Шоу бизнес. Книга вторая

– Но реанимируешь?

– А куда денусь?

Куда я денусь, – думал Витёк, затягиваясь. – Куда нам всем деваться. Некуда. Поэтому и сидим в этом подвале, в три часа ночи, и делаем то, что умеем. Потому что больше ничего не способны. И не хотим мочь.

– Пересажу ему японскую головку от «Панасоника», – продолжил он, выпуская дым. – Из того барахла, что вчера притащили с таможни. Трансплантация органов, так сказать. Будет как новенький. Ну, почти. Если не считать, что всё остальное – китайское дерьмо.

Головка стоит двести рублей, – считал Сергей. – Дека после ремонта проработает ещё полгода. Окупится за месяц. Арифметика сходится. Витёк себя оправдывает. Павел – тоже. Даже Косой, если подумать, приносит пользу – страх перед ним заставляет работать быстрее.

Трансплантация, – думал Витёк, рассматривая плату. – Сердце от одного, почки от другого, мозги – если бы они были – от третьего. Так и живём. Франкенштейны в стране Франкенштейна. Собираем монстров из обломков империи.

Волшебство какое-то, – думал Павел, краем глаза наблюдая за Витьком. – Непонятная магия взрослых людей. Паяльник, провода, формулы. Скучно, как сопромат. А Цой – это другое. Цой – это жизнь.

* * *

Сергей посмотрел на часы – «Командирские», механика, подарок отца, который верил, что сын станет офицером. Сын стал спекулянтом. Впрочем, в этой стране разница между погонами и барышами была не так велика, как хотелось бы верить.

Четыре пятнадцать. Сорок пять минут до машины. Триста кассет. Студент-мечтатель, витающий мыслями о Цое. Инженер-затворник, погружённый в контакты. И он – который думает обо всём сразу, потому что больше некому.

Снял куртку. Закатал рукава. Взял первую кассету.

Корпус. Целлофан. Скотч. Этикетка. Коробка. Повторить двести девяносто девять раз.

Бизнес – это не когда сидишь в кресле и считаешь деньги, – думал он, заклеивая целлофан. – Это когда в три часа ночи пакуешь кассеты с Юрой Лозой, потому что работник медитирует под Цоя, а инженер разговаривает с паяльником. Дело – это когда делаешь сам то, что другие делать не хотят. Или не могут. Или не понимают зачем.

Павел работал рядом – молча, быстро. Страх перед омскими оказался сильнее любви к музыке, по крайней мере на ближайшие сорок пять минут. Руки делали своё: корпус, целлофан, скотч. А в голове крутилось: «Пожелай мне удачи в бою, пожелай мне…»

В наушниках – Цой, – думал он. – В руках – Лоза. Такова жизнь. Слушаешь одно, продаёшь другое. Веришь в одно, делаешь другое. Мечтаешь об одном, получаешь другое. Добро пожаловать во взрослую жизнь, Павел. Здесь всё не так, как обещали.

Витёк продолжал паять – мир сузился до размеров платы, до одного контакта, до капли олова. Люди вокруг были фоном, шумом, помехой. Важно было только железо. Оно верное. Оно не уходит к прапорщику. Оно подчиняется законам физики – а физика не обманывает никогда.

Комбайны не чиню больше, – думал он. – Ремонтирую кассетники. Какая разница? Принцип один. Вчера собирал урожай, сегодня – музыку. Завтра, может, займусь чем-то ещё. Пока руки держат паяльник – буду нужен. А когда перестанут – тогда и подумаю. Если будет чем.

Три человека в подвале. Три мира, которые соприкасались только здесь – в вонючем овощехранилище, среди мигающих дек и гор пиратских кассет, под низкими сводами, которые помнили царя и забыли Бога.

Один считал деньги и минуты: рубли – это свобода, а время – это рубли.

Другой мечтал о музыке и воле, ведь мелодия – это свобода, а свобода – это песня.

Третий просто делал своё дело, потому что больше ничего не умел – и не хотел уметь.

В пять утра пришёл Лёха – заспанный, злой, пахнущий бензином и похмельем. Загрузили коробки в «ГАЗель» – двенадцать коробок, триста кассет, три тысячи рублей оборота, тысяча двести чистыми. Минус накладные, минус откаты, минус зарплаты.

Машина уехала в рассвет – в Омск, в Сибирь, в бесконечную Россию, которая хотела музыки. Любой – Лозы, Цоя, «Ласкового мая» – без разницы. Лишь бы звучало. Чтобы заглушало тишину. Чтобы напоминало, что ты живой.

Павел смотрел вслед уходящей машине и думал о том, что где-то в этих коробках – его почерк на этикетках, его руки касались каждой кассеты, частичка его теперь поедет через всю страну.

Может, кто-то в Омске услышит Цоя, – думал он. – Может, для кого-то это изменит жизнь. Как изменило мою. Может, через двадцать лет кто-то вспомнит эту кассету и скажет: вот тогда всё и началось. Вот тогда я понял, что можно жить иначе.

Витёк не вышел провожать – остался в подвале, чинить следующую деку. Работа не ждёт. Техника не терпит. Мир за стенами подвала – не его мир. Его мир – здесь, среди проводов и плат, среди гудения трансформаторов и запаха канифоли.

Сергей закурил – «Мальборо», из блока, который достал через лётчиков «Аэрофлота». Настоящие, американские. Маленькая роскошь посреди большого дерьма. Затянулся, выпустил дым в серое утро.

Тысяча двести чистыми, – считал он. – Минус Витьку, Павлу, аренда подвала, откат участковому – остаётся восемьсот. Негусто. Но на следующей неделе – Челябинск. Там заказ серьёзнее. А потом… потом будет видно. Загадывать дальше чем на неделю – глупость. Сегодня ты бизнесмен, завтра – зэк. Или наоборот.

Солнце вставало над Ростовом – бледное светило над серым городом, над пепельной страной, которая ещё не знала, что через три года её не будет.

Три человека. Три правды. Один подвал.

И музыка, которая связывала их крепче любых цепей – пиратская, подпольная, запрещённая музыка свободы.

Два взгляда

или Почему два умных человека не могут договориться

Телефонный разговор, Москва, апрель 1988 года. Полночь.

Квартира Валерия Положенцева располагалась в сталинской высотке на Котельнической набережной – одном из тех зданий-монстров, что вознеслись над Москвой как памятники имперской гордыни. Семь сестёр-небоскрёбов, рождённых параноидальной мечтой вождя о величии. Четыре комнаты, потолки четыре метра, лепнина работы пленных немцев – квартира, о которой мечтало девяносто девять процентов советских граждан. Оставшийся процент уже жил в таких – партийная элита.

Валерий обставил её не по-советски. Никаких ковров на стенах – этого атавизма кочевого прошлого, герба советского среднего класса, когда юрту можно было свернуть и унести. Никаких хрустальных сервизов в серванте – мещанская гордость за обладание хрупким барахлом. Финская стенка, которую привезли через знакомых дипломатов – три тысячи марок, полторы годовых зарплаты инженера. Японская техника – проигрыватель «Technics» за астрономические деньги, магнитофон «Sony» с дистанционным управлением – о таком в СССР только шептались, как о чуде техники. Усилитель «Yamaha» – его вообще никто не видел, кроме звукорежиссёров на «Мелодии». На стенах – не ковры, а репродукции импрессионистов в багетных рамах. Моне, Ренуар, Дега – буржуазное искусство, которое в СССР печатали мизерными тиражами для избранных. Чтобы народ не развращался, а партия – могла. На столе красного дерева – шахматы из слоновой кости, подарок от одного замминистра за удачно организованный концерт Демиса Руссоса. Тот приезд грека обошёлся государству в сто тысяч долларов, но публика была счастлива – иностранная звезда, настоящая, не по телевизору.

Рядом с шахматами – бутылка армянского коньяка «Арарат», двадцатилетней выдержки. В магазине не купишь – только через знакомых, только по блату, только за безумные деньги. Валерий наливал его в хрустальный бокал медленно, почти ритуально, наслаждаясь янтарным цветом жидкости в свете настольной лампы. Лампа тоже была не простая – «Тиффани», довоенная, из квартиры репрессированного наркома. История в каждой вещи, кровь в каждом предмете роскоши.

На диване спала девушка – длинные ноги танцовщицы, шёлковое бельё цвета слоновой кости (привезённое из Парижа каким-то дипломатом и перепроданное через фарцовщиков), лицо модели из запрещённых западных журналов. Славянские скулы, но с той утончённостью, которую даёт примесь прибалтийской или еврейской крови. Звали её Лена, или Лера, или Лара – Валерий не помнил точно. Одна из тех, кто приходил после концертов, оставался на ночь и исчезал утром, не требуя ни обещаний, ни объяснений. Московские ночные бабочки – красивые, доступные, необременительные. Мечтающие о замужестве за иностранца, но довольствующиеся ночью с тем, у кого есть импортный коньяк и финская мебель.

Он подошёл к ней, укрыл пледом с олимпийским мишкой – сувенир с Олимпиады-80, которую страна до сих пор вспоминала как последний праздник уходящей эпохи. Тогда ещё казалось, что СССР вечен, как египетские пирамиды. Всё вечное в России кончается внезапно. Казалось, что можно одновременно производить ракеты и не производить колбасу. Что мир завидует нашему счастью. Девушка что-то пробормотала во сне – может, имя бывшего любовника, может, мечту о загранице. Повернулась на бок, и плед сполз, открыв точёную спину. Валерий поправил его – жест неожиданно нежный для человека, который считал нежность слабостью.

Вернулся к столу, взял кассету. На этикетке криво наклеенная бумажка: «Юрий Лоза. Новый альбом. Мастер-копия». Вставил в магнитофон, нажал «play». Комнату заполнил голос Лозы: «Плот, плот, проплывает город мой…»

Качество было чудовищным. Словно записывали в бочке, обитой ватой. Валерий сморщился, словно откусил лимон без сахара, а потом его ещё и заставили запить уксусом. Достал блокнот в кожаном переплёте – подарок от итальянских партнёров за удачную сделку с билетами на концерт Челентано. Сделал пометку своим чётким, почти каллиграфическим почерком, выработанным годами писания отчётов в министерстве:

«Верха завалены на 3 кГц. Середина глухая, как будто через подушку. Бас гудит на 100 Гц – резонанс помещения? Или дека китайская? Это не запись, это издевательство над ушами. И это должны покупать люди?»

Телефон зазвонил резко, пронзительно. Чехословацкий аппарат «Теслa» – единственный в СССР с определителем номера. Технология будущего для страны, застрявшей в прошлом. Стоил как мотоцикл, но оно того стоило – всегда знать, кто звонит. Табло показало междугородний. Свердловск. Сергей.

Валерий не спешил. Выждал три гудка – правило хорошего тона, которому его научили ещё в министерстве культуры. Нельзя показывать, что ждёшь звонка. Нельзя демонстрировать нетерпение. Пусть звонящий понервничает – может, передумает говорить глупости.

Поднял трубку:

– Да.

– Валер, не спишь? – голос Сергея звучал так чётко, словно он находился в соседней комнате, а не за две тысячи километров. Межгород работал на удивление хорошо этой ночью – видимо, линии освободились от дневной болтовни о дефиците и перестройке. Две главные темы 1988 года – чего нет и кто виноват.

– Серёжа, – Валерий откинулся в кресле, прикрыл глаза. – Который час у вас в Мордоре?

– Два ночи. Самое время для серьёзных разговоров. Когда стукачи спят, а нормальные люди ещё не проснулись. КГБ тоже люди – им тоже спать хочется.

– У тебя все разговоры серьёзные. Даже когда ты в туалет идёшь, это вопрос государственной важности. Операция «Облегчение», секретность повышенная.

Валерий слышал, как Сергей хмыкнул на том конце провода – характерный звук, когда человек улыбается с сигаретой в зубах:

– А что, неправда? В этой стране даже в посрать сходить – целая эпопея. Бумаги нет – газетами подтираются, «Правдой» и «Известиями». Вода не смывает – экономят. Двери не закрываются – петли спёрли цветметчики. Замки вообще отдельная песня – или сломаны, или заварены. Государственная проблема, между прочим. Если народ не может нормально срать, как он может нормально работать?

– Философ ты, Серёга. Анализ советской действительности через призму санузла. Диссертацию напишешь – «Роль уборных в крахе социализма». Что случилось? Опять менты наезжают?

– Не, с ментами я договорился. Дорого, сука, но договорился. Начальник РОВД – Палыч, бывший афганец. Контуженный слегка, но адекватный. Две штуки в месяц – и мы неприкасаемые. Пока не убьём кого-нибудь. А если убьём – то три штуки.

– Шутник. Давай ближе к делу, у тебя же пятаки кончаются.

– Пятаки… У меня их два кармана. Как у Чапаева патронов. Проблема не в деньгах. Проблема в ассортименте.

– Слушаю. И давай без метафор. Межгород всё-таки, деньги капают. Время – деньги, как говорят будущие капиталисты.

– Деньги, деньги… – Сергей хмыкнул. – Ты всегда о деньгах. Как еврей. Или армянин. Ладно, слушай…

А в это время в Свердловске, на главпочтамте, в кабинке для междугородних переговоров номер семь, стоял Сергей.

Кабинка напоминала вертикальный гроб для великана-дистрофика – узкая, длинная, душная, с потолком, до которого можно было достать рукой. Стены исписаны номерами телефонов проституток («Света даёт в попу – 33-45-67»), нецензурными посланиями миру («Горбачёв – козёл перестроечный») и философскими сентенциями уровня «Жизнь – дерьмо, а потом умираешь» и «Лучше водка в руке, чем журавль в небе». На полочке под аппаратом – окурки, несмотря на табличку «Не курить», написанную ещё при Брежневе и выцветшую до нечитаемости.

Сергей стоял, прижавшись спиной к двери – иначе не помещался. Под ногами хрустела шелуха от семечек – национальный мусор советского (семечки – единственный продукт без дефицита) человека. В руке – пригоршня пятаков, тёплых от долгого лежания в кармане. Автомат жрал их с аппетитом голодного бегемота. Каждые три минуты – пятак. Чавк – и проглотил. Механический вымогатель, железный рэкетир.

– Короче, – Сергей говорил быстро, экономя время и деньги. – Твои москвичи – Лоза, Кузьмин, «Весёлые ребята», эта… как её… «Машина Времени» – идут как покойнику припарки. Даже хуже – покойнику хоть больно не будет, а людям уши режет.

В трубке послышалось раздражённое сопение:

– Что значит «как покойнику припарки»? Это же проверенные имена! Бренды! Звёзды всесоюзного масштаба!

– Проверенные где? В Москве? В вашем курятнике золотом? – Сергей всыпал в автомат новую порцию монет. Они падали в железное брюхо с печальным звоном – как земля на крышку гроба. – Так у вас там своя атмосфера. Интеллигенция, богема, хрен знает кто ещё. А у нас – рабочий край. Заводы, шахты, зоны. Людям нужна другая музыка. Настоящая. Которая про жизнь, а не про плоты всякие!

