Шоу бизнес. Книга вторая

– Бобби Фишер – гений и психопат, – Валерий не отрывал взгляда от доски. – Выиграл у всех и сошёл с ума. Сбежал в Исландию. Теперь сидит там и проклинает Америку, евреев и весь мир. Печальный финал для гения.

– А ты не боишься сойти с ума? От своих шахмат и ночных размышлений?

– Я не гений. Просто думаю.

– О чем думаешь в три часа ночи? – она потянулась, как кошка, прекрасно осознавая, как это выглядит со стороны. – О том, как обыграть Каспарова?

– О том, как построить империю в стране, которая разваливается.

Девушка встала, начала одеваться. Движения плавные, неспешные – она знала, что за ней наблюдают, и это было частью игры.

– Амбициозно. Может, начнёшь с того, что поспишь? А то скоро на Кашпировского станешь похож. Того же цвета и с тем же взглядом загипнотизированного гипнотизёра.

– Кашпировский лечит идиотов по телевизору. Внушает им, что они здоровы. Массовый психоз под видом медицины.

– А ты что делаешь? – она застегнула юбку, повернулась к нему. – Продаёшь людям музыку. Внушаешь, что они счастливы. Тот же психоз, только с мелодией.

Валерий впервые посмотрел на неё внимательно. В глазах мелькнул неожиданный ум.

– Философ в постели. Неожиданно.

– Знаешь, в чем разница между тобой и Кашпировским?

– В чем?

– Он хотя бы признает, что занимается гипнозом. А ты себя убеждаешь, что это честный бизнес:

– У меня нет совести, – Валерий не оборачиваясь ответил. – Я её сдал в комиссионку вместе с комсомольским билетом. А планы… Планы есть. Большие.

– Поделишься? Или это секрет Полишинеля?

– Империя, – он произнёс это слово медленно, смакуя каждый звук. – Музыкальная империя. От Балтики до Тихого океана.

Здесь необходимо отметить, что в конце восьмидесятых слово «империя» произносили все, кому не лень. Кооператоры строили торговые империи, комсомольцы – комсомольские, бандиты – криминальные. СССР разваливался на куски, и каждый хотел урвать свой кусок и назвать его красивым словом. Это было время великих авантюристов – людей, которые не знали, что это невозможно, и поэтому делали.

– Амбициозно. Наполеон тоже хотел империю. Кончил на Святой Елене. Один, больной, забытый.

– Наполеон проиграл русской зиме. А я – русский. Мне зима не страшна.

– Но ты живёшь в Москве. Тут зима – это слякоть и грязь. Настоящая зима – на Урале. В Сибири. Там, где люди выживают, а не живут.

Валерий обернулся, внимательно посмотрел на девушку. Она была умнее, чем казалась. Опасное качество для женщины в СССР.

– Ты права. Настоящая зима – там. И настоящие люди – тоже там. Поэтому на днях лечу в Свердловск.

– К своему партнёру? Который звонил?

– Откуда знаешь?

– Я не глухая. И не дура. Хотя притворяюсь и тем, и другим. Так безопаснее.

Она встала, начала одеваться. Движения точные, отработанные – профессионал своего дела. Даже если дело – красиво раздеваться и одеваться в чужих квартирах.

– Будь осторожен в Свердловске, – она застегнула платье. – Урал не любит чужаков. Особенно московских. Там свои правила, свои понятия. Там до сих пор помнят, как Ермак покорял Сибирь. И не простили.

– Откуда ты знаешь про Урал?

– Я оттуда, – она улыбнулась. – Из Нижнего Тагила. Города, где небо цвета чугуна, а люди – крепче стали. Сбежала в Москву за красивой жизнью. Нашла… вот это, – она обвела рукой квартиру. – Красиво, но не жизнь. Театр. Декорация. Как и вся Москва.

Она подошла к двери, обернулась:

– Удачи с империей, Валера. Но помни – все империи рушатся. Вопрос только когда и сколько трупов под обломками.

Дверь закрылась мягко, оставив аромат французских духов и ощущение чуда.

Девушку звали Маша. Или Даша. Или Катя. Валерий не утруждал себя запоминанием имён – они менялись слишком часто. Молодые, красивые, с длинными ногами и короткими мыслями. Они приходили, уходили, оставляя аромат духов и ощущение пустоты. Секс без любви – как еда без вкуса. Насыщает, но не радует.

Но была и другая женщина. Совсем другая.

