Шоу бизнес. Книга вторая

Валерий Положенцев

Шоу бизнес. Книга вторая

Пролог

или Краткий курс политэкономии для тех, кто опоздал на последний поезд в светлое будущее

Лёд тронулся.

В марте 1988 года советские граждане узнали об этом из программы «Время». Диктор Игорь Кириллов, не моргнув своими знаменитыми бровями, сообщил, что партия разрешила кооперативы. Страна замерла у телевизоров. Кто-то уронил вилку в тарелку с пельменями. Кто-то поперхнулся чаем. Кто-то решил, что ослышался.

Не ослышались.

Семьдесят лет государство объясняло, что частная собственность – зло, спекуляция – преступление, а богатство – аморально. И вдруг – здрасьте, пожалуйста. Зарабатывайте. Легально. С печатью.

Это было похоже на объявление в церкви, что Бога временно отменили, но свечки покупать можно.

В Советском Союзе существовало три способа разбогатеть: украсть, унаследовать или придумать что-то такое, чего ещё не успели запретить.

Красть было опасно – статья. Наследовать было нечего – три поколения строили коммунизм, какие наследства? Оставался третий путь: найти щель в системе, пока её не замуровали.

Герои нашего повествования выбрали четвёртый способ – они решили торговать музыкой в стране, где музыка принадлежала государству.

Это было примерно так же разумно, как открыть частную тюрьму или приватизировать Кремль.

Но восьмидесятые годы располагали к авантюрам.

Советский Союз образца восемьдесят восьмого года напоминал коммунальную квартиру перед расселением. Все знали, что скоро переезд, но никто не знал куда. Одни паковали чемоданы. Другие прибивали к стенам новые полки. Третьи воровали лампочки в коридоре – на всякий случай.

Лампочки, кстати, были дефицитом. Как и всё остальное.

Человеку, выросшему при изобилии, трудно понять масштаб советского дефицита. Это было не просто «чего-то не хватает». Это была философия бытия. Метафизика очереди. Религия доставания.

Достать можно было всё. Купить – ничего.

Колбасу доставали через знакомую в гастрономе. Книги – через букиниста, который торговал из-под полы. Билеты на поезд – через брата, который работал проводником. Справку от врача – через тётю Зину из регистратуры. Шины на «Жигули» – через Ашота из автосервиса, но только в обмен на финский унитаз.

Финские унитазы доставали отдельно. Через Финляндию.

В этих условиях аферист был не профессией – призванием.

Аферистами становились поневоле. Инженер, меняющий электродвигатель на копчёную колбасу, был аферистом. Врач, выписывающий больничный за коробку конфет – тоже. Учитель, занимающийся репетиторством на дому – и он туда же. Вся страна была одной большой аферой, а граждане – соучастниками.

Но были и профессионалы.

Те, кто понял главное: в стране победившего социализма единственный дефицитный товар – это сам дефицит. Кто контролирует нехватку – тот владеет всем. Кто умеет создавать иллюзию доступности недоступного – тот царь и бог.

Таких было немного. Они не афишировали себя. Они действовали тихо, как сапёры на минном поле. Один неверный шаг – и статья за спекуляцию. Два неверных – за хищение социалистической собственности. Три – и ты уже враг народа, хотя такой статьи официально не существовало.

Но они шагали. И не взрывались.

Некоторые даже разбогатели.

Музыка в этой схеме занимала особое место.

Музыку нельзя было взвесить, пощупать, спрятать в гараже. Музыка была воздухом – и этим можно было торговать. Это осознали немногие. Те, кто слышал, кто слышал не мелодию, а звон монет.

Государственная фирма «Мелодия» штамповала пластинки с песнями о партии и комсомоле. Народ хотел другого – «Машину времени» и «Кино», «Аквариум» и «ДДТ», Майкла Джексона и «Модерн Токинг». Жаждал – и не получал.

Образовалась дыра. Экономическая пропасть размером со всю шестую часть суши.

В эту дыру можно было вбрасывать деньги и вытаскивать состояния.

Нужны были только смелость, связи и полное отсутствие уважения к Уголовному кодексу.

Пиратские кассеты появились как плесень в сыром подвале – сами собой, неизбежно, повсеместно.

Их штамповали в гаражах и на квартирах, в подсобках магазинов и в красных уголках заводов. Ночами. Тайно. Под стрёкот магнитофонных головок.

Качество было чудовищным. Третья копия с пятой копии звучала так, будто певец исполняет арию, засунув голову в ведро. Но народ покупал. Люди были нетребовательны. После десятилетий «Песни года» с Кобзоном и Зыкиной даже хрип из ведра казался симфонией свободы.

Пираты стали героями. Подпольными, невидимыми, но настоящими. Робин Гудами магнитной ленты. Они воровали у государства и отдавали народу. То, что «несли» за деньги – детали. Кто в те годы считал?

Все считали. Но тихо.

В восемьдесят восьмом году случился прорыв.

Рок-музыка вышла из подполья. Не потому, что власть подобрела – она просто растерялась. Пока в Кремле решали, что разрешать, а что запрещать, музыканты захватили стадионы. Явочным порядком. По праву наглости.

«Перемен требуют наши сердца!» – пел Цой. И страна подпевала.

Концерты собирали десятки тысяч. Билеты перепродавали с рук втридорога. Милиция хватала спекулянтов – и отпускала, потому что спекулянтами были все, включая милицию.

Деньги потекли рекой. Грязной, мутной, но полноводной.

Кто-то должен был эту реку оседлать.

Авантюрист отличается от жулика масштабом. Жулик ворует кошельки. Этот – целые отрасли.

Авантюрист отличается от бизнесмена наличием иллюзий. Бизнесмен знает, что проиграет. Мечтатель верит, что выиграет.

В СССР авантюристов было много. Выжили единицы.

Это история тех, кто выжил.

Или почти выжил.

В России это часто одно и то же.

Итак, март 1988 года.

Горбачёв ещё популярен.

Ельцин ещё в опале.

Доллар ещё стоит шестьдесят копеек.

Берлинская стена ещё стоит.

Советский Союз ещё существует.

А в подвале на окраине Ростова-на-Дону уже мигают огоньки кассетных дек, уже пахнет канифолью и портвейном, уже кто-то считает будущую прибыль на клочке газеты «Правда».

«Правда» – хорошая бумага для записей. Мягкая, впитывающая. Вот только читать её необязательно.

В СССР «Правду» никто не читал.

Но все выписывали.

Так было принято.

Много чего было принято.

Скоро перестанет.

Подпольный цех

или Как из гнилой картошки вырастают миллионы

Ростов-на-Дону, март 1988 года. Три часа ночи.

Подвал бывшего овощехранилища на окраине города дышал сыростью и гнилью, словно живое существо, доживающее последние дни – или рождающееся заново, потому что в России трудно понять, где кончается агония старого и начинаются муки родов нового. Низкие своды, покрытые известковой побелкой времён Хрущёва, местами осыпались, обнажая красную кладку стен – блоки ещё царские, с клеймом «Асмоловъ и Ко, 1913»: империи рушатся, режимы сменяются, а камень стоит вечно, как сама Россия, которая пережила и царей, и комиссаров, и переживёт ещё бог знает кого.

В углах собиралась паутина времени – толстая, пыльная, похожая на серую вату, которой затыкали щели в окнах коммуналок, чтобы не дуло из светлого будущего. Пауков давно не было – сдохли от химии, которой травили крыс, крысы тоже передохли, но запах остался – сладковатый, тошнотворный, въедливый, дух разложения и перемен. Здесь, в этом подземном царстве, где когда-то хранили картошку и морковь для всего Пролетарского района, теперь рождалась новая эпоха – время пиратского звука, подпольного капитализма, музыкальной революции, которая изменит страну не меньше, чем перестройка и гласность вместе взятые.

Воздух был густой, почти осязаемый – можно было зачерпнуть ладонью, как кисель на поминках, и намазать на краюху, если бы она не размокла от влажности. Пахло адской смесью: горелая пластмасса китайских кассет – три копейки убытка с каждой бракованной; канифоль от паяльника – Витёк опять реанимирует мертвецов; машинное масло от дек – японское хорошее, китайское скоро сломается; дешёвые сигареты «Прима» – рубль пачка, рак лёгких бесплатно; портвейн «777» – три топора, народный антидепрессант. И мужской пот страха и азарта – тот особенный пот, который выделяется, когда делаешь деньги на грани закона, а грань эта тонкая, как лезвие бритвы, и порезаться можно в любой момент.

