Шоу бизнес. Книга вторая

– Киностудия? – Мальцев оживился, как акула, учуявшая кровь в воде. – Это оригинально. Кто-то умный там сидит. Госбаза – это ресурс. Аппаратура, помещения, может, даже финансирование какое-то левое. Кто рулит этой лавочкой?

– Двое засветились. Местный – некий Сергей. Фамилии пока не знаем, человек мутный, как болотная жижа. В Свердловске про него разное говорят. Связи имеет… специфические.

– Мутный – это как? – Мальцев прищурился. В его мире все были мутными, вопрос только в степени и направлении мутности. – Партийный? Комсомольский? Силовики? Или…?

– Или, – кивнул помощник. – Неформальные связи. По нашим данным – криминальные элементы. Возможно, завязан на ростовских. Но это не точно – Урал далеко, там свои расклады, информация доходит плохо.

– А-а-а… – Мальцев понимающе кивнул, и в его глазах блеснуло что-то волчье, расчётливое. – Братки, значит. Авторитетные ребята. Что ж, время такое – все с братками якшаются. Без них теперь даже ларёк с пивом не откроешь. Это нормально, это рабочая ситуация. А второй?

– А вот второй интереснее, – помощник сделал театральную паузу. – Валерий Положенцев. Бывший сотрудник Москонцерта, знает всю московскую кухню изнутри.

Мальцев вскочил так резко, что кресло откатилось и врезалось в стену под золотым диском Аллы Пугачёвой:

– Положенцев? Валерка Положенцев? Твою мать! – он даже покраснел от неожиданности. – Я же этого проходимца знаю! Как облупленного!

– Знаете? – удивился помощник.

– Ещё бы не знать! – Мальцев заходил по кабинету, как тигр по клетке. Воспоминания нахлынули яркие, сочные, как кадры из хорошего кино. – По комсомольской линии пересекались в восемьдесят третьем. Умный сукин сын, пронырливый, как крыса в амбаре. Всегда знал, где деньги лежат, где можно урвать, где навариться. Организовывал концерты западных звёзд, когда это ещё было почти нелегально. Помню, как он итальянцев притащил – первый концерт в Союзе! Билеты по тридцать рублей толкал, когда зарплата сто двадцать была! И ведь раскупили, сука, за три часа!

Он крутил кассету в руках, как будто она могла рассказать ему больше.

– Значит, решил в большую игру играть… И даже студию отхватил. На государственной базе. Молодец, паразит! Нахрапистый, умелый. Валерка всегда умел из говна конфетку сделать, а из конфетки – миллион.

– Какие будут указания? – помощник уже держал наготове мобильный телефон размером с кирпич.

Мальцев остановился у окна. Внизу текла московская жизнь – дорогие иномарки, спешащие люди, неоновые вывески. Его империя. Его город. И вдруг какой-то Валерка с уральскими отморозками решил откусить кусок от его пирога?

– Надо с Валерой побазарить. По-дружески, – голос Мальцева стал мягким, почти ласковым, и от этого ещё более угрожающим. – Объяснить правила игры. Напомнить, кто в доме хозяин. А то мало ли… Вдруг забыл за Уралом, что в Москве без крыши только птицы летают. И то недолго – ястребы сожрут.

– Организовать встречу? Вызвать сюда?

– Нет, – Мальцев отмахнулся. – Официоз не нужен. Это будет выглядеть как слабость – типа я его боюсь, вызываю на ковёр. Сделаем «случайную» встречу. Где он в Москве тусуется?

– «Артистическое», – немедленно ответил помощник. – Ресторан при Доме актёра. Вся богема там собирается – артисты, режиссёры, продюсеры. Коктейли по двадцать долларов, устрицы, кокаин в туалетах.

– О, «Артистическое»! – Мальцев даже улыбнулся. – Отличное место. Там вся московская туса. И Пугачёва бывает, и Кобзон заглядывает. Завтра «случайно» туда заеду. Скажу, что ностальгия накатила по комсомольской юности, по восьмидесятым, когда мы все были молодыми и голодными. Посмотрим, что Валерка скажет, когда поймёт, что его свердловская авантюра у меня как на ладони.

Мальцев сел обратно в кресло, забарабанил пальцами по столу – маникюр безупречный, перстень с бриллиантом. В голове уже выстраивалась комбинация.

«Серебряный диск»… Свердловск… Положенцев… Интересная комбинация. Потенциально опасная. Но и потенциально прибыльная.

Если этот свердловский Сергей действительно с криминалом… Это меняет дело. С братками надо аккуратно – они не понимают слов «интеллектуальная собственность» и «авторские права». Для них есть только «доля» и «откат». Зато они умеют решать вопросы быстро и жёстко.

А Валерка… Валерка всегда был игроком. Азартным, рисковым. В восемьдесят седьмом чуть не сел за валютные махинации с билетами на Демиса Руссоса. Но выкрутился – всегда выкручивался. Теперь, видимо, решил, что настало его время. Что можно из Свердловска рулить московским рынком.

Наивный. В этом бизнесе нет места для лишних игроков. Либо ты поглощаешь, либо поглощают тебя. Ты или акула, или планктон. Третьего не дано.

– Есть ещё информация? – спросил Мальцев.

– Они везут несколько групп. Кроме «Наутилуса» – «Чайф», «Настя», «Урфин Джюс». Планируют большой тур по стране.

– Тур? – Мальцев хмыкнул. – С этой тоскливой музыкой? Кто пойдёт слушать, как всё плохо и безнадёжно?

Но в глубине души он понимал – пойдут. Страна устала от «всё будет хорошо», от «мы к вам заехали на час». Людям хотелось честности, пусть и горькой. Хотелось услышать то, что они сами чувствуют, но не могут выразить.

А это значит – деньги. Большие деньги.

Включил ещё раз. Голос Бутусова заполнил кабинет: «Я хочу быть с тобой, я хочу быть с тобой…»

Странная музыка. Не попса, которую он привык продавать. В ней было что-то настоящее, живое. То, чего не купишь за деньги и не создашь по заказу.

И именно поэтому она опасна. Настоящее всегда опасно в мире подделок.

А где-то далеко, в промозглом Свердловске, где заводские трубы подпирают серое небо, где снег лежит по полгода, превращаясь в чёрную кашу, где люди живут от получки до получки, мечтая вырваться куда угодно – в этом городе сидел человек по имени Сергей.

Сидел в полутёмном офисе на территории киностудии – помещение досталось почти даром, за откат нужным людям. Вокруг – советская рухлядь вперемешку с новеньким импортом. На стене – плакат «Наутилуса», криво приколоченный кнопками.

Он тоже думал о Москве. О блестящей, сытой, самодовольной Москве, которая высасывает соки из всей страны. О московских продюсерах в итальянских костюмах, которые решают, что слушать народу.

В его жилах текла не кровь – расплавленный свинец уральских заводов, злость загнанных в угол, отчаяние тех, кому нечего терять. У него не было итальянских костюмов и офисов с золотыми дисками. У него были только связи с людьми, для которых слово – закон, а закон – понятие относительное. Люди, которые помнили зону и умели решать вопросы так, как не снилось московским мажорам.

И ещё у него была музыка. Не попса, которую штампуют на продажу. Честная музыка настоящих пацанов, которые поют о том, о чём думает вся страна за пределами Садового кольца. О безнадёге и надежде, о любви и смерти, о том, что жизнь – боль, но эта боль и есть жизнь.

Москва ещё не знала, что к ней идёт. Не итальянский костюм с золотой цепью, а свердловская стужа с привкусом металла. Не продюсер, а солдат невидимой войны за души и кошельки.

Игра началась. И в этой игре не будет правил – только победитель и проигравший.

Сергей налил водки в гранёный стакан – трофей из студийного буфета. Выпил, не закусывая. Водка была тёплая, паршивая, но своя, уральская.

В Москве, наверное, пьют виски и коньяк. Ничего. Скоро они узнают вкус свердловской водки. И свердловской музыки. И свердловского характера – упрямого, как уральский камень.

За окном шёл снег. Первый в этом сезоне, превращающийся в грязную кашу на асфальте. Но Сергею он казался красивым. Потому что это были осадки перемен.

Эпохи, когда музыка перестанет быть товаром. Когда она снова станет тем, чем должна быть – криком души.

Даже если за этот крик придётся заплатить. Чем угодно. Хоть кровью.

Кафе «Артистическое»

или О вреде ностальгии для кошелька

Москва, кафе «Артистическое» при Доме актёра на Арбате. Июнь 1988 года, четверг, девять вечера. Самое сердце культурной столицы билось здесь неровным ритмом – между запоями и озарениями, между гениальностью и графоманией, между надеждой на перемены и страхом перед ними.

Дым стоял такой густой, что можно было резать ножом и продавать ломтями – по три рубля за килограмм, как докторскую колбасу. Смесь «Явы», «Космоса», болгарских «Стюардесс» и французских «Житан» – последние контрабандой через дипломатов, по пятьдесят рублей пачка, месячная стипендия студента. В этом дыму, как в первобытном тумане, плавали обрывки разговоров – о Тарковском, которого наконец-то начали показывать, о перестройке, которая то ли спасёт, то ли похоронит страну, о судьбе русского театра, который умирал уже лет двести, но никак не мог окончательно помереть.

