Шоу бизнес. Книга вторая

Мимо прошла баба с авоськой – в авоське угадывались апельсины, и глаза у неё были волчьи, готовые рвать за эти апельсины горло. Иерархия здесь определялась просто: у кого дефицит – тот и прав. Мужик в мятом пиджаке читал «Правду» – газету с самым ироничным названием в истории человечества. Дети в пионерских галстуках – красное на сером, как кровь на бетоне.

Табло щёлкнуло, буквы перевернулись:

– Рейс 1365 Свердловск – Москва прибыл.

Валера встал, одёрнул пиджак – привычка из комсомольских времён, когда ещё верил, что форма важнее содержания. Теперь знал, что важны только связи, но привычки живучи, как плесень в подвале.

* * *

Толпа пассажиров вывалилась в зал – усталые лица, помятые, серые, с покорностью, впечатанной в черты. Три часа в железной трубе над облаками, и каждый благодарил судьбу, что долетел живым, – приземлившийся самолёт здесь считался чудом, выживший пассажир – везунчиком.

И среди них – Сергей.

Валера увидел его сразу. Не по одежде – одежда стандартная: куртка-ветровка с рынка, джинсы, кроссовки. Увидел по тому, как он шёл – не шёл, прорывался, ледоколом через торосы, человеком, точно знающим цель, когда вокруг все давно заблудились и смирились.

Глаза горели. Такие глаза Валера видел у картёжников перед последней ставкой – сорвёт банк или останется без штанов. Чаще второе, но иногда, редко, случалось первое, и вот это «иногда» – единственное, ради чего стоило играть.

От Сергея несло Уралом – не географией, а породой. Закалкой городов, где девять месяцев зима, остальные три – плохая погода, где заводы дымят круглосуточно, а небо голубое только на открытках ко Дню металлурга.

– Валера!

Голос хриплый – от самолётного воздуха или от водки, выпитой в полёте для храбрости. Летать здешними самолётами трезвым мог только человек без воображения, а у Сергея воображения хватало на троих.

Подошёл, обнял – крепко, по-уральски, так что рёбра хрустнули и Валера на секунду увидел звёзды, причём не кремлёвские. Объятие медведя, который рад видеть друга, но может случайно задушить от избытка чувств. На Урале это считалось нормой, а кто не выдерживал таких объятий – тот и дружбы не заслуживал.

Москвичи так не обнимаются – москвичи держат дистанцию, жмут руку коротко, сухо, будто боятся подхватить что-то провинциальное: искренность, например, или честность. В столице от этих болезней давно выработался иммунитет. Москва смотрела на провинцию как на колонию, провинция на Москву – как на врага. Обе были правы. Но Валера стерпел – за годы научился терпеть людей, не умевших себя вести, но умевших делать деньги, а деньги здесь уважали больше этикета.

От Сергея пахло «Шипром» и дешёвыми сигаретами, и тем особенным возбуждением, какое бывает у людей, знающих великую тайну. Или думающих, что знают, – впрочем, разница невелика.

– Выглядишь как банкир, – Сергей оглядел его с ног до головы, оценивая костюм, галстук, ботинки, всю эту московскую упаковку, стоившую больше, чем он зарабатывал за полгода. – Или как депутат нового созыва. Из тех, что за перестройку и гласность. Не хватает только портфеля и значка «Ударник коммунистического труда».

– А ты как всегда – ураганом с Урала, – Валера хмыкнул, поправляя пиджак, помятый медвежьими объятиями. – Смерч. Стихийное бедствие с запахом «Шипра». Садись, рассказывай про свою бомбу. Надеюсь, она стоила полуторачасового ожидания в этом храме авиации.

Сели в угол буфета, подальше от людского потока – в аэропортах лишних ушей больше, чем пассажиров, а КГБ дремал, но не спал, особенно когда пахло деньгами. Новые слова – «кооператив», «хозрасчёт», «предпринимательство» – ещё отдавали статьёй, как свежая краска на старом заборе.

Буфет – памятник общепиту. Стеклянная витрина с бутербродами, лежавшими там, судя по виду, с прошлой пятилетки. Алюминиевые кастрюли с супом – суп пах капустой и безнадёжностью. Буфетчица глядела на посетителей так, будто они лично виноваты во всех её несчастьях, – впрочем, все буфетчицы здесь владели этим взглядом, их учили в специальном техникуме.

Сергей огляделся по сторонам – привычка человека, за которым следят. В Свердловске за всеми следили: менты, бандиты, соседи. Соседи страшнее всех – стучали бесплатно, из любви к искусству.

– Ну? – Валера нетерпеливо постукивал пальцами по столу. – Где бомба? Показывай. Или это опять твои фантазии? Как с концертом Пугачёвой в Нижнем Тагиле?

Год прошёл, а он помнил – деньги, репутацию, нервы. Двадцать тысяч потерял тогда, и простить не мог. Москвичи злопамятные, как слоны, только лучше одеты.

– Забудь про Пугачёву, – Сергей отмахнулся, как отмахиваются от мухи или от прошлого. – Это было давно и неправда. И потом, она почти согласилась. Если бы не её продюсер, этот московский упырь…

– Если бы да кабы…

– Заткнись и слушай, – Сергей наклонился ближе, и Валера почувствовал запах самолётной водки – «Столичная», судя по резкости. – Сначала вопрос. Ты хотел студию? Нормальную, а не подвал? Не гараж, где записываются на кассетник «Электроника» и молятся, чтобы не размагнитилось?

– Допустим, – Валера не менял выражения лица, хотя внутри шевельнулся интерес – маленький, осторожный, как мышь, чующая сыр, но боящаяся ловушки. – И что?

– Я нашёл. Готовую. Укомплектованную. Со всеми потрохами. Как конфетка в обёртке. Как «Мерседес» с завода.

В мире бесплатного сыра Валера давно научился искать мышеловку. Прищурился:

– Где? В каком подвале? Или на чердаке? Или в заброшенном цеху? Знаю я твои находки, Сергей. В прошлый раз ты нашёл «идеальное помещение» – оказался морг при туберкулёзной больнице. Акустика отличная, говорил ты. Соседи тихие.

Морг тот Сергей вспоминал потом с усмешкой – снаружи нормальное здание, внутри холодильники с клиентами, кто ж знал.

– Не подвал. И не чердак. И не морг, – Сергей выдержал театральную паузу, наслаждаясь моментом, потому что умел подавать информацию, умел держать аудиторию, умел продавать ещё до того, как это стало профессией. – Свердловская киностудия. Проспект Ленина, дом 50. Государственная контора. Официально. Со всеми печатями и подписями. С гербом на фасаде.

Валера поперхнулся воздухом – впервые за много лет его застали врасплох.

– Киностудия? Государственная? Ты с ума сошёл? Это же… это же невозможно! Госсобственность! Режимный объект! Там же охрана, КГБ, первый отдел проверяет каждого!

Киностудия. Государственная. Режим, первый отдел. Он что, хочет их посадить? Или он гений? Но где-то глубже – там, где жил делец, а не скептик – шевельнулось любопытство. Государственная собственность, никому не нужная, – это возможность. А возможностей тогда было много, как грибов после дождя, – вопрос только, как собирать и не отравиться.

– Валера, заткнись и слушай, – Сергей не давал ему додумать страшное. – Просто слушай, не перебивай. Дай мне пять минут. Если не поверишь – пошлёшь меня на три буквы. Или на пять, как принято в столице. Но выслушай!

Придвинулся ещё ближе, понизил голос до заговорщического шёпота, и глаза его блестели, как у революционера, объясняющего план захвата Зимнего – только вместо Зимнего была киностудия, а вместо революции – бизнес, но разница тогда была невелика.

– Я там был. Не один раз – три раза! Неделю вокруг ходил, присматривался, принюхивался. С главным инженером познакомился – Пётр Данилыч, мужик-легенда. Ему под семьдесят, седой как лунь, руки трясутся – но в технике разбирается как бог. Он на этой студии с сорок третьего года, с самого основания. Таких людей больше не делают – форму потеряли. Знаешь, что там стоит?

– Бюст Ленина? – Валера не удержался от сарказма, потому что сарказм был его защитой от мира, постоянно пытавшегося его обмануть. – Портрет Горбачёва? Лозунг «Партия – наш рулевой»?

Шутит, значит боится. Москвичи всегда шутили, когда боялись, – а боялись они всего, чего не понимали.

– Смешно. Очень смешно, – Сергей не улыбнулся. – Там оборудование стоит, за которое на Западе почку продают. Может, даже две. И часть печени в придачу.

Начал загибать пальцы – толстые, рабочие, с обломанными ногтями:

– Пульт «Neve». Британский. За один такой в Лондоне платят как за квартиру в центре, и очередь на годы. У нас таких на всю страну несколько штук – на «Мелодии», в Останкино, и вот в Свердловске. Как он туда попал – загадка. Говорят, для съёмок какого-то фильма к Олимпиаде купили, а потом забыли.

«Neve». Если не врёт – сто тысяч на Западе. Здесь – бесценно, потому что не продаётся. Или бесполезно, потому что никто не умеет пользоваться. Но если уметь…

– Серьёзно?

– Это только начало! – Сергей упивался моментом, как актёр на сцене, как продавец, чувствующий, что клиент дозревает. – «Studer» – швейцарские магнитофоны, 24-дорожечные! Швейцарская точность, космическая цена. На Западе группы годами копят на такой. А там их два! Два, понимаешь?!

Ещё пятьдесят тысяч – если работают, если не разворовали на детали.

– Микрофоны – «Neumann», «AKG». Немецкие, австрийские. Легенды! Синтезаторы – «Yamaha DX7», «Roland Jupiter-8». Барабанная установка «Yamaha». Гитарные усилители «Marshall», «Fender». Это не студия – это космодром! Храм звука! Мекка для музыканта!

Двести, триста тысяч – оборудование, какое видели только на картинках в журнале «Америка», на закрытых просмотрах в институтах. И вот оно стоит в Свердловске. Пылится. Невозможно. Хотя… здесь возможно всё.

– И что, всё это просто стоит? – Валера старался не выдать волнения. – Пылится?

– В том-то и фокус! – Сергей чуть не закричал от возбуждения, потом опомнился, огляделся, снова понизил голос. – Там «Сталкера» писали! Тарковского! Музыку к «Солярису»! Эдуард Артемьев лично всё настраивал. Говорят, когда он первый раз это оборудование увидел – чуть не заплакал от счастья. Сказал – это лучше, чем в Голливуде. А теперь – пылится. Кино не снимают. Денег нет, заказов нет, зарплату задерживают по три месяца. Пётр Данилыч чуть не плакал, когда я сказал, что хотим музыку писать. Говорит – оборудование без работы умирает. Как человек без воздуха. Как женщина без любви.

– Поэтично, – Валера скептически хмыкнул, но глаза его уже считали, считали, считали. – И что, просто так сдадут? Государственная собственность, режимный объект. Это же не ларёк с пивом.

– А кому она нужна, эта собственность? – Сергей показал пустые ладони жестом фокусника. – Всё разваливается, всем плевать. Партия думает, как удержать власть. КГБ – как не потерять лицо. Народ – где взять колбасу. А киностудия в Свердловске? Кому она нужна? Это не «Мосфильм», не «Ленфильм». Это провинция. Задворки империи.

– Сколько? – Валера перешёл к главному, потому что главное – всегда цифры, а всё остальное – лирика.

– Триста рублей в месяц за коммуналку. Электричество, отопление, охрана. Плюс зарплата Петру Данилычу – сто пятьдесят. Он будет числиться техническим директором. Итого – четыреста пятьдесят рублей. В месяц! За студию мирового уровня!

Четыреста пятьдесят рублей за оборудование на полмиллиона. Слишком дёшево. Когда слишком дёшево – жди подвоха, как учила бабушка, пережившая три голода. Или это краденое, или сломанное, или ловушка. Но если не ловушка…

Сергей откинулся на спинку, довольный эффектом, как кот, съевший канарейку:

– Это как купить «Мерседес» по цене «Запорожца». Нет, даже дешевле – по цене велосипеда! По цене детского велосипеда с тремя колёсами!

* * *

Валера задумался. В зале гудела толпа – кто-то ругался на очередную задержку рейса, кто-то спал на баулах, подложив под голову пальто, дети плакали, требуя есть, старушки грызли семечки, сплёвывая шелуху прямо на пол. Реальность во всей красе – космические корабли бороздят просторы вселенной, а в аэропорту нет туалетной бумаги. Запускают спутники, но не могут накормить народ.

– Свердловск… – он вздохнул, и в этом вздохе была вся московская тоска по цивилизации. – Далековато от Москвы. Три часа лёту. И то если самолёт не развалится по дороге.

Край заводов и лагерей, место, откуда бегут в Москву, а не куда едут из Москвы.

Сергей смотрел на него с той снисходительностью, с какой провинциал смотрит на столичного сноба, думающего, что за МКАДом кончается жизнь. Для Сергея Москва – зоопарк. Красиво, но воняет. И звери за решёткой – только решётка из денег.

