Погоня за судьбой. Часть II. Падение

Хорошо упасть в сугроб –

Шишку не набьёшь на лоб.

У сугроба все бока

Мягки, точно облака…

Лечащий врач не одобрил бы паркур прямиком с больничной койки, но выбора особо не было. Что ж, пора! Я встала на подоконник и сделала шаг вперёд – как раз в тот момент, когда позади скрипнула дверь, и чей-то голос удивлённо вопросил:

— Ты куда это собралась?!

Через секунду, поджав ноги, я провалилась в снег по пояс, а живот прострочила резь – что-то внутри рванулось и стало отчаянно пульсировать. По телу разлилось горячее, липкое тепло, потемнело в глазах, и я застыла, силясь не завопить от боли.

— Какого хрена?! — послышался выкрик сверху. — А ну, стоять! Стой, или я буду стрелять!

Не успев толком прийти в себя, я вскочила, пересекла небольшую подъездну́ю дорожку, окаймлявшую корпус, и, что было сил разгребая перед собой сугробы, уже ломилась мимо деревьев в сторону забора. Стрелять почему-то не стали, как и кричать – наверное, пустились в погоню.

Забор приближался. Над головой, в отдалении, проносились аэромобили, а сразу отовсюду, отдаваясь эхом от окружающих построек, раздавался гул автомобильных двигателей. С одной рукой перебраться через невысокую ограду оказалось чрезвычайно непросто, но через полминуты я очутилась у тихого неширокого проезда, по ту сторону которого редкими окнами светились шестиэтажные жилые дома.

Я не имела понятия, где нахожусь, но оставаться на виду было нельзя, поэтому перебежала через дорогу и устремилась дворами куда глаза глядят, стараясь двигаться в выбранном направлении. Боль усиливалась. Под больничной рубахой краснело расползавшееся по бинтам кровавое пятно – разошлись швы…

Вдоль домов во дворах дремали присыпанные снегом автомобили, тут и там между ними возвышались редкие громоздкие глайдеры состоятельных граждан. Пустые детские площадки, будто останки огромных древних животных, возникали из темноты заснеженными скелетами и исчезали за спиной.

Возле очередного подъезда я увидела на лавочке группу ночных гуляк. Трое ребят чуть постарше меня расположились с выпивкой и закуской, и при моём появлении замолчали. В тишине, нарушаемой отдалённым лаем собак, они вперили в меня взгляды – внешний вид мой, похоже, их несколько обескуражил. Краем глаза я заметила мелькающие синие отблески полицейской мигалки на стене дома. Подошла к компании и тихо попросила:

— Спасите… Пустите в подъезд, а то они меня поймают – и тогда мне конец…

Я затравленно оглянулась – и в этот момент с той стороны двора на придомовую дорожку вкатилась полицейская машина. Один из ребят встал.

— Пойдём, — сказал он и двинулся к двери в подъезд.

Открыв её ключом, впустил меня в тёплый полумрак и я, тяжело дыша, прислонилась к стене. Отсюда было слышен гул подъехавшей машины, и грубый голос спросил:

— Пацаны! Девчонку не видали? Не пробегала мимо? На ней пиджак и больничные штаны, голова перебинтована.

Пауза. «Сдадут. Сейчас сдадут…»

— Видели, вон туда пошла. Буквально с минуту назад…

— Ладно. — В голосе прозвучало недоверие, мотор рявкнул. — А вы закругляйтесь с распитием. Вернёмся – чтоб духу вашего здесь не было!

— Уже уходим.

Через несколько секунд гул двигателя стих, а спустя ещё какое-то время дверь подъезда скрипнула, и давешний парень спросил:

— Слышь, ты как?

— Нормально, спасибо вам. Я пойду…

В тепле меня начинало морить, бинты всё сильнее пропитывались багрянцем. Я понимала – оставаться на месте было опасно, нужно было двигаться, и я, прижимая руку к животу, побрела мимо дома в сторону от больницы…

Вскоре безлюдный спальный район сменился ещё более дремучим частным сектором. В полутьме я различала коттеджи самых разнообразных форм и расцветок. Крыши были плоскими и двускатными, окна, некоторые из которых источали мягкий свет, выполнены в виде всяческих геометрических фигур – здесь были и круги, и ромбы, и треугольники; вытянутых, продолговатых и волнистых очертаний. Буйная фантазия владельцев домов отражалась на их архитектуре, и единственным общим правилом, пожалуй, были прямоугольные двери.

Сжавшись в комок, я уже ощутимо замёрзла, но холод и разглядывание окружающих домов смягчали боль. Я остановилась на мгновение, обернулась. Вдали, над тёмными крышами, из которых к небу тянулись столбики печного дыма, возвышалась троица пылающих огнями небоскрёбов, вершины которых исчезали в низких облаках. Между ними мухами сновали огоньки аэрокаров и гравилётов. Там, в городе кипела жизнь, стягиваясь с пустых и молчаливых окраин. Где-то там меня уже искали, и утром кто-то точно лишится погон за халатность…

* * *

Коттеджная застройка буквально оборвалась вместе с редкими фонарями, и я выбралась на просёлочную дорогу, меж деревьев уходящую в казавшиеся бескрайними поля. Небо было затянуто покрывалом облаков, сквозь которое едва проступала Луна, но отсветы белых сугробов позволяли ориентироваться в темноте. Я упрямо шла вперёд по колее, а в голову лезли воспоминания – ночная дорога от захваченного бандитами интерната, дикая усталость и исступление, толкающие меня вперёд…

Всё это было целую вечность назад, и всё это повторяется снова…

Во тьме я различала ряд редких деревьев, лесополосой встававших между дорогой и прилегающим к ней полем. Вскоре деревья уступили место невысокому кривому забору, за которым в отдалении виднелся одинокий фонарь, выхватывающий из темноты торец деревянного, сбитого из брёвен дома. Окрест фонаря царила тьма – лишь где-то в отдалении в высоте перемещались едва различимые огоньки глайдеров, несущихся вдоль воздушной трассы.

Давно исчезнув из виду, город остался далеко позади. Я просто шла без малейшего понятия, куда и сколько ещё мне придётся брести по холоду во тьме. Зубы сводило, живот рвало что-то живое и острое, будто торчащее сквозь свежий шов, а крупные капли крови падали – тук… тук… тук – с промокших бинтов на больничные штаны и в белый, ненасытный снег. Добравшись до занесённого снегом перекрёстка, я свернула с дороги и заковыляла в сторону одинокого, затуманенного морозом фонаря.

Я прошла ещё два десятка шагов – шальных, спотыкающихся, – когда последние силы вытекли из меня, и рухнула на снег. Он принял меня с тихим, обманчиво мягким хрустом, и неподалёку тут же залаяла собака – настойчиво, громко, как сигнал тревоги.

«Ползти… Я ещё могу ползти…» Последнее решение мозга, который уже отключался от тела. Кое-как поднявшись на четвереньки, будто раненое животное, я протащилась ещё несколько метров, оставляя за собой кровавый пунктир. Улеглась прямо на снегу, свернулась калачиком и закрыла глаза.

«Будь что будет. Я хотя бы попыталась…»

Собака заливалась где-то впереди, ей вторила другая – побольше, лающая грудным, угрожающим басом. Раздался деревянный скрип, и низкий мужской голос рявкнул, прорезая собачий дуэт:

— А ну тихо там! Рэкс, чего разбрехался?! Что там увидел?!

Приближалось тяжёлое похрустывание ботинок по снегу… Собаки затихли. Заслонив свет фонаря, прямо надо мной громыхнуло:

— Ты что ж это, родная?.. А ну, давай-ка в дом…

Сильные руки впились в меня, выдернули из снежной могилы и потащили в сторону тусклого фонарного пятна. Бородатый мужичок в камуфляжном ватнике, перекинув мою руку через своё плечо, недовольно ворчал:

— Давай же, двигай… Шевели ногами, молодёжь! Я что, на себе тебя волочь буду?

Мы кое-как взобрались по крылечным ступеням и вошли в помещение – в ударную волну тепла, пахнущего хлебом и горячей сосной, под ослепительный свет лампы. Пол поскрипывал под ногами, а я, пребывая в полусне, всё ещё висела на его плече незнакомца, как пустой манекен. Послышался взволнованный женский голос:

— Федя, кто это? С неё рекой льётся! Ох, что за напасть… Иди, укладывай её на диван, я схожу за аптечкой… Что за напасть-то среди ночи… Надо звонить в полицию.

— Не надо, Катерина, погоди пока. Полиция успеется. Сначала живую спасти надо…

Меня опустили на мягкую поверхность, в которой я тут же начала тонуть, как в тёплом болоте. Ватное тело наполнялось лёгкостью, и мне чудилось, будто я отделяюсь от него и лечу куда-то вверх… «Снова? Опять эта коварная лёгкость, предвестник конца? Может, в этот раз я всё же догоню Марка?»

Вдалеке раздавались голоса, будто из-под воды:

— Уже размотал? Вот, держи.

— Нужна твоя помощь, Катюша. Зажми вот тут… Не боись, дави! Прижимай, говорю… Беда, придётся подшивать… Только бы кишки целы… Надеюсь, внутри всё не так плохо, как снаружи. Прикрой ей рот и держи крепче, чтоб детей не разбудила. Сейчас буду вводить иглу…

Чья-то ладонь грубо зажала мне рот – пахнущая луком и мылом. И тут же – ослепительный взрыв белой молнии внутри, рассекающий от живота до самого темени. Стальная игла вошла в плоть и потащила за собой нить, сшивая разорванные края моей жизни. Я не закричала – я взвыла в ладонь незнакомки, и тьма нахлынула, как милость…

* * *

… «Лучше всего ешь тогда, когда не думаешь о закуске, и лучше всего пьёшь, когда не ждёшь другого питья: чем меньше человеку нужно, тем ближе он к богам».

Сократ знал толк в людях, и с тех древних пор они ничуть не изменились. Открыть в себе нечто, что позволило бы пренебречь славой, богатством и прочими неизменными атрибутами «успