «Студера»!

Ещё пятьдесят тысяч, – считал Валерий. – Если работают. Если не разворовали на детали. Если не врёт.

Сергей говорил всё быстрее, захлёбываясь словами, как река в половодье:

– Микрофоны – «Neumann», «AKG». Немецкие, австрийские. Легенды! Это как найти в подвале «Мону Лизу». Или скрипку Страдивари. Только для звука. Синтезаторы – «Yamaha DX7», «Roland Jupiter-8». Барабанная установка «Yamaha». Гитарные усилители «Marshall», «Fender». Это не студия – это космодром! Храм звука! Мекка для музыканта!

Двести, триста тысяч долларов, – считал Валерий. – Оборудование, которое в Союзе видели только на картинках. И вот оно стоит в Свердловске. Пылится. Невозможно. Так не бывает. Хотя… здесь возможно всё.

– И что, всё это просто стоит? – спросил он, стараясь не выдать волнения. – Пылится?

– В том-то и фокус! – Сергей чуть не закричал от возбуждения, потом опомнился, огляделся, снова понизил голос. – Там «Сталкера» писали! Тарковского! Музыку к «Солярису»! Эдуард Артемьев лично всё настраивал. Говорят, когда он первый раз это оборудование увидел, чуть не заплакал от счастья. Сказал – это лучше, чем в Голливуде. А теперь – пылится. Кино не снимают. Денег нет, заказов нет, зарплату задерживают по три месяца. Пётр Данилыч чуть не плакал, когда я сказал, что хотим музыку писать. Говорит – оборудование без работы умирает. Как человек без воздуха. Как женщина без любви.

– Поэтично, – Валерий скептически хмыкнул, но глаза его уже считали, считали, считали. – И что, просто так сдадут? Государственная собственность, режимный объект. Это же не ларёк с пивом.

– А кому она нужна, эта собственность? – Сергей развёл руками жестом фокусника, который показывает, что в рукавах ничего нет. – Страна трещит по швам, всем плевать. Партия думает, как удержать власть. КГБ – как не потерять лицо. Народ – где взять колбасу. А киностудия в Свердловске? Кому нужна киностудия в Свердловске? Это не «Мосфильм», не «Ленфильм». Это провинция. Задворки империи. Место, которого нет на карте.

– Сколько? – Валерий перешёл к главному, потому что главное – всегда цифры, а всё остальное – лирика.

– Триста рублей в месяц за коммуналку. Электричество, отопление, охрана. Плюс зарплата Петру Данилычу – сто пятьдесят. Он будет числиться техническим директором. Итого – четыреста пятьдесят рублей. В месяц! За студию мирового уровня!

Четыреста пятьдесят рублей, – думал Валерий. – За оборудование на полмиллиона долларов. Слишком дёшево. Когда слишком дёшево – жди подвоха. Или это краденое, или сломанное, или несуществующее, или ловушка. Но если не ловушка…

Сергей откинулся на спинку кресла, довольный эффектом, как кот, который съел канарейку:

– Это как купить «Мерседес» по цене «Запорожца». Нет, даже дешевле – по цене велосипеда! По цене детского велосипеда с тремя колёсами!

Или как купить краденый «Мерседес», – думал Валерий. – И получить срок за угон. Но… но в 1988 году границы размыты. Что законно, что незаконно – никто не знает. Даже те, кто пишет законы. Особенно те, кто пишет законы.

Валерий задумался. В зале ожидания гудела толпа – кто-то ругался на очередную задержку рейса, кто-то спал на баулах, подложив под голову пальто, дети плакали, требуя есть, старушки грызли семечки, сплёвывая шелуху прямо на мраморный пол. Советская реальность во всей красе – страна, где космические корабли бороздят просторы вселенной, а в аэропорту нет туалетной бумаги. Где запускают спутники, но не могут накормить народ. Где строят атомные станции, но не могут построить нормальный сортир.

– Свердловск… – он вздохнул, и в этом вздохе была вся московская тоска по цивилизации. – Далековато от Москвы. Три часа лёту. И то если самолёт не развалится по дороге.