– Зато никто не лезет! – сказал вслух, и в голосе звенел азарт человека, нашедшего золотую жилу и не собирающегося делиться. – Менты местные – свои, договорился уже. Начальник РОВД – мужик понятливый, две тысячи в месяц – и мы неприкасаемые. Конкуренты московские не суются – боятся. Урал – это тебе не Арбат. Здесь свои законы, свои понятия. Чужих не любят. Мы там королями будем!

– Короли Свердловска, – Валера фыркнул с тем особым московским презрением, какое провинция ненавидит больше всего. – Звучит как «чемпионы деревни». Или «лучший повар на кладбище».

Сергей сжал кулаки – чемпионы деревни, значит? А ты, значит, чемпион столицы? С финским костюмом и московским снобизмом? Ничего, время покажет.

– Смейся, смейся! – он не сдержался, голос зазвенел. – А мы сделаем такой звук, что московские обосрутся от зависти! Извини за выражение. Но это правда! С таким оборудованием можно горы свернуть! «Наутилус» уже согласился записываться. Илья Кормильцев – поэт, гений – сказал, что это судьба. Что Урал должен показать настоящий рок. Не подражание Западу, а своё, уральское. Жёсткое, честное, настоящее!

– Много пафоса, Серёга, – Валера поморщился, как от зубной боли.

– Пафоса ровно столько, сколько нужно! – Сергей вскочил, заходил туда-сюда, не в силах усидеть на месте. Несколько человек обернулись, но быстро потеряли интерес – мало ли психов в аэропорту. – Ты не понимаешь – это шанс! Может, единственный в жизни! Создать что-то великое. Не подпольную шарашку, где на коленке клепают пиратские кассеты. А настоящую империю звука! Фабрику хитов! Кузницу звёзд!

– Надо посмотреть, – Валера встал, отряхивая невидимые пылинки. – Своими глазами. Руками пощупать. Убедиться, что это не очередной морг.

– Надо! – Сергей полез во внутренний карман, достал два билета. – Вот! Завтра утром летим. Рейс в девять двадцать. Я знал, что согласишься. Не мог не согласиться. Это же золотое дно!

Заранее купил. Знал, что Валера клюнет – делец мимо таких цифр не проходит. Самоуверенный паразит. Или просто хорошо его знает. Что хуже.

– Самоуверенный ты паразит, – сказал он вслух, но без злости, почти с уважением.

– Не самоуверенный. Просто знаю тебя как облупленного, – Сергей ухмыльнулся. – Ты же бизнесмен. Настоящий. Из тех, кто чует деньги, как акула кровь. А настоящий бизнесмен не может пройти мимо такого куша. Это же золотая жила! Клондайк! Эльдорадо! Земля обетованная!

Акула. Неплохое сравнение. Акулы выживают миллионы лет, потому что не мечтают – жрут. Не философствуют – плавают. Знают одно: двигайся или умри.

По громкой связи объявили посадку на рейс в Ленинград – голос диктора был усталый и равнодушный, как голос человека, тысячу раз повторявшего одно и то же и давно переставшего вникать в смысл.

Пошли к выходу вместе – два человека, ещё не знавших, что их ждёт, но уже чувствовавших: что-то начинается. Что-то большое. Что-то, что изменит их жизни – к лучшему или к худшему, неизвестно, но изменит точно.

– Знаешь, что я думаю? – Сергей остановился у стеклянных дверей. За стеклом был виден московский вечер – серый, душный, пахнущий выхлопными газами. – Мы сейчас на пороге чего-то великого. Всё меняется. Старое рушится, новое рождается. И мы можем стать частью этого нового. Не винтиками в машине, созданной кем-то другим. А создателями. Творцами новой реальности.

Творцы реальности. Звучит как вывеска кооператива – «Творцы реальности: ремонт судеб, пошив будущего, мелкий опт». Но что если он прав? Что если это и правда шанс – единственный, какой бывает раз в жизни?

– Философ, – сказал Валера вслух. – Творцы реальности… Мы просто два авантюриста, желающих заработать на музыке. Купить дёшево, продать дорого. Капитализм в чистом виде. Только называть нельзя – посадят.

Сергей схватил его за плечо – хватка была железная, уральская, рабочая:

– Нет! Мы больше! Намного больше! Мы – те, кто несёт людям красоту в этой уродливой земле! Музыку в царстве тишины! Свободу в империи рабов! Мечту там, где мечтать разучились!

Верит. Искренне верит – в музыку, в революцию, в великое будущее. Пока верит – будет работать, гореть, пробивать стены. А Валера будет считать и ждать своего часа.