Людмила Сергеевна Черникова. Сорок семь лет. Заместитель начальника управления в Министерстве культуры. Некрасивая – нос слишком длинный, губы слишком тонкие, глаза слишком умные. Но влиятельная. Очень влиятельная.

Она могла одной подписью закрыть конкурента. Или открыть дорогу. Могла выбить финансирование из госбюджета. Или отрезать от него. В мире советской культуры она была богиней – незаметной, но всемогущей.

Валерий встретил её год назад, на приёме в Доме актёра. Она стояла в углу, с бокалом минеральной воды, и наблюдала за толпой. Как хищник наблюдает за стадом.

– Вы Положенцев, – сказала она без вопросительной интонации. – Тот, который «Серебряный диск».

– Тот самый. А вы?

– Та, которая решает, кому выступать на «Песне года». И кому не выступать.

С того вечера началось… что? Роман? Слишком громкое слово. Партнёрство? Слишком деловое. Скорее – альянс. Двух людей, которые понимали друг друга без слов.

Людмила Сергеевна не была красивой. Но когда она говорила о власти, её глаза загорались. И этот огонь был притягательнее любой красоты.

– Ты спишь с молодыми, – сказала она однажды, когда они пили кофе в её кабинете. – Это нормально. Мужчины так устроены. Красивые тела, пустые головы. Что может быть проще?

– А ты?

– А я не сплю ни с кем. Некогда. И незачем. Секс – это слабость. А я не могу позволить себе слабость.

Она смотрела на него поверх чашки – испытующе, как на экзамене.

– Но ты мне интересен, Валерий. Не как мужчина – как явление. Ты умеешь строить. В стране, которая только разрушает.

– Это комплимент?

– Это констатация. Я слежу за тобой. За твоим «Серебряным диском». За твоим партнёром с Урала. Вы интересная пара – мозги и мышцы. Цивилизация и дикость.

Валерий напрягся:

– Откуда вы знаете про Сергея?

– Я знаю всё. Это моя работа. – Она улыбнулась, и от этой улыбки стало холодно. – Ты думаешь, в этой стране можно построить что-то без нашего ведома? Наивный мальчик.

«Мальчик». Ему было тридцать. Но рядом с ней он чувствовал себя школьником.

– Что вам нужно?

– Ничего. Пока. – Она встала, подошла к окну. За стеклом была Москва – серая, зимняя, безнадёжная. – Но когда понадобится – я позвоню. И ты ответишь. Потому что без меня твоя империя не переживёт первого кризиса.

Это было правдой. И оба это знали.

Людмила Сергеевна не требовала секса. Не требовала денег. Не требовала ничего – пока. Но Валерий понимал: однажды счёт придёт. И придётся платить.

А пока он спал с молодыми моделями, которые ничего не требовали, кроме подарков и внимания. И думал о пожилой чиновнице, которая требовала всё – но не сейчас.

Такова была его жизнь. Молодые для тела. Пожилые для души. Вернее – для карьеры. Потому что души у него давно не было.

Валерий остался один. Квартира наполнилась особым светом – светом размышлений и великих планов. Он подошёл к окну. Москва лежала внизу – огромная, сияющая, полная тайн и возможностей. Город, который никогда не спит. Город, где рождаются легенды.

Кремль сиял в подсветке прожекторов – рубиновое сердце великой державы. Сколько империй видели эти стены? Рюриковичи, Романовы, Советы… Все мечтали о вечности. И знаете что? Они её достигли – в памяти, в культуре, в душе народа.

«Сергей», – подумал Валерий с неожиданной нежностью. – «Мой уральский Дон Кихот».

Свердловск в его воображении представал серым монстром – город-завод, город-тюрьма, где люди выживают, а не живут. Где в кабинках почтамта воняет мочой и безнадёжностью. Где Сергей стоит, вжавшись в стены, как в гроб, и считает последние пятаки.

Бедный Серёга. Он там, в своём индустриальном аду, думает, что борется за правду. За настоящее искусство. За «Наутилус» и «Чайф», которые поют про безысходность и смерть. Он не понимает главного – людям не нужна правда. Людям нужна надежда.

– Бомба, говоришь… – Валерий усмехнулся. – Что ты там откопал в своих уральских катакомбах, Серёжа? Очередную депрессивную группу, поющую про то, как всё плохо? Или нашёл способ записывать музыку на ржавом железе?