Далековато, – думал он. – Край заводов и зеков. Место, откуда бегут в Москву, а не куда едут из Москвы. Три часа лёту от цивилизации. Год лёту от нормальной жизни.

Сергей смотрел на него с той снисходительностью, с которой провинциал смотрит на столичного сноба, который думает, что за МКАДом кончается жизнь:

Далековато, – думал он. – Конечно, далековато. Для тебя всё, что за МКАДом – тёмный лес с медведями. А для меня Москва – зоопарк. Красиво, но воняет. И звери за решёткой – только решётка из денег.

– Зато никто не лезет! – сказал вслух, и в голосе звенел азарт человека, который нашёл золотую жилу и не собирается делиться. – Менты местные – свои, договорился уже. Начальник РОВД – мужик понятливый, две тысячи в месяц – и мы неприкасаемые. Конкуренты московские не суются – боятся. Урал – это тебе не Арбат. Здесь свои законы, свои понятия. Чужих не любят. Мы там королями будем!

– Короли Свердловска, – Валерий фыркнул с тем особым московским презрением, которое провинция ненавидит больше всего. – Звучит как «чемпионы деревни». Или «лучший повар на кладбище».

Чемпионы деревни, – думал Сергей, сжимая кулаки. – Ага. А ты, значит, чемпион столицы? С финским костюмом и московским снобизмом? Посмотрим, кто кого. Посмотрим, кто через десять лет будет чемпионом.

– Смейся, смейся! – он не сдержался, голос зазвенел. – А мы сделаем такой звук, что московские обосрутся от зависти! Извини за выражение. Но это правда! С таким оборудованием можно горы свернуть! «Наутилус» уже согласился записываться. Илья Кормильцев – поэт, гений – сказал, что это судьба. Что Урал должен показать России настоящий рок. Не подражание Западу, а своё, уральское. Жёсткое, честное, настоящее!

– Много пафоса, Серёга, – Валерий поморщился, как от зубной боли.

– Пафоса ровно столько, сколько нужно! – Сергей вскочил, заходил туда-сюда, не в силах усидеть на месте. Несколько человек обернулись, но быстро потеряли интерес – мало ли психов в аэропорту, особенно после задержки рейса. – Ты не понимаешь – это шанс! Может, единственный в жизни! Создать что-то великое. Не подпольную шарашку, где на коленке клепают пиратские кассеты. А настоящую империю звука! Фабрику хитов! Кузницу звёзд!

– Надо посмотреть, – Валерий встал, отряхивая невидимые пылинки. – Своими глазами. Руками пощупать. Убедиться, что это не очередной морг.

– Конечно, надо! – Сергей полез во внутренний карман, достал два билета. – Вот! Завтра утром летим. Рейс в девять двадцать. Я знал, что согласишься. Не мог не согласиться. Это же золотое дно!

Заранее купил, – понял Валерий. – Знал, что соглашусь. Самоуверенный засранец. Или – просто хорошо меня знает. Что хуже.

– Самоуверенный ты паразит, – сказал он вслух, но без злости, почти с уважением.

– Не самоуверенный. Просто знаю тебя как облупленного, – Сергей ухмыльнулся. – Ты же бизнесмен. Настоящий. Из тех, кто чует деньги, как акула кровь. А настоящий бизнесмен не может пройти мимо такого куша. Это же золотая жила! Клондайк! Эльдорадо! Земля обетованная!

Акула, – думал Валерий. – Неплохое сравнение. Акулы выживают миллионы лет. Потому что не мечтают – жрут. Потому что не философствуют – плавают. Потому что знают одно: двигайся или умри.

По громкой связи объявили посадку на рейс в Ленинград – голос диктора был усталый и равнодушный, как голос человека, который тысячу раз повторял одно и то же и давно перестал вникать в смысл. Люди зашевелились, потянулись к выходу – советские люди, вечно спешащие непонятно куда. Может быть, оттого и спешат, что боятся опоздать в никуда.

Пошли к выходу вместе – два человека, которые ещё не знали, что их ждёт, но уже чувствовали: что-то начинается. Что-то большое. Что-то, что изменит их жизни – к лучшему или к худшему, неизвестно, но изменит точно.

Мимо проплывали усталые лица пассажиров. Носильщики толкали тележки с багажом – горы чемоданов, сумок, коробок, перевязанных верёвками. Где-то плакал ребёнок – тонко, безнадёжно, как плачут дети, когда понимают, что мир несправедлив и помощи не будет.

– Знаешь, что я думаю? – Сергей остановился у стеклянных дверей. За стеклом был виден московский вечер – серый, душный, пахнущий выхлопными газами и амбициями. – Мы сейчас на пороге чего-то великого. Страна меняется. Всё меняется. Старое рушится, новое рождается. И мы можем стать частью этого нового. Не винтиками в машине, которую создал кто-то другой. А создателями. Творцами новой реальности.

Творцы реальности, – думал Валерий. – Звучит как вывеска кооператива. «Творцы реальности – ремонт судеб, пошив будущего, мелкий опт». Но… но что если он прав? Что если это и правда шанс? Единственный? Который бывает раз в жизни?

– Философ, – сказал он вслух. – Творцы реальности… Мы просто два авантюриста, которые хотят заработать на музыке. Купить дёшево, продать дорого. Капитализм в чистом виде. Только называть нельзя – посадят.

Сергей схватил его за плечо – хватка была железная, уральская, рабочая:

– Нет! Мы больше! Намного больше! Мы – те, кто несёт людям красоту в этой уродливой стране! Музыку в царстве тишины! Свободу в империи рабов! Мечту в стране, где мечтать разучились!

Верит, – думал Валерий, глядя в горящие глаза. – Искренне верит. В музыку, в революцию, в великое будущее. Это хорошо. Пока он верит – он будет работать. Гореть. Пробивать стены. А я буду считать. И когда он перегорит – а такие всегда перегорают – бизнес останется. Мне.

Не верит, – думал Сергей, глядя в холодные глаза. – Считает. Прикидывает. Взвешивает. Это нормально. Пусть считает. Кто-то должен. Я буду гореть, он – считать угли. Вместе справимся. А потом… потом посмотрим, кто кого.

– Ладно, генерал революции, – Валерий вздохнул, но в этом вздохе было больше согласия, чем сопротивления. – Завтра летим в твой Свердловск. Посмотрим на это чудо техники. Но учти – если это очередная твоя фантазия, как с Пугачёвой, обратно поедешь в багажном отделении. По частям. В разных чемоданах.

– Договорились! – Сергей просиял так, что, казалось, осветил весь зал ожидания. – Ты не пожалеешь! Клянусь! Это будет начало новой эры! Эры «Серебряного диска»! Мы войдём в историю!

Договорились, – думал Валерий. – Интересно, о чём? Он думает – о музыке. Я думаю – о деньгах. Оба думаем – о будущем. Которое у нас, похоже, общее. Пока.

Договорились, – думал Сергей. – Клюнул. Москвич клюнул. Теперь главное – не спугнуть. Показать студию, показать оборудование, дать потрогать, понюхать, почувствовать. А потом – работать. Работать так, чтобы он понял: это не фантазия. Это реальность. Новая реальность, которую мы создадим вместе.

Они вышли на улицу. Московский воздух – загазованный, душный, пахнущий выхлопами и амбициями – ударил в лицо. Где-то вдали садилось солнце, окрашивая смог в грязно-розовый цвет, цвет заката империи, которая ещё не знала, что заканчивается.

– Новая эра… – пробормотал Валерий, глядя на закат. – Посмотрим, чья эра это будет. И кто останется в живых, когда она закончится.

Такси – старая «Волга» с шашечками, пахнущая бензином и судьбой – увозило их в московскую ночь.

Сергей говорил без умолку – планы, музыка, революция, великое будущее. Слова лились как вода из прорванной трубы – горячие, мутные, бесконечные. Он уже видел империю. Уже слышал аплодисменты. Уже чувствовал вкус победы на губах.

Валерий молчал. Считал. Оборудование – актив. Аренда – копейки. Риски – КГБ, менты, бандиты. Сергей – ресурс. Пока горит – полезен. Перегорит – посмотрим.