Не верит – думал в это время Сергей, глядя в холодные глаза. – Считает, прикидывает, взвешивает. Пусть считает. Кто-то должен. Я буду гореть, он – считать угли. Вместе справимся. А потом… потом посмотрим, кто кого.

– Ладно, генерал революции, – Валера вздохнул, но в этом вздохе было больше согласия, чем сопротивления. – Завтра летим в твой Свердловск. Посмотрим на это чудо техники. Но учти – если это очередная твоя фантазия, как с Пугачёвой, обратно поедешь в багажном отделении. По частям. В разных чемоданах.

– Договорились! – Сергей просиял так, что, казалось, осветил весь зал ожидания. – Ты не пожалеешь! Клянусь! Это будет начало новой эры!

Договорились. О чём? Он думает – о музыке. Валера думает – о деньгах. Оба думают – о будущем, какое, похоже, у них общее. Пока.

* * *

Вышли на улицу. Московский воздух – загазованный, душный, пахнущий выхлопами и амбициями – ударил в лицо. Где-то вдали садилось солнце, окрашивая смог в грязно-розовый цвет, цвет заката империи, ещё не знавшей, что заканчивается.

– Новая эра… – пробормотал Валера, глядя на закат. – Посмотрим, чья эра это будет. И кто останется в живых, когда она закончится.

Глава 5. Храм музыки

или Экскурсия по кладбищу, где покойники ещё дышат

Свердловская киностудия на проспекте Ленина, 50, встречала гостей так, как встречают в России всё советское наследие – с показной монументальностью снаружи и тихим разложением внутри. Колонны осыпались бетонной крошкой, и никто их не чинил, потому что чинить советское наследие – всё равно что штопать саван: усилия есть, а толку никакого.

Валера стоял у входа, задрав голову и разглядывая фасад с тем выражением, с каким покупатели на барахолке разглядывают товар – прикидывая, сколько стоит и стоит ли вообще. Сергей – рядом, руки в карманах, на лице ухмылка хозяина, который привёл гостя в своё королевство и ждёт восхищения, хотя королевство пока больше похоже на руины.

– Ну? Что я говорил?

– Снаружи – сарай.

– Снаружи – маскировка. Внутри – космос. Пошли.

Сергей толкнул дверь так, как толкают двери в собственном доме, – не стучась, не спрашивая. Три визита за последний месяц сделали его здесь своим. Охранник кивнул, не поднимая головы от газеты.

Пётр Данилыч ждал в вестибюле – шестьдесят восемь лет, седые волосы зачёсаны назад, очки с толстыми линзами, костюм из тех, что шили при Брежневе и носят до гроба. Увидев Сергея, просиял – так светлеют люди, привыкшие к темноте, когда кто-то включает свет.

– Привёз! – он шагнул навстречу. – А я уж думал – не приедет твой москвич. Думал – посмеялся надо мной, старым дураком…

– Данилыч, когда я врал? – Сергей хлопнул его по плечу. – Знакомься: Валерий Иванович. Деньги.

– Сергей… – Валера поморщился.

– А что? Правда же. Данилыч, показывай товар.

* * *

В вестибюле стояла тишина – настоящая, советская, замешанная на пыли, безденежье и забвении, та тишина, какая бывает в местах, откуда ушли люди, но не ушла память о них, – и на стенах висели фотографии со съёмок, выцветшие, в дешёвых рамках: Тарковский молодой и живой, Балабанов ещё без седины, Хотиненко с волосами, – все те, кто здесь работал и уехал, потому что талант здесь долго не держится, он либо уезжает, либо спивается, либо умирает раньше времени, а чаще – всё вместе.

– Сюда, – Пётр Данилыч повёл их по коридору.

Лампы горели через одну – экономия или разруха, здесь уже не разберёшь, – и эхо шагов отдавалось гулко, как в склепе, где давно никто не молился. Сергей шёл впереди – знал дорогу, знал каждый поворот, и Валера чувствовал себя гостем в чужом доме, что его раздражало, – гостем он быть не привык, а привык быть хозяином, и эта перемена ролей царапала самолюбие.

Пётр Данилыч толкнул тяжёлую дверь:

– Прошу.

Валера вошёл – и остановился.

Зал был огромным, но не той советской огромностью, когда размер заменяет смысл, а настоящей, продуманной, выстраданной. Потолок уходил вверх на три этажа, стены покрыты акустическими панелями – деревянными, отполированными временем и руками тех, кто здесь работал, – и даже Валера, понимавший в акустике столько же, сколько свинья в апельсинах, почувствовал: здесь что-то живёт, что-то дышит, что-то ждёт. Он сказал «чёрт» – тихо, почти шёпотом, – и шёпот вернулся отовсюду, чистый, ровный, будто зал подхватил его слово и бережно донёс до каждого угла.