Впрочем… Времена действительно меняются. И в этом хаосе перемен можно найти золотую жилу. Главное – не упустить момент.

Он вернулся к шахматам. На доске была разыграна партия Каспарова и Карпова – момент гениального прорыва, когда жертва ферзя открыла путь к победе. Безумство храбрых. Расчёт гения.

Валерий поставил ферзя в центр доски – на клетку d5, где его могли атаковать с трёх сторон. Но именно эта позиция давала контроль над всей доской.

– Иногда нужно рискнуть всем, чтобы получить всё, – произнёс он вслух.

Налил коньяк – «Арарат» лился в хрустальный бокал как жидкое золото. В новой России это будет не просто напиток – это будет символ успеха, пароль для входа в элиту.

Валерий знал многих из будущей элиты. Встречал на приёмах в посольствах, в кулуарах министерств, в закрытых клубах. Все они чувствовали – рождается новый мир. Горбачёв открыл двери в будущее. И это будущее принадлежит смелым.

– Серёга прав в одном, – Валерий поднял бокал, словно за тост. – Страна меняется. Но он не понимает главного – в переменах рождаются возможности. Невероятные возможности.

Он думал о «Русской музыке», о Мальцеве и его команде. Да, они сильные игроки. Но не единственные. Музыкальный рынок огромен – хватит места всем. Главное – найти свою нишу, свой звук, свою аудиторию.

А Сергей… Сергей всё ещё живёт в своём мрачном Свердловске, где даже воздух пропитан тоской. Где люди слушают песни про смерть и думают, что это и есть жизнь. Где в подвалах и на чердаках прячутся от реальности, вместо того чтобы её менять.

– Мой наивный уральский друг, – Валерий улыбнулся своим мыслям. – Ты думаешь, что борешься за искусство. Но искусство – это не то, что поют в подвалах Свердловска. Искусство – это то, что меняет мир. А мир меняют не песни про безысходность. Мир меняют мечты.

За окном начинал светлеть восток. Новый день поднимался над Москвой – город просыпался, готовый к новым свершениям, новым победам, новым чудесам.

– Покажи мне свою бомбу, Серёжа, – прошептал Валерий. – И я покажу тебе, как превратить свинец в золото. Как сделать из твоей провинциальной тоски всесоюзный хит. Как построить империю на обломках старого мира.

Он поднял бокал к окну, словно предлагая тост восходящему солнцу:

– За будущее! За империю «Серебряный диск»! За музыку, которая сделает людей счастливыми!

И допил коньяк одним глотком. Сладкий вкус победы уже чувствовался на губах.

Встреча в Домодедово

или Как отличить москвича от провинциала по запаху

Аэропорт Домодедово, неделю спустя. Май 1988 года. Четверг, три часа дня.

Зал ожидания внутренних линий – торжество советского модерна во всей его унылой красе, потому что модерн по-советски – это когда некрасиво, но прочно, как брак по расчёту: любви нет, зато стены не падают и потолок не течёт (хотя течёт, конечно, но не так сильно, как в хрущёвках). Потолки высокие, но давящие – как небо перед грозой, которая никак не разразится, потому что в СССР даже грозы ходили на работу по расписанию. Колонны, облицованные искусственным мрамором, который при ближайшем рассмотрении оказывался крашеным бетоном – как вся советская действительность: издалека величественно, вблизи хочется плакать и эмигрировать.

Пластиковые кресла оранжевого цвета, выцветшие от времени до болезненной желтизны – цвета несбывшихся надежд и общепитовского супа, того самого супа, который подавали в аэропортовских буфетах и который пах одинаково что в Москве, что во Владивостоке: капустой, тоской и неизбежностью. На стенах – мозаичные панно с рабочими и колхозницами, устремлёнными в светлое будущее, которое всё никак не наступало. Рабочие держали молоты, колхозницы – снопы. Лица у всех были одинаковые – решительные и безмозглые, как у депутатов, голосующих единогласно, как у продавщиц, говорящих «вас много, я одна».

Воздух висел тяжёлый, спёртый – коктейль из дешёвого табака «Прима», потных тел в синтетических рубашках, машинного масла из вечно текущих самолётов и той особенной вони, которую источают советские учреждения. Запах казёнщины, безнадёжности и вечного ожидания – в СССР текло всё: краны, самолёты, границы, только время не текло, время стояло, как очередь за колбасой, навечно, до скончания веков, аминь.