За столиками – вся московская богема. Актёры из Таганки, уставшие бунтовать против системы, которая вдруг сама начала разваливаться. Режиссёры из МХАТа, уставшие от традиций, но не знающие, чем их заменить. Сценаристы с Мосфильма, которые писали про светлое будущее, а думали о тёмном настоящем. Музыканты из филармонии, которые днём играли Чайковского, а ночью – запрещённый джаз. Поэты-шестидесятники, так и не понявшие, что шестидесятые давно кончились. Художники-концептуалисты, превращающие советскую реальность в постмодернистский фарс. Все те, кто называл себя творческой интеллигенцией и свято верил, что спасёт Россию искусством – как сто лет назад верили народники, что спасут её хождением в народ.

Валерий Положенцев сидел в своём углу – привычном месте, которое он занял ещё в восемьдесят седьмом, когда впервые привёл сюда итальянских импресарио. Спиной к стене, лицом к залу – старая привычка из комсомольских времён: видеть, кто входит, контролировать пространство, быть готовым к неожиданностям. Перед ним – чашка кофе, который здесь гордо называли «эспрессо», хотя был это обычный растворимый «Нескафе» из валютного магазина, заваренный покрепче и поданный в маленькой чашечке для солидности. Пятнадцать рублей за напёрсток горькой бурды – но платили не за кофе, а за право сидеть в «Артистическом», за причастность к богеме, за иллюзию европейской жизни.

Рядом – «Московский комсомолец», газета для тех, кто хотел знать чуть больше, чем позволяло телевидение, но не настолько больше, чтобы это стало опасным. Читал статью о кооперативах – новое слово, которое произносили с придыханием, как заклинание. Кооперативы должны были спасти экономику – как до этого её должны были спасти ускорение, гласность, борьба с пьянством, повышение качества, укрепление дисциплины и прочие панацеи, которые партия выдумывала с регулярностью раз в два года.

Но Валерий читал между строк. Кооперативы – это легальный бизнес. Возможность делать деньги, не прячась. Его «Серебряный диск» был как раз таким кооперативом – пока ещё полулегальным, балансирующим между законом и понятиями. Но времена менялись. То, что вчера было криминалом, сегодня становилось предпринимательством.

– Читаешь про светлое капиталистическое будущее? – голос прозвучал над ухом, фальшиво-дружелюбный, как улыбка продавщицы в валютном магазине.

Валерий поднял глаза, хотя знал, кого увидит. Чувствовал его приближение – как волк чувствует другого волка. По запаху дорогого одеколона, по уверенной походке хозяина жизни, по тому, как расступались люди.

Володя Мальцев стоял над ним – весь из себя успешный, сытый, самодовольный. Костюм от Кардена – не подделка, а настоящий, из запасников ЦУМа, за пятьсот рублей. Золотые часы «Ролекс» – может, и подделка, но хорошая. В руке – бокал коньяка, армянского, судя по характерному янтарному отливу.

– Володя? – Валерий изобразил удивление, хотя ждал этой встречи. Знал, что Мальцев придёт – не мог не прийти. В «Артистическом» случайных встреч не бывает. Это место для сделок, переговоров, разводов. Под видом богемной тусовки – биржа амбиций и связей. – Какими судьбами? Ты же не любил эту публику. Говорил – сборище бездельников и фрондёров.

– Да вот, ностальгия накатила, – Мальцев изобразил ту отработанную гримасу радушия, которую оттачивают на комсомольских собраниях – когда надо изобразить искренность при полном её отсутствии. – Решил посмотреть, как богема живёт. Всё-таки наш электорат, так сказать. Потребители культурного продукта. Можно?

Он кивнул на свободный стул, но сел, не дожидаясь ответа. Привычка начальника – спрашивать разрешение и тут же делать по-своему.

– Конечно, присаживайся, – Валерий кивнул на уже занятый стул. – Старые друзья всегда рады друг другу.

Мальцев сел – грузно, основательно, как человек, привыкший занимать чужое пространство. Стул жалобно скрипнул – не рассчитан на такую уверенность в себе. Раздвинул полы пиджака, демонстрируя шёлковую подкладку. Жест альфа-самца – вот я какой, смотри и завидуй.

Официантка подошла – немолодая, усталая, с крашенными в немыслимый рыжий цвет волосами. Бывшая актриса провинциального театра, приехавшая покорять Москву и застрявшая в «Артистическом» на веки вечные. Таких здесь было половина персонала – несостоявшиеся гении, обслуживающие успешных неудачников.

– Что-нибудь ещё будете заказывать? – голос с профессиональной любезностью, за которой сквозило безразличие ко всему на свете.

– Коньяк. Армянский. «Арарат», пять звёзд. Двойной. И товарищу тоже, – Мальцев кивнул на Валерия, даже не глядя на официантку. Привычка заказывать за других – тоже из комсомольского прошлого.

– Спасибо, мне кофе достаточно, – Валерий накрыл чашку ладонью.

– Брось, Валера. Не ломайся, – Мальцев ухмыльнулся. – Мы же старые друзья. Комсомольское братство и всё такое. Разве можно отказаться выпить за встречу? Это же неприлично. Даже оскорбительно, я бы сказал.

Официантка уплыла, шурша нейлоновыми чулками. Мальцев откинулся на спинку стула – тот снова скрипнул, уже отчаяннее:

– Сколько лет, сколько зим! А помнишь пленум восемьдесят третьего? – глаза Мальцева блеснули насмешливо. – Ты ещё про культурный обмен вещал. Два часа! Как Ленин на броневике, только без картавости! Про то, что надо не железный занавес укреплять, а мосты строить. Что музыка не знает границ. Что искусство объединяет народы… Красиво говорил! Я чуть не прослезился!

– Было дело, – Валерий пожал плечами. – Давно это было. Другая эпоха.

– Давно, не давно… – Мальцев философски покачал головой. – Время летит, Валера. Как водка в горло. Вот мы тогда думали – коммунизм построим. К восьмидесятому году, как дедушка Хрущёв обещал. А построили… – он обвёл рукой зал, – вот это. Не коммунизм и не капитализм. Какой-то гибрид ужа с ежом. Зато весело! Каждый день – как последний!

Принесли коньяк. «Арарат», действительно пять звёзд – бутылку показали, как в дорогом ресторане. Тридцать рублей за порцию, цена безумная. Но Мальцев платил не задумываясь – вытащил пачку четвертных, небрежно отсчитал. Чаевые – десятка. Официантка расцвела, как майская роза после дождя.

Мальцев поднял бокал, покрутил, любуясь игрой света в янтарной жидкости:

– За встречу старых друзей! За то, чтобы дружба крепла, а враги… ну, ты понимаешь.

Валерий нехотя чокнулся. Коньяк был хороший – десятилетний, с долгим послевкусием власти и денег.

– К делу, Володя, – Валерий поставил бокал. – Ты же не ностальгировать пришёл. И не коньяк со мной пить. Мы оба знаем, зачем ты здесь.

– Прямолинейный ты стал, – Мальцев вздохнул с наигранным сожалением. – Москва научила? Или Свердловск заразил? Там, говорят, все такие – режут правду-матку, как салат к обеду. Без прелюдий, без политеса. По-уральски, железно. На Урале всё железное – характер, промышленность, похмелье.

Он наклонился ближе, понизил голос до заговорщицкого шёпота:

– Слышал, ты тоже в строители подался? Музыкальный бизнес осваиваешь? «Серебряный диск»… – он посмаковал название. – Красиво звучит. Как пионерский значок. Только серебряный, не золотой. Скромно. Но со вкусом.

– Стараемся не привлекать лишнего внимания.

– Не привлекать? – Мальцев расхохотался. – Валера, ты шутишь? До меня слухи дошли – студию на киностудии отхватили! В Свердловске! Это ж надо додуматься – государственную собственность под свои нужды! При живой-то советской власти! Гениально! Нахрапом взяли то, что плохо лежит. Это я уважаю. Нахрапистость – она в нашем деле главное. Без неё только в очереди за колбасой стоять.

– Всё законно, – Валерий оставался спокойным. – Договор аренды. Кооператив при киностудии. Налоги платим. Все документы в порядке.

– Конечно, конечно! – Мальцев улыбнулся ещё шире, показывая золотую фиксу на клыке. – Все мы законопослушные граждане великой страны Советов. Пока закон на нашей стороне. А когда не на нашей – мы меняем закон. Или обходим. Или покупаем тех, кто его блюдёт. Возможностей масса!

Он отпил коньяк, покрутил бокал в руках – массивных, с золотым перстнем на мизинце. Руки душителя, подумал Валерий. Или пианиста. Иногда это одно и то же.

– Но знаешь, Валера, в нашем деле законы – это одно. А правила – совсем другое. Законы пишут в Кремле. А они – вот здесь, – он постучал по столу, – в реальной жизни. И они важнее любых законов.

– Что за правила? – Валерий прикинулся дурачком. Знал, к чему ведёт Мальцев, но хотел услышать всё.

– Правила игры, дружище. Неписаные, но обязательные. Железные, как рельсы. Сойдёшь с них – под поезд попадёшь. Например – рынок должен быть упорядоченным. Никакой анархии. Ни хаоса. Ни самодеятельности. Координация, понимаешь? Ко-ор-ди-на-ция, – он произнёс по слогам, как для умственно отсталого. – Как в симфоническом оркестре. Каждый играет свою партию, но под управлением дирижёра. Иначе получается не музыка, а какофония. Шум и гам, от которого уши вянут.

– К чему ты клонишь, Володя? Давай без метафор.

– К тому, что в системе должен быть порядок. А для порядка нужен координатор. Дирижёр оркестра. Администратор процесса. Чтобы все играли слаженно. Как швейцарские часы. А не как китайский будильник, который то спешит, то отстаёт, а потом вообще встаёт.

– И «Русская музыка» – этот дирижёр? – Валерий хмыкнул. – Скромно. Чего сразу не Бог-отец?

– Мы не претендуем на монополию, – Мальцев развёл руками. – Мы просто… организуем процесс. Структурируем хаос. Помогаем перспективным. Отсеиваем бесперспективных. Каналы сбыта, логистика, промоушн, защита…

– Защита от кого? – Валерий прищурился.

Мальцев сделал глоток, выдержал театральную паузу:

– От плохих людей, Валера. От очень плохих людей. Которые могут твой тираж арестовать – типа контрафакт. Или концерты запретить – типа нарушение общественного порядка. Или партнёра твоего уральского… – он щёлкнул пальцами, словно вспоминая, – Сергей, кажется? Мутный парень, говорят. С сомнительными связями. Так вот, его могут на перо поставить. Или под статью подвести. Всякое бывает в наше смутное время. Органы не дремлют. Да и криминал тоже. Свердловск – город суровый. Там и убрать могут. За просто так. Чтобы другим неповадно было.

– Это угроза? – Валерий напрягся.

– Это предупреждение. Дружеское. По старой памяти, – Мальцев изобразил искреннюю заботу. – Я же тебя уважаю, Валера. Ты парень умный, пробивной. Но ты играешь не в той лиге. Это не комсомольские танцы в ДК. Это большой бизнес. Здесь другие ставки. И другие правила.

За соседним столиком громко спорили о Любимове. Кто-то кричал, что он предатель, сбежавший на Запад, бросивший свой театр. Кто-то защищал – гений не может жить в клетке, искусство требует свободы. Обычный вечер в «Артистическом» – споры ни о чём с пафосом вселенского масштаба.

Мальцев продолжил, повысив голос, чтобы перекрыть шум:

– Мы никому не мешаем заниматься творчеством. Пусть поют, пляшут, стихи читают. Но бизнес – это наша территория. Рынок как коммуналка, Валера. Сегодня ты тихо пукаешь в своём углу, а завтра уже борщ на общей кухне варишь. И воняет на весь этаж. А послезавтра ты уже всю кухню оккупировал. И соседи недовольны. Очень недовольны.

– Образно выражаешься.

– Я человек простой, Валера. Говорю как есть, без экивоков. «Русская музыка» контролирует дистрибуцию. Вся сеть – наша. От Калининграда до Камчатки. Все магазины, все точки, все каналы. Мы решаем, что продавать, где продавать и по какой цене. Мы – Система. А против Системы не попрёшь.

– Монополия, значит?

– Не монополия. Упорядоченный рынок. Как в цивилизованных странах. Там тоже есть мейджоры – большие компании, которые контролируют индустрию. Sony, EMI, Warner… И есть инди – маленькие лейблы, которые работают в нишах. Под крылом мейджоров. На их условиях. Мы готовы сотрудничать. На взаимовыгодных условиях.

– Каких условиях? – Валерий знал ответ, но хотел услышать.

– Простых. Элементарных. Вы делаете продукт – записываете своих уральских самородков. Мы его продаём – у нас каналы, связи, возможности. Прибыль делим. Семьдесят на тридцать.

– В чью пользу семьдесят? – Валерий фыркнул.

– Угадай с трёх раз, – Мальцев оскалился. – Бизнес есть бизнес. У нас затраты, риски, откаты. У вас только студия в Свердловске и амбиции. Амбиции на хлеб не намажешь, а откаты платить надо.

– Это грабёж.

– Это рынок, детка, – Мальцев пародировал американский акцент. – Закон спроса и предложения. Мы предлагаем вам выжить в этом жестоком мире. А вы… вы можете либо согласиться, либо сдохнуть. Третьего не дано.