В этот момент Валера понял, почему Сергей так упирался, почему не сдавался, почему тащил его через полстраны. Такие места не описывают – их показывают, и когда видишь – понимаешь без слов, а слова только мешают, как мешают они всегда, когда речь идёт о настоящем.

– Акустика, – Пётр Данилыч позволил себе улыбку. – Артемьев настраивал три месяца.

Сергей уже стоял у пульта – руки на консоли, поза собственника.

– Иди сюда. Смотри.

Валера подошёл. Провёл рукой по поверхности – холодная, гладкая, настоящая, и под пальцами он чувствовал не металл и не пластик, а историю, застывшую в кнопках и фейдерах, историю музыки, которая здесь рождалась и умирала, и снова рождалась, потому что музыка – единственное, что в России умирает не до конца. Двадцать четыре канала, сотни регуляторов, индикаторы, которые когда-то мигали зелёным и красным, показывая уровни звука, – всё это молчало, ждало, надеялось.

Пыль лежала тонким слоем – Данилыч протирал, но пыль упрямее людей, она всегда возвращается, как возвращается всё плохое, а хорошее уходит и не оглядывается.

– В Москве такой нет, – сказал Сергей. – Ни на «Мелодии», ни в Останкино. Только здесь.

– Почему?

– Потому что забыли. Привезли, поставили, сняли кино – и забыли. А теперь – наше.

Пётр Данилыч подвёл их к шкафу со стеклянными дверцами. Открыл – там лежали микрофоны, в бархатных ложементах.

– «Neumann», – сказал он. – Три штуки. Тарковский выбирал.

Валера смотрел на микрофоны, на пульт, на стены – и считал. Считать он умел лучше, чем чувствовать, – этому научила Москва, где чувства – роскошь, а арифметика – необходимость. Оборудование тянуло на сотни тысяч, аренда – копейки, инженер прилагался бесплатно, как бонус к покупке, которую никто не хотел делать, риски стандартные для страны, где любой бизнес – риск, а доходность обещала быть такой, что даже московские скептики прикусили бы языки.

– Магнитофоны? – спросил он.

– В соседней комнате, – Сергей кивнул. – Два «Studer». Работают.

– Покажи.

Они прошли дальше, в комнату, где стояли магнитофоны – два «Studer», хромированные, массивные, похожие на саркофаги из будущего, которое в этой стране так и не наступило. Пётр Данилыч погладил корпус, как гладят живое существо, как гладят кота или собаку, которые не предают, в отличие от людей.

– Включаю раз в неделю. Разговариваю с ними. Иначе умрут.

Валера обернулся к Сергею:

– Сколько?

– Говорил же. Триста за коммуналку, двести Данилычу.

– Пятьсот в месяц за всё это?

– За всё это.

Валера помолчал: цифры не складывались – слишком дёшево, слишком хорошо, слишком гладко, а когда всё идёт слишком гладко, жди подвоха, как ждут дождя после затяжной жары.

– В чём подвох?

– Подвох в том, что никому не нужно. Кино не снимают, денег нет, директор в Москве выбивает финансирование и не выбьет. А Данилыч тут сидит и ждёт, пока всё развалится. Мы – его последний шанс. И наш тоже.

Пётр Данилыч смотрел на них – переводил взгляд с одного на другого, как смотрят на судей, которые решают твою судьбу.

– Я думал, помру – так и не услышу музыки в этих стенах, – сказал он тихо.

– Не помрёте, Данилыч, – Сергей улыбнулся. – Мы тут такое устроим, что вся страна услышит.

* * *

Они ещё полчаса бродили по студии – Сергей показывал, Данилыч рассказывал, Валера слушал и считал, – и везде было то же самое: пыль на легендарном, тишина в великом, забвение посреди сокровища. И люди наконец пришли, хотя пришли они не ради искусства, а ради денег, но разница эта давно стёрлась, как стёрлись надписи на старых могилах, и кто их ещё помнит – тот, наверное, идеалист или дурак, а идеалистов здесь расстреливали первыми, дураков – вторыми.

Вышли на улицу, и Свердловск дохнул им в лицо тем, чем дышал всегда, – серой, железом и чужой усталостью, которую местные давно перестали замечать, а приезжие принимали за конец света – и были недалеки от истины.