Для Сергея этот запах был запахом денег – он давно научился конвертировать вонь в рубли, как алхимик превращает свинец в золото, только надёжнее. Каждая нота вони имела свою цену: горелый пластик – брак, минус пятак с кассеты, но брака не больше пяти процентов, терпимо; канифоль – ремонт, плюс неделя жизни старой деке, а новая стоит триста рублей, так что Витёк окупается; испарина – работа, прибыль, будущее, тот самый аромат победы, когда она ещё молодая и голодная.

Для Павла этот запах был запахом свободы – странной, подпольной, пропитанной никотином и страхом, но настоящей. Здесь, в этом подвале, среди крыс и плесени, рождалось звучание, которое не крутили по радио, не продавали в магазинах «Мелодия», которое партия не одобряла – а значит, музыка живая. Цой, «Наутилус», «Аквариум» – голоса, которые говорили правду в стране тотальной лжи, и за эту честность, за этот глоток воздуха можно было терпеть и вонь, и страх, и бессонные ночи.

Для Витька это был просто запах работы – третьи сутки без сна, какая, к чёрту, разница, чем пахнет, лишь бы руки не тряслись, только бы паяльник не дрогнул, главное – контакт лёг ровно. Железо не предаёт, не врёт, работает по законам физики, а физика одинакова что при царе, что при Сталине, что при Горбачёве – единственная честная вещь в этой стране.

Вдоль стен выстроились в ряд кассетные деки – целая армия музыкальных рабов, работающих на хозяина двадцать четыре часа в сутки без отпусков и профсоюзов. Китайские – дешёвые, ненадёжные, как обещания Горбачёва: сегодня работают, завтра – кто знает. Корейские – чуть получше, но тоже не фонтан. И несколько японских – трофеи с таможни, доставшиеся через третьи руки за деньги, о которых не принято говорить вслух. «Sony», «Panasonic», «Sharp» – имена, звучавшие как заклинания из другого мира, из того мира, где музыку записывают в студиях, а не в подвалах, и продают в магазинах, а не из-под полы.

Сотни магнитофонов мигали красными и зелёными огоньками – новогодняя гирлянда в аду, праздник, который всегда с тобой, если ты готов работать по ночам и рисковать свободой. Щёлк – кассеты переворачивались автоматически, как переворачивались страницы истории, только быстрее. Жжж-жжж-жжж – моторчики наматывали плёнку, километры магнитной ленты, на которой записывалась новая история страны, неофициальная история, которую никогда не напечатают в учебниках.

Витёк склонился над паяльником – Виктор Семёнович Прохоров, если официально, но здесь все были на «ты» и по кличкам, потому что официальности остались там, наверху, в мире, где платят зарплату вовремя и верят в пятилетки. Двадцать восемь лет от роду, но выглядел на сорок, а чувствовал себя на шестьдесят – жизнь в подполье старит быстрее зоны: на зоне хотя бы кормят по расписанию. Худой как узник – рёбра можно пересчитать через футболку, если бы кому-то пришло в голову считать. Руки тряслись от постоянной работы с мелкими деталями и передозировки кофеина – растворимый «Nescafe», контрабанда из Финляндии, три рубля банка, нервная система бесценна.

Японская плата из магнитофона «Technics» лежала перед ним как произведение искусства – чистые линии, точные соединения, та красота, которую понимают только инженеры и которую никогда не поймут те, кто думает, что красота – это закаты и женщины. Капля олова дрожала на жале паяльника, готовая упасть и соединить то, что было разорвано.

– Стой, проклятая, стой… – бормотал Витёк, придерживая плату пинцетом из ветеринарной аптеки. Других в продаже не было, а эти – точные, для операций на кошках. Впрочем, кошки и магнитофоны имеют много общего: и те, и другие капризные и не терпят грубого обращения. – Ну давай же, родная. Ты же японка. У тебя должна быть честь. Самурайская. Не подведи.

Он разговаривал с техникой как с живой – единственные существа, которые его не предавали. Жена ушла к прапорщику с продуктового склада. Колбаса победила любовь, как водится. Друзья рассосались кто куда – в бизнес, в эмиграцию, в запой. Завод закрылся – перестройка, мать её. А техника осталась. Железо верное. Оно честное. Работает, пока не сломается, а когда выйдет из строя – можно починить. С людьми так не получается.

В прошлой жизни Витёк был инженером на «Россельмаше» – делал комбайны для уборки того, чего в стране становилось всё меньше: хлеба, надежды, смысла. Зарплата сто восемьдесят, премия раз в квартал – если план выполнен. А план не выполнялся никогда. План – это фантазия Госплана, Госплан – фантазия партии, а партия – фантазия, которая правит страной. Стабильность. Предсказуемость. Медленное умирание под лозунгами о светлом будущем.

А потом перестройка – и всё рухнуло. Завод встал. Зарплату задержали сначала на месяц, потом на три, потом перестали платить вообще, зато выдавали талоны в заводскую столовую, где кормили комбикормом для скота, только называли это «диетическим питанием». И Витёк ушёл – в подполье, в тень, в мир, где платят наличными и не спрашивают трудовую книжку. Стал доктором для больных магнитофонов. Некромантом, воскрешающим мёртвую технику. Единственное, что он умел – чинить. И он чинил. Пока руки держали паяльник.

Какая разница, что чинить – комбайны или кассетники, – думал он, выравнивая каплю олова. – Металл есть металл. Физика одинаковая. А люди пусть сами разбираются со своими правилами. Мне хватает закона Ома.

Рядом, за соседним столом, сидел Павел – Пашка-Меломан, как его звали в этих стенах. Двадцать шесть лет, бывший студент архитектурного. Вылетел после третьего курса за «антисоветскую агитацию» – притащил в общагу кассету с «Аквариумом» и включил на полную громкость. Официально – никто, тунеядец, потенциальный клиент статьи 209 УК РСФСР. Неофициально – фанат русского рока, способный по первым трём аккордам узнать любую песню «Кино», «Наутилуса» или «Аквариума», энциклопедия подпольной музыки, человек, для которого рок-н-ролл был не развлечением, а религией.

На голове – наушники размером с консервные банки, «Электроника ТДС-7», гордость советской промышленности. Внутри, правда, стояли динамики от списанных вертолётных шлемов – советская промышленность гордилась одним, а делала совсем другое. Павел раскачивался в такт музыке, голова моталась как у припадочного, пальцы барабанили по столу – он был здесь и одновременно не здесь, он был там, где музыка, где свобода, где всё имеет смысл.

В наушниках играл Цой – «Группа крови на рукаве, мой порядковый номер на рукаве, пожелай мне удачи в бою, пожелай мне не остаться в этой траве…»

Цой понимает, – думал Павел, раскачиваясь в такт. – Цой знает, каково это – быть молодым в стране, где молодость не нужна. Где от тебя хотят только одного: заткнись и голосуй. Заткнись и работай. Заткнись и сдохни. А он не затыкается. Он поёт. И миллионы слышат. И миллионы понимают. Это и есть революция – когда миллионы понимают то, что нельзя говорить вслух.

Вокруг него высились горы неупакованных кассет – минимум три часа работы, если не отвлекаться, а он отвлекался, потому что музыка важнее всего – сна, денег, здравого смысла. Каждую кассету надо вложить в корпус, обернуть в целлофан, заклеить, наклеить этикетку – конвейер подпольного производства, фабрика мечты в подвале овощехранилища. Утром машина уедет в Омск, а омские братья шуток не понимали – опоздаешь на день, получишь на память сломанный нос. Задержишься на два – сломают что-нибудь посерьёзнее.

Но это потом. Сейчас – Цой. Сейчас – музыка. Единственное настоящее в мире, где всё остальное – подделка. Деньги липовые – деревянные рубли, которые нельзя обменять. Обещания пустые – перестройка, ускорение, гласность, слова без содержания. Улыбки наигранные – здесь скалятся только когда хотят обмануть. А Цой – настоящий. Цой не врёт. Цой поёт правду.

Сергей материализовался за спиной Павла бесшумно, как тень – в его движениях читалась кошачья грация хищника и опасная сосредоточенность человека, который балансирует на грани закона и знает, что упасть можно в любую сторону. Двадцать шесть лет, ровесник студента, но между ними лежала пропасть – между тем, кто мечтает, и тем, кто делает деньги на чужих мечтах. Кожаная куртка – китайский ширпотреб с местного базара, но носил он её так, будто это Armani. Джинсы «Montana» с заклёпками – сто пятьдесят рублей, месячная зарплата инженера, но Сергей давно уже не мерил зарплатами, он считал оборотами. Золотая цепь на шее – не понты, а неприкосновенный запас, потому что золото – единственная валюта, которая не обесценивается, когда страна разваливается.

Он постоял несколько секунд, наблюдая, как Павел качается в музыкальном трансе, и думал о том, что триста кассет сами себя не упакуют, а машина придёт через пять часов, и омские не будут слушать объяснения про Цоя и духовность.

Триста кассет. Пять часов. Один мечтатель в астрале. Инженер-затворник. И я. Как всегда – я.

Сергей понимал Павла – сам когда-то так же растворялся в музыке, когда впервые услышал Deep Purple, когда мир раскололся на «до» и «после», когда осознал, что есть жизнь за пределами серых улиц и казённых лозунгов. Но сочувствие – одно, а бизнес – другое. Эмпатия не платит по счетам. Не откупается от ментов. Не кормит семью. Это роскошь, которую могут позволить себе только те, у кого уже есть деньги. А у Сергея денег пока не было – были только долги, обязательства и репутация человека, который всегда доставляет вовремя.

– Паш! – позвал негромко, давая шанс вернуться в реальность добровольно.

Тишина. Павел в своём мире – там, где Цой, там, где свобода, там, где всё имеет смысл.

– ПАВЕЛ!

Ноль реакции. Голова мотается, пальцы барабанят, душа летает где-то между Ленинградом и вечностью.

Сергей проследил взглядом провод от наушников до магнитофона – «Весна-212», советская классика, бессмертная, как тараканы. Одним точным движением выдернул штекер из гнезда.

Музыка оборвалась. Тишина ударила по ушам – та особенная тишина, которая наступает, когда выключают музыку, и мир вдруг становится пустым и бессмысленным.

– Чёрт! Чёрт! Чёрт! – Павел подпрыгнул на стуле, схватился за сердце, глаза круглые, как у совы, которую разбудили среди дня. – Сергей Михалыч! Я думал, инфаркт словлю! Нельзя же так!

Варварство, – думал Павел, пытаясь унять сердцебиение. – Это как вырвать человека из молитвы. Как разбудить от лучшего сна в жизни. Как убить что-то важное – не до конца, но покалечить.

Необходимость, – думал Сергей, глядя на обиженное лицо. – Единственный способ вернуть мечтателя в реальность. В ту реальность, где омские не прощают опозданий, а Цой – это просто звук на плёнке, который нужно продать.

– Сердце? – Сергей усмехнулся, но без злости, почти с симпатией. – У тебя там вместо сердца магнитофон «Весна-202». Дешёвый и ненадёжный. Но чинится.

Взял кассету, которую слушал Павел. На белой этикетке криво написано фломастером: «КИНО – Группа крови». Почерк Павла – размашистый, нервный, с наклоном влево, почерк человека, который торопится жить.

– Что слушаем? А, вижу. «Кино». «Группа крови». Который уже три месяца как записан, а ты слушаешь так, будто это откровение Господне.

– Это и есть откровение, Сергей Михалыч! – Павел всё ещё потирал грудь, но глаза уже загорелись тем особенным светом, который появляется у фанатиков, когда речь заходит о предмете их веры. – Цой – он как… как Христос, только с гитарой! Вы послушайте, какие слова! «Я не хочу победы любой ценой, я никому не хочу ставить ногу на грудь…» Это же про нас! Про всех нас! Про то, как жить, когда жизнь – говно, а ты всё равно не хочешь становиться говном!

Христос с гитарой, – думал Сергей, вертя кассету в руках. – Смешно. И грустно. И опасно – когда молодёжь начинает верить в рок-звёзд как в богов, это значит, что старые боги сдохли окончательно. Впрочем, они окочурились давно. Ещё при Брежневе. А может, ещё раньше.

– Христос, говоришь? – Сергей присел на край стола, разглядывая Павла как врач разглядывает интересного пациента. – Интересное сравнение. А Христос бы упаковал за ночь триста кассет? Или занимался бы проповедями, пока апостолы работают?

Павел почесал затылок – мысль была неожиданная, требовала обдумывания, но времени на обдумывание не было, и он выпалил первое, что пришло в голову:

– Ну… Христос бы их размножил. Как хлеба и рыбу. Чудом. Раз – и готово. Пять кассет превратил бы в пять тысяч.

Умный, – подумал Сергей. – Это плохо. Такие задают вопросы. Хотят понимать. А в этом бизнесе лучше не вникать – лучше делать. Но с другой стороны, дураки косячат, а косяки стоят денег. Так что пусть будет башковитым. Пока не мешает работе.

– Остроумно, – Сергей отложил кассету. – Библейская экономика. Вот только омичи не апостолы. Им чудеса до лампочки. Им Юру Лозу подавай. К утру. Триста штук. Понимаешь – триста. Три сотни. Три раза по сто.