Один ехал в мечту.

Другой – в сделку.

Оба думали, что едут в одно место.

За окном проплывала Москва – огни, тени, силуэты высоток. Город, который никогда не спит, потому что боится пропустить момент. Город, который всех пережуёт и выплюнет – но некоторых выплюнет богатыми.

Где-то далеко, в Свердловске, на проспекте Ленина, 50, стояло здание киностудии – серое, бетонное, типовое, неотличимое от тысяч таких же. Внутри – сокровища, о которых не знал почти никто. Оборудование мирового уровня в провинциальном городе. Бриллиант в навозной куче.

И этот бриллиант ждал их.

Как невеста ждёт жениха.

Как жертва ждёт палача.

Как Россия ждёт перемен – не зная, чем они обернутся.

Храм звука

или Экскурсия по храму, где молятся децибелам

Свердловск, проспект Ленина, 50. Следующий день, полдень

Здание киностудии высилось как последний бастион умирающей империи. Серая громада соцреализма, изъеденная временем как проказой. Колонны, которые должны были внушать трепет перед мощью советского кинематографа, теперь крошились, осыпаясь бетонной перхотью. Штукатурка отваливалась кусками, обнажая красную кирпичную плоть – как раны на теле мертвеца.

У входа их встретил Петр Данилыч – шестьдесят восемь лет обломок великой эпохи. Седые волосы зачёсаны назад, как у Штирлица. Очки с толстыми линзами превращали глаза в два водянистых пузыря. Костюм – из тех, что шили при Брежневе и носят до самой смерти. Весь он был как экспонат из музея – последний свидетель времён, когда в этих стенах творили чудеса.

– Валерий Иванович? – голос старика дрожал от волнения. – Сергей про вас уши прожужжал. Говорил – москвич, но может спасти нас…

Пожал руку – рука была холодной и влажной, как у покойника. Руки инженера, который всю жизнь отдал технике, а теперь хоронит её по частям.

– Проходите, покажу наше кладбище. Кладбище великого искусства.

Они прошли через вестибюль. Мрамор потрескался, люстры покрылись пылью толщиной в палец. На стенах – фотографии со съёмок. Тарковский, Хотиненко, Балабанов – все молодые, полные надежд. Теперь эти фотографии смотрелись как надгробия.

Длинный коридор вёл вглубь, как тоннель в преисподнюю. Пахло плесенью, тленом и той особенной вонью, которая бывает в местах, где умирают мечты.

Петр Данилыч открыл массивную дверь:

– Прошу.

И тут случилось чудо.

Валерий вошёл и

замер.

Зал был великолепен! Нет – он был волшебен! Огромное пространство парило как собор, только вместо икон на стенах были акустические панели – каждая выверена до миллиметра, каждая на своём месте. Потолок взмывал на высоту трёхэтажного дома, создавая ощущение полёта. Акустика была идеальной – Валерий чувствовал это кожей. Здесь каждый звук обретал крылья!

– Боже мой… – Валерий медленно поворачивался, впитывая пространство. – Это же храм! Настоящий храм музыки!

– Это ещё что! – Петр Данилыч оживился, в его глазах загорелись искорки прошлого величия. – Смотрите!

Он подвёл их к пульту в центре зала. И Валерий понял – перед ним сокровище. Микшерная консоль сияла как космический корабль из фильмов о будущем. Двадцать четыре канала, сотни кнопок, фейдеров, индикаторов – всё блестело, несмотря на годы. Видно было, что старик полировал каждую кнопочку, как мать полирует медали погибшего сына.

– Британская? – Валерий провёл рукой по поверхности с благоговением археолога, нашедшего Трою.

– Привезли в семьдесят втором для «Соляриса». Артемьев выбирал. Сказал: «Данилыч, нам нужен космический звук». И мы сделали космос! Вы помните музыку к «Солярису»?

– Конечно! Гениальная!

– Она здесь родилась. На этом пульте. Артемьев сидел вот тут, – старик погладил кресло как живое существо, – и творил чудеса.