– И что ты предлагаешь? Петь про заводы и шахты? «Ой вы, домны да мартены»? Или «Вези меня извозчик» покоя не даёт?

– Не передёргивай. Я предлагаю продавать то, что покупают. А покупают у нас «Наутилус», «Чайф», «Агату Кристи». Свердловский рок. Уральский. Настоящий.

– «Наутилус»? – Валерий скептически хмыкнул. – Это которые про скованных одной цепью? Депрессивная муть для самоубийц. Кто это будет покупать?

– Депрессивная муть?! – Сергей чуть не закричал, но вовремя опомнился – стены тонкие, а уборщица на почтамте стучала исправно, за это ей доплачивали. – Да они у нас как горячие пирожки! Из рук рвут! За одну кассету «Наутилуса» три Лозы дают! И ещё доплачивают!

– Преувеличиваешь.

– Ни хрена не преувеличиваю! Вчера пацаны на Шувакише дрались за последнюю кассету «Князя тишины». Менты приехали разнимать! А «Чайф» – вообще религия. Местная группа, поют про то, что людям близко. Про нашу жизнь. Не про плоты всякие абстрактные, а про то, как жить, когда жить невозможно. «Агата Кристи» – молодые, злые, тексты как бритвой по горлу. Панки, но наши, уральские. Это тебе не сладкие сопли Кузьмина про розовый вечер!

Валерий на другом конце помолчал, потом заговорил терпеливо, как с умственно отсталым ребёнком или партийным функционером (что часто одно и то же):

– Сергей, мы это уже обсуждали миллион раз. Мне нужны бренды. БРЕ-Н-ДЫ. Которые знают от Калининграда до Владивостока. Универсальный продукт для универсального советского человека.

– Этого человека больше нет! – Сергей повысил голос. – Он сдох! Вместе с Брежневым! Сейчас есть русские, татары, армяне, грузины, прибалты – и все хотят своё! Москвичи хотят одно, уральцы – другое, сибиряки – третье!

– Демагогия. Музыка – она универсальна. Как математика.

– Математика, математика… – Сергей поморщился, хотя Валерий этого видеть не мог. – Валера, ты как тот профессор, который всю жизнь изучал сферического коня в вакууме. А потом увидел настоящую лошадь и обосрался от страха. Приезжай, покажу тебе настоящую жизнь. Как люди живут за пределами Садового кольца.

– Я знаю, как люди живут.

– Знаешь? Когда ты последний раз был в общаге? В заводской столовке? В очереди за колбасой? Ты сидишь в своей башне из слоновой кости…

– Из слоновой кости у меня только шахматы.

– Вот именно! Ты играешь в шахматы, а жизнь – это не шахматная доска! Это драка в подворотне! Без правил!

Автомат требовательно запищал – деньги кончались. Сергей торопливо засыпал в щель последние пятаки – они падали со звоном обречённости.

– Ладно, слушай. У меня есть предложение. Бомба. Атомная.

– Опять сенсация? – Валерий устало вздохнул. – У тебя каждое предложение – взрыв. В прошлый раз твоя затея чуть не взорвала нам всё с этими казахами. Помнишь? Которые деньги взяли за «эксклюзивные права на Аллу Пугачёву в Средней Азии» и исчезли? Вместе с деньгами и правами?

– Это другое. Серьёзно. Реально серьёзно. Но не по телефону.

– Почему не по телефону? У тебя мания преследования?

– Мания? – Сергей понизил голос. – Я тебе что, параноик? У нас на почтамте в подвале сидят три человека в наушниках. Официально – «техническая служба». А на самом деле слушают и записывают. Особенно межгород. Особенно ночной. КГБ не дремлет, даже когда дрыхнет.

– И что такого секретного ты можешь сказать? Планируешь Кремль взорвать? Или памятник Ленину снести?