Наклонился ближе, понизил голос до того заговорщического шёпота, который действует лучше любого крика:

– Иначе нам с тобой придётся размножать не кассеты, а синяки и переломы. Помнишь Косого? Который на прошлой неделе приезжал? Два метра роста, руки как кувалды, мозги как у табуретки, но злопамятный как слон. Он шуток не понимает. Он понимает только сроки. Усёк?

Павел сглотнул – кадык дёрнулся как поплавок, когда рыба клюёт. Косой стоял перед глазами как живой: глаза мёртвой рыбы, улыбка, от которой хочется бежать, руки, которые ломали людей так же легко, как спички. Для Косого Павел был не человеком – мясом. Расходным материалом. И это было страшнее ментов, хуже КГБ, жутче всего, что он знал.

Косой, – думал Павел, тянясь к стопке кассет. – Да. Помню. И помнить буду долго. Такие лица не забываются. Они снятся потом – в кошмарах, из которых просыпаешься в холодном поту.

Рука дрожала – от усталости, от страха, от всего сразу. Стопка кассет качнулась, покосилась, словно раздумывая, падать или нет, – и приняла решение: с грохотом рухнула на бетонный пол.

Кассеты разлетелись веером – чёрные прямоугольники на сером бетоне, как домино судьбы, как надгробия, как карты в руках шулера, который проиграл.

– Чёрт… Чёрт… – Павел бросился на колени, начал собирать, руки тряслись ещё сильнее. – Простите, Сергей Михалыч! Я сейчас всё соберу! Всё будет нормально!

Сергей поднял одну кассету – медленно, как поднимают улику на месте преступления. Корпус треснул по диагонали – тонкая чёрная щель, как улыбка мертвеца.

Три рубля семьдесят, – подумал он автоматически, потому что мозг давно уже считал всё в рублях. – Были. Теперь – мусор. Себестоимость полтора рубля, маржа два двадцать, чистыми рубль семьдесят. Минус. В колонку убытков.

– Вот тебе и «чёрт», – он покрутил кассету, разглядывая трещину с видом патологоанатома. – Знаешь, что это?

– Кассета? – неуверенно, с пола, на четвереньках, как побитая собака.

– Это три рубля семьдесят копеек. Чистыми. Были.

Швырнул в ведро – траектория красивая, параболическая, как в баскетболе, как в жизни: взлёт, падение, мусорка.

– Я заклею скотчем! – Павел вскочил, глаза умоляющие. – Никто не заметит! Если аккуратно, по шву…

Заклеит, – думал Сергей. – Само собой. И будет верить, что никто не заметит. Молодость – это когда веришь, что можно заклеить скотчем всё: треснувшие кассеты, разбитые сердца, сломанную страну.

– Ладно, – Сергей направился к Витьку. – Давай, шевели булками. Машина в пять утра. Водитель Лёха – ждать не будет. У него график. Четыре дня до Омска, там перегруз, потом дальше, в Сибирь. Опоздаем – омские нас в асфальт закатают. Новую трассу как раз строят – нужны жертвы для фундамента.

Витёк не обернулся. Не отвлёкся. Для него не существовало ни Сергея, ни Павла, ни омских, ни Косого – существовала только плата, контакт, капля олова на кончике жала. Концентрация хирурга на операции. Мир сузился до размеров микросхемы.

Люди – не моя специальность, – думал он, выравнивая контакт. – Пусть сами разбираются. Моё дело – железо. Оно честное. Оно не врёт.

– Как пациент, доктор Франкенштейн? – Сергей остановился рядом, кивнул на разобранный магнитофон. Внутренности аппарата были выставлены напоказ – платы, провода, механизм. Вскрытие показало, что пациент жил неправильно.

Витёк отложил паяльник. Размял пальцы – суставы хрустнули как сухие ветки под ногой. Закурил «Беломор» – папироса, палочка-выручалочка, единственный друг, который не задаёт вопросов.

– Пациент при смерти, но в сознании, – сказал он голосом врача, который видел слишком много смертей, чтобы переживать из-за каждой. – Китайское барахло, а не магнитофон. Конденсаторы текут как сопливый нос. Резисторы горят при каждом скачке напряжения. Головки размагничиваются каждые три дня. Это не техника – это издевательство над здравым смыслом и законами физики.