Валерий Положенцев сидел в углу, подальше от основного потока людей – человеческой реки, текущей из ниоткуда в никуда, как сама советская жизнь. Тридцать один год, но выглядел старше – не от усталости, а от той особенной московской зрелости, которая приходит к тем, кто рано понял правила игры и научился по ним играть.

Костюм финский, купленный через знакомых дипломатов за деньги, о которых не принято говорить вслух – три месячных зарплаты советского инженера, но Валерий никогда инженером не был и не собирался. Валерий с детства знал нужных людей, потому что в Москве нужные люди – это всё, а ненужные люди – это статистика. Серый, но благородного оттенка – как утренний туман над Темзой, которую Валерий никогда не видел, но представлял по фильмам. На фоне общей серости он выглядел как павлин среди ворон. Или как доллар среди рублей – сразу видно, что настоящее.

В руках – «Московские новости», газета для тех, кто хотел знать правду, или хотя бы её подобие, потому что настоящую правду в СССР не печатали нигде, даже в «Московских новостях», но хотя бы врали интеллигентнее, чем в «Правде». Читал статью о гласности – новом слове, которое все произносили, но никто не понимал, что оно значит. Можно говорить честно? Но о чём? И кому? И что будет за эту честность – орден или срок? Или сначала орден, а потом срок – в этой стране бывало и так.

Полтора часа, – думал Валерий, поглядывая на табло. – Рейс задерживается полтора часа. Здесь задерживается всё – самолёты, зарплаты, светлое будущее. Только смерть приходит вовремя. У неё, видимо, отдельное расписание. Немецкое.

Рейс из Свердловска задерживался – как всегда, как положено, как завещал Ленин или кто там отвечал за расписание в Аэрофлоте. Валерий смотрел на табло – механическое, с перещёлкивающими буквами, как в фильме про шпионов. «Рейс 1365 Свердловск – Москва. Задерживается». И никаких объяснений, потому что в СССР объяснения не полагались – полагалось ждать и верить, что когда-нибудь всё наладится.

Может, самолёт развалился в воздухе, – думал Валерий без особой тревоги, потому что тревожиться бесполезно. – С советской техникой случается всякое, особенно в воздухе, где некому жаловаться. Может, Сергей передумал – уральцы народ непредсказуемый, особенно когда дело касается денег и принципов. А может, его арестовали – в стране, где все воруют, арестовать могут любого, особенно того, кто ворует удачно.

Вокруг сновали люди – советские люди, особая порода, выведенная семьюдесятью годами селекции. Серые пиджаки, потухшие лица, тусклые мысли. Мужчины с портфелями «дерматин под крокодила» – крокодилов в СССР видели только в зоопарке, но дерматин под них выпускали исправно. Женщины с авоськами, набитыми дефицитом – в авоське угадывались очертания апельсинов, и по глазам женщин было видно, что они готовы убить за эти апельсины, потому что апельсины в СССР – это не фрукты, это статус. Дети в пионерских галстуках – красные пятна на сером фоне, как кровь на снегу, как надежда на безнадёжность. Военные в форме – единственные, кто выглядел уверенно, потому что у них было оружие, а в стране, где нет колбасы, оружие – главный аргумент.

Наконец табло защёлкало, забормотало механическим голосом – как робот, который учится говорить по-человечески, но пока получается плохо, потому что человечески в СССР не говорил никто:

– Рейс 1365 Свердловск – Москва прибыл. Багаж выдаётся на ленте номер три.

Валерий встал, отряхнул невидимые пылинки с пиджака – привычка из комсомольских времён, когда он ещё верил, что внешний вид решает всё. Теперь он знал, что решают связи, но привычка осталась – как фантомная боль в ампутированной совести.

Через десять минут в зал ввалилась толпа пассажиров – река усталых лиц, помятых, серых, с одинаковым выражением усталости пополам с покорностью судьбе. Люди, которые три часа летели в металлической трубе, дребезжащей и завывающей на высоте десять тысяч метров, и благодарили бога – или партию, кто во что верил – что долетели живыми. В СССР каждый приземлившийся самолёт был маленьким чудом. Каждый выживший пассажир – божьим избранником. Или везунчиком – в зависимости от мировоззрения.

И среди них – Сергей.

Валерий увидел его сразу – не по одежде, потому что одежда была стандартная: китайская кожаная куртка с базара, джинсы «Монтана» за сто пятьдесят рублей, стандартный набор провинциального нувориша, который уже заработал первые деньги, но ещё не понял, как их тратить. Увидел по энергии – Сергей не шёл, он прорывался сквозь толпу, как ледокол через льды, как танк через пехоту, как человек, который знает, куда идёт, в стране, где никто никуда не идёт, потому что идти некуда.

Глаза горели азартом игрока, который поставил всё на зеро и уверен, что выиграл – или думает, что уверен, или притворяется, что думает, потому что в казино никогда не знаешь наверняка, пока не выйдешь с деньгами. А из советского казино с деньгами не выходил никто – только с приговором или с орденом, и часто с тем и другим одновременно.

Опасный признак, – отметил Валерий, наблюдая за приближающимся Сергеем. – Такие глаза бывают у людей перед большой удачей. Или перед большой бедой. Чаще – перед вторым. Но иногда – перед первым. Вопрос: как отличить? Ответ: никак. Только ждать и смотреть.

От Сергея исходила энергия Урала – грубая, необработанная, как руда из местных шахт. Энергия людей, которые живут в краю, где девять месяцев зима, а остальные три – плохая погода. Где выживают только сильные. Или безумные. Или те, кому некуда бежать – а бежать с Урала некуда, потому что везде одно и то же, только климат хуже.

– Валера! – Сергей махнул рукой, пробиваясь через толпу. Голос хриплый – то ли от самолётного воздуха, то ли от волнения, то ли от водки, которую наверняка пил в полёте для храбрости, потому что летать советскими самолётами трезвым мог только самоубийца или герой, а Сергей не был ни тем, ни другим.

Валера, – думал он, проталкиваясь. – Стоит как цапля. Костюм серый, дорогой – за версту видно, что не наш. Москвич. Порода такая – даже в аэропорту выглядит так, будто ждёт аудиенции у английской королевы. Ничего, сейчас я тебе устрою аудиенцию. Сейчас ты у меня запрыгаешь, столичная штучка.

Подошёл, обнял – крепко, по-уральски, так, что рёбра хрустнули. Объятие медведя, который рад видеть друга, но может случайно задушить от избытка чувств – впрочем, на Урале это считалось нормальным, а кто не выдерживал уральских объятий, тот не заслуживал уральской дружбы.

Валерий дёрнулся – москвичи так не обнимаются, москвичи держат дистанцию, москвичи жмут руку сухо и коротко, как будто боятся заразиться чем-то провинциальным: бедностью, искренностью, честностью. Но Валерий стерпел – научился терпеть за годы работы с людьми, которые не умели себя вести по столичным стандартам, но умели делать деньги, а деньги в Москве уважали больше, чем этикет.

Варвар, – думал Валерий, пытаясь вдохнуть. – Рёбра чуть не сломал. На Урале что, нет понятия личного пространства? Хотя какое личное пространство в стране, где в одной комнате живут три поколения и собака.

Дёргается, – думал Сергей, отпуская. – Москвичи все дёргаются, когда их обнимаешь. Как будто боятся испачкаться. Или заразиться человечностью. Ладно, переживёт. Не такое переживали.

От Сергея пахло смесью одеколона «Шипр» (рубль двадцать, народная классика), дешёвых сигарет «Космос» (шестьдесят копеек, рак лёгких бесплатно) и того особенного возбуждения, которое источают люди, знающие великую тайну. Или думающие, что знают – впрочем, разница невелика.

– Выглядишь как банкир, – Сергей оглядел Валерия с ног до головы, оценивая костюм, галстук, ботинки, всю эту московскую упаковку, которая стоила больше, чем он зарабатывал за полгода. – Или как депутат нового созыва. Из тех, что за перестройку и гласность. Не хватает только кожаного портфеля и значка «Ударник коммунистического труда».

Банкир, – думал он. – В стране, где банки государственные, а деньги деревянные. Смешно. Но скоро будет не смешно. Скоро всё изменится. И я буду первым, кто это почувствует.

– А ты как всегда – ураганом с Урала, – Валерий хмыкнул, поправляя пиджак, который Сергей помял своими медвежьими объятиями. – Смерч в кожаной куртке. Стихийное бедствие с запахом «Шипра». Садись, рассказывай про свою бомбу. Надеюсь, она стоила полуторачасового ожидания в этом храме советской авиации.

Смерч, – думал он. – Хорошее слово. Точное. Сергей и есть смерч – сначала весело, потом разрушения. Вопрос: стоит ли впускать смерч в свою жизнь? Ответ: смотря что он принесёт. Деньги – стоит. Проблемы – не стоит. А если и то, и другое? Тогда считаем баланс.