Он подошёл к шкафу со стеклянными дверцами, открыл его:

– А вот наши бриллианты.

В бархатных ложементах лежали микрофоны – как драгоценности Фаберже.

– Neumann U67… – Валерий присвистнул. – Это же легенда!

– Три штуки. Из Австрии. Ими «Сталкера» писали. Тарковский говорил – звук должен дышать. И эти микрофоны дышали!

А Сергей ходил по залу как зверь по клетке. Трогал всё подряд грязными руками, оставляя отпечатки на полированных поверхностях. В его глазах горел голодный огонь – огонь человека, который наконец-то дорвался до еды после долгой голодовки:

– Петр Данилыч, магнитофоны где? Покажи магнитофоны!

Старик подвёл их к другой комнате. Открыл дверь – и там, как часовые у гроба Ленина, стояли магнитофоны. Массивные, хромированные, мёртвые.

– Studer A80. Швейцарские. Им тридцать лет – но они мертвее не бывает. Включаю раз в месяц, чтобы совсем не сдохли. Разговариваю с ними. Как с покойниками разговаривают – чтобы не забыть голоса…

Валерий подошёл, рассмотрел табличку:

– Тысяча девятьсот пятьдесят восьмой год? Музейная ценность!

– Музей… – Петр Данилыч горько усмехнулся. – Всё здесь экспонат. Витрина мёртвой мечты. Студия загибается. Кино не снимают – денег нет. Оборудование умирает без работы. Как я…

– Ну что? – Сергей повернулся к Валерию, оскалившись как волк. – Я охренительную штуку нашёл или как?

– Это не штука. Это Клондайк! – Валерий сиял. – Это Эльдорадо! С таким оборудованием можно горы свернуть!

– Горы… – Петр Данилыч покачал головой. – Какие горы в Свердловске? Только заводские трубы да кладбища. Всё умирает. И я умираю. И студия…

Он снял очки, протёр. Глаза были мокрые – старческие слёзы, солёные как уральская руда:

– Вы не представляете, что здесь было. Ярополк «Демидова» монтировал. Балабанов первые фильмы снимал. Все уехали. В Москву, за границу. А я остался. Как сторож на кладбище…

– Петр Данилыч, – Валерий взял старика за плечи, посмотрел в глаза. – Мы вернём студии жизнь! Обещаю! Здесь снова будет звучать музыка!

– Какие условия? – спросил он, переходя на деловой тон.

Старик замялся, словно попрошайка:

– Коммуналку бы оплатили… Зимой дорого – топить надо этот сарай. Ну и мне… если можно… Пенсия – сорок рублей. На лекарства не хватает. Сердце…

– Сколько вам нужно?

– Да хоть восемьдесят рублей… Нет, это много… Шестьдесят?

– Вы будете нашим главным инженером. Двести рублей в месяц. Это я вам гарантирую!

У Петра Данилыча задрожали губы:

– Двести? Господи… Я думал, помру – так и не услышу больше музыки в этих стенах. Думал, придут мародёры, разберут на металлолом…

– Не помрёте, Данилыч! – Сергей хлопнул его по плечу так, что старик пошатнулся. – Мы тут такого наворотим! «Наутилус» запишем! «Чайф»! Всех!

– «Наутилус»? – старик оживился. – Которые про смерть поют? Мрачные ребята. Но талантливые. Под стать нашему городу…

Они вернулись в основной зал. Валерий встал в центре, раскинув руки:

– Акустика потрясающая! Как в Карнеги-холле!

– Лучше! – Петр Данилыч выпрямился. – Это акустический храм! Каждая панель рассчитана! Никаких параллельных стен! Диффузоры! Басовые ловушки! Это произведение искусства!

Он подошёл к роялю в углу – старенький «Красный Октябрь», облезлый как паршивый пёс:

– Послушайте!

Сел, заиграл. Простая гамма, но в этом зале она звучала как реквием. Каждая нота висела в воздухе, умирала медленно, мучительно красиво.

– Слышите? – старик играл и плакал. – Чистый звук. Последний чистый звук в этом грязном городе…

– Ты был прав, – Валерий повернулся к Сергею. – Это настоящее сокровище. Мы построим здесь империю!

– Империю на костях, – мрачно добавил Сергей. – Как всё в России.

– Когда начинаете? – спросил Петр Данилыч.

– Немедленно! – Валерий светился энтузиазмом. – Надо оформить документы, привезти музыкантов…

– Документы… – старик махнул рукой. – Директор в Москве, выбивает деньги. Бесполезно, но пытается. А пока его нет – я хозяин этого кладбища. Начинайте.

Они ещё час бродили по студии. Петр Данилыч рассказывал истории – каждая мрачнее предыдущей. Как Тарковский заставил записать тишину («Тишину, которая кричит!»). Как Балабанов притащил настоящий скелет («Кости должны греметь натурально – как в жизни!»).

Место было пропитано смертью и величием. Мёртвым величием советского кино. И теперь здесь будет рождаться новая история – история, написанная поверх старой.

Выходя, Валерий обернулся:

– Знаете, Петр Данилыч, у меня ощущение, что мы стоим на пороге революции!

– Революции… – старик скривился. – У нас все революции кончаются кровью. Дай бог, чтобы хоть эта – только музыкой…

Они не знали, насколько пророческими окажутся эти слова.

Трое мужчин стояли в пустом зале. Валерий мечтал об империи – сияющей, как московские витрины. Сергей – о власти и деньгах, которые вырвут его из свердловского ада. Петр Данилыч – просто о том, чтобы не умереть в тишине.

Все мечты сбудутся. Но какой ценой – это уже другая история.

История, написанная кровью и музыкой.

Русская Музыка

или Краткий курс московского гостеприимства

Москва пульсировала деньгами и властью, как разогретый до предела реактор. Офис компании «Русская музыка» сиял хромом и кожей, как витрина западной мечты, внезапно материализовавшейся посреди постсоветского хаоса. Факсы трещали очередями, словно пулемёты на невидимой войне за эфир и прибыль. Золотые диски на стенах отражали офисный свет множеством солнц – каждое означало миллионы проданных пластинок, горы денег, толпы поклонников. Фотографии со звёздами первой величины – Пугачёва, Леонтьев, Киркоров – смотрели со стен как иконы новой религии, где Бог – это рейтинг, а молитва – контракт.

Володя Мальцев – тридцать пять лет успешной советско-постсоветской карьеры, причёска стоимостью как месячная зарплата учителя, костюм от Brioni, который кричал «я тут главный и могу купить твою жизнь оптом и в розницу» – слушал кассету. Магнитофон был японский, стоил как «Жигули», звук чистый, как совесть младенца. Но лицо Мальцева скривилось, будто он разжевал не просто лимон, а целый грейпфрут, политый уксусом.

Музыка лилась странная – не попса, которую он штамповал километрами, а что-то тягучее, тоскливое, с надрывом. Словно кто-то пытался через динамики передать запах мокрого асфальта и вкус безнадёги.

Выключил магнитофон резко, как отрубил голову:

– «Наутилус Помпилиус»… – он покатал название на языке, словно пробуя протухшую икру. – Что за дрянь? Кто это вообще придумал – петь про то, как всё плохо? У нас что, мало Миража с их «Музыка нас связала»?

– Свердловская группа, – поясняет помощник, молодой парень с глазами хорька, умеющего считать чужие деньги. – Там сейчас модно такое. Весь Урал от них тащится. Молодёжь без ума – концерты собирают стадионы.

– Молодёжь и от клея «Момент» без ума бывает, – фыркнул Мальцев. – И от экстази, которое из Голландии возят. Это не показатель. Откуда кассета? Кто принёс эту заразу в мой кабинет?

В голове у Мальцева уже прокручивались схемы – если эта дрянь действительно собирает стадионы, значит, есть деньги. А где деньги – там должен быть он, Володя Мальцев, король московской попсы, дирижёр кассового вала.

– Новая контора объявилась. «Серебряный диск» называется, – помощник полистал блокнот. – База – Свердловская киностудия. Представляете? На госимуществе паразитируют.