– Хуже. Планирую честный бизнес построить. Это опаснее, чем Кремль взрывать. За Кремль просто расстреляют. А за честный бизнес – сначала обберут, потом посадят, а затем расстреляют. И ещё родственников припашут.

– Драматизируешь.

– Приезжай – увидишь. Покажу что-то невероятное. Фантастическое. После этого ты либо решишь, что я гений, либо что я окончательно свихнулся. Но равнодушным не останешься.

– Интригуешь. Хорошо, подумаю о приезде. Когда?

– Чем быстрее, тем лучше. Время не ждёт. Конкуренты не спят.

– Какие конкуренты? «Русская музыка»? Так они в Свердловск не полезут. Боятся. У вас там, говорят, с самолёта сразу в тайгу можно попасть. Или на зону. Или в доменную печь.

– Не «Русская музыка». Другие. Казанские. Но это потом расскажу.

– Кстати, последняя партия Лозы – полное дерьмо. Качество – как будто через жопу записывали. Извини за выражение, но это правда. Верха завалены, низы гудят, середина вообще отсутствует как класс. Это не музыка, а пытка для ушей. Гестапо бы позавидовало.

– Знаю. Китайские деки, чего ты хотел. Японские стоят как самолёт. Причём не «кукурузник», а нормальный «Ту-154». С экипажем и стюардессами.

– А может, стоит вложиться? Один раз потратиться, зато потом качество будет.

– Имидж, репутация, лояльность клиентов – все эти модные словечки, которые ты любишь.

– Репутация у нас и так нормальная. Мы единственные, кто может обеспечить такие объёмы. Пятьдесят тысяч кассет в месяц – это тебе не хухры-мухры. Качество – вопрос десятый. Людям нужна музыка, а не аудиофильские заморочки.

– Для тебя – десятый. А для меня – первый. Потому что это искусство, а не производство сосисок. Хотя сосиски у нас тоже дерьмовые. Из туалетной бумаги и крахмала.

– Искусство не окупает инвестиции, Серёжа. Это аксиома бизнеса.

– А дерьмовая попса окупает?

– Окупает. И ещё как. Себестоимость кассеты – рубль. Продаём за десять. Девятикратная прибыль. За вычетом накладных расходов, откатов, взяток – остаётся пять целковых с кассеты. Пятьдесят тысяч штук – двести пятьдесят тысяч в месяц. Три миллиона в год. Это тебе не зарплата инженера.

– Деньги, деньги… Ты как Скрудж Макдак. Скоро начнёшь в них купаться.

Автомат издал предсмертный писк и отключился. Пятаки кончились. Связь оборвалась, как пуповина – резко и безвозвратно.

– Вот и поговорили, – Сергей повесил трубку, вышел из кабинки.

Ночной почтамт был пуст, как склеп. Только уборщица мыла пол в дальнем углу, размазывая грязь мокрой шваброй – бессмысленное занятие, как попытка отмыть совесть. Полы на почтамте не мылись со времён царя Гороха, только грязь перераспределялась равномерным слоем.

Сергей закурил, хотя курить было запрещено – об этом говорила табличка размером с простыню. Но кому какое дело в два часа ночи? Даже Бог спит в это время, уставший от молитв советских людей о колбасе и справедливости.

Он вышел на улицу. Свердловск спал тревожным сном загнанного зверя. Редкие фонари создавали островки жёлтого света в океане темноты – как последние очаги цивилизации в наступающем варварстве. Где-то вдалеке лаяла собака. Или выл человек – в это время суток, в этих кварталах трудно отличить. Звуки отчаяния универсальны.

– Валера, Валера… – пробормотал Сергей, затягиваясь едким дымом. – Ты там в своей Москве совсем от земли оторвался. Думаешь, деньги решают всё. А есть вещи поважнее денег. Честь, например. Хотя какая честь в стране, где воруют все? Достоинство. Хотя какое достоинство, когда за колбасой стоишь как скот? Музыка настоящая… Да. Музыка. Которая не продаётся и не покупается. Которая из души в душу. Без посредников в виде денег.

Он затушил окурок о стену почтамта – ещё один ожог на теле многострадального здания. Пошёл к своим «Жигулям» – «шестёрке» вишнёвого цвета, купленной за бешеные деньги у спекулянта. Тридцать тысяч рублей – пять годовых зарплат инженера. Но машина – это не роскошь в Свердловске, это выживание. Пешком тут долго не проходишь – либо замёрзнешь, либо прирежут.

Сел за руль, но не завёл мотор. Сидел, смотрел на спящие кварталы. Бетонные коробки, свинцовое небо, тяжёлые мысли. Завод-тюрьма. Серые стены, свинцовое небо, безнадёжные судьбы. Но его. Родной, как зубная боль.

Он покажет Валере настоящую бомбу. Свердловскую киностудию. Студию мирового уровня в этой дыре. Парадокс. Оксюморон. Чудо.

Место, где можно делать настоящую музыку. Не в подвале вонючем, где крысы и тараканы – полноправные участники творческого процесса. А в настоящей студии. С настоящим оборудованием. С акустикой, от которой профессионалы плачут от счастья.

Это изменит всё. Должно изменить. Обязано изменить.

Если не изменит – значит, ничего уже не изменится никогда.

А в Москве Валерий допивал коньяк, глядя в окно на ночную столицу. Кремлёвские звёзды светились красным – цвет крови, цвет революции, цвет предупреждения. Не суйся, говорили они. Здесь наша территория. Здесь наши правила. Здесь наша игра.

Но Валерий не боялся. Страх – удел слабых. А он был сильным. Или делал вид, что сильный – иногда это одно и то же.

– Провинциал, – пробормотал он, наливая ещё коньяка. – Думает, что музыка важнее денег. Что искусство важнее коммерции. Наивный романтик с замашками революционера. Но пусть покажет свою бомбу. Вдруг действительно что-то стоящее. Хотя… Зная Серёгу, это будет очередная авантюра. Как с казахами. Как с концертом в воинской части. Как с идеей продавать кассеты через сеть общественных туалетов.

Он ухмыльнулся, вспомнив последнюю идею Сергея. Человек заходит в туалет, опускает три рубля в автомат – и получает кассету с музыкой. Гениально и идиотично одновременно. Как всё в этой стране.

– Но времена меняются, – Валерий встал, подошёл к окну. – Надо успеть ухватить свой кусок, пока все не развалилось окончательно. Или пока не началась новая диктатура. История учит – после хаоса всегда приходит диктатор. После Смуты – Романовы. После революции – Сталин. После перестройки… Кто знает.

Ночные думы

или О пользе бессонницы для карьерного роста

Москва, та же ночь. Три часа пополуночи.

Валерий положил трубку медленно, словно опускал крышку гроба. Тяжёлая бакелитовая трубка легла в гнездо с мягким щелчком. Разговор оставил неприятный осадок – как от дешёвого портвейна, который пьют, когда нет выбора.

Он взял с доски шахматного ферзя – фигура была тёплой от долгого держания в руках. Слоновая кость, ручная работа индийских мастеров. Подарок от одного дипломата за помощь с организацией приёма. Ферзь – самая сильная фигура на доске. Может ходить как угодно, бить кого угодно. Почти всемогущая. Почти.

Девушка на диване зашевелилась, приоткрыла глаза – зелёные, с поволокой, красивые той пустой красотой, которую печатают на обложках.

– Опять шахматы? – голос её звучал как мелодия Астора Пьяццоллы – чувственно и немного насмешливо. – Ты как Фишер. Только тот хотя бы чемпионом был.

Она села, поправила растрепавшиеся волосы – жест отработанный, профессиональный. Модель, догадался Валерий. Или актриса из массовки. Одна из тех, кто мечтает о большой карьере, но застревает в чужих постелях.