Сели в угол, подальше от людского потока и любопытных глаз – в аэропортах, как известно, стены имели не только уши, но и магнитофоны, а КГБ дремал, но не спал, особенно когда речь шла о деньгах и бизнесе. Новые слова – «кооператив», «хозрасчёт», «предпринимательство» – ещё пахли криминалом, как свежая краска на старом заборе.

Сергей огляделся по сторонам – привычка человека, который знает, что за ним могут следить. В Свердловске за всеми следили. Если не менты, то бандиты. Если не бандиты, то соседи. А соседи были страшнее всех – они стучали бесплатно, из любви к искусству и ненависти к тем, кто живёт лучше.

– Ну? – Валерий нетерпеливо постукивал пальцами по подлокотнику, что выдавало волнение, которое он обычно скрывал. – Где бомба? Показывай. Или это опять твои фантазии? Как с концертом Пугачёвой в Нижнем Тагиле?

Пугачёва, – думал он. – Три года прошло, а я всё помню. Потому что потерял на этом двадцать тысяч. И репутацию. И нервы. Москвичи злопамятные – как слоны, только лучше одеты. Впрочем, слоны вообще не одеваются. Ладно, неважно.

– Забудь про Пугачёву, – Сергей отмахнулся, как отмахиваются от мухи или от прошлого. – Это было давно и неправда. И потом, она почти согласилась. Если бы не её продюсер, этот московский упырь…

– Если бы да кабы…

– Заткнись и слушай, – Сергей наклонился ближе, и Валерий почувствовал запах самолётной водки – «Столичная», судя по послевкусию, хотя какое там послевкусие, когда дышат прямо в лицо. – Сначала вопрос. Ты хотел студию? Нормальную, а не подвал с тараканами и крысами? Не гараж, где записываются на кассетник «Электроника» и молятся, чтобы не размагнитилось?

– Допустим, – Валерий не менял выражения лица, хотя внутри шевельнулся интерес – маленький, осторожный, как мышь, которая чует сыр, но боится мышеловки. – И что?

– Я нашёл. Готовую. Укомплектованную. Со всеми потрохами. Как конфетка в обёртке. Как «Мерседес» с завода. Как девственница в свадебном платье – только включай и пользуйся.

Валерий настороженно прищурился – в его мире бесплатный сыр лежал только в мышеловках, а конфетки в обёртках обычно оказывались отравленными:

– Где? В каком подвале? Или на чердаке? Или в заброшенном цеху среди крыс и бомжей? Знаю я твои находки, Сергей. В прошлый раз ты нашёл «идеальное помещение» – оказался морг при туберкулёзной больнице. Акустика отличная, говорил ты. Соседи тихие.

Морг, – думал Сергей. – Да, было. Но кто ж знал? Снаружи – нормальное здание. Внутри – холодильники с клиентами. Бывает. Жизнь полна сюрпризов.

– Не подвал. И не чердак. И не морг, – Сергей выдержал театральную паузу, наслаждаясь моментом, потому что умел подавать информацию, умел держать аудиторию, умел продавать ещё до того, как это стало профессией. – Свердловская киностудия. Проспект Ленина, дом 50. Государственная контора. Официально. Со всеми печатями и подписями. С гербом СССР на фасаде.

Валерий поперхнулся воздухом – впервые за много лет его застали врасплох:

– Киностудия? Государственная? Ты с ума сошёл? Это же… это же невозможно! Госсобственность! Режимный объект! Там же охрана, КГБ, первый отдел проверяет каждого!

Киностудия, – билось в голове. – Государственная. Госсобственность, режим, КГБ. Он что, хочет нас посадить? Или он гений? Или и то, и другое?

Но где-то глубже – там, где жил делец, а не скептик – шевельнулось любопытство. Государственная собственность – это риск, огромный риск, за который сажают и не выпускают. Но государственная собственность, которая никому не нужна, – это возможность. А в 1988 году таких возможностей было много, как грибов после дождя, – вопрос был только в том, как собирать и не отравиться.

– Это гениально! – Сергей перебил его, не давая додумать страшное. – Валера, заткнись и слушай. Просто слушай, не перебивай. Дай мне пять минут. Если не убежу – пошлёшь меня на три буквы. Или на пять, как принято в столице. Но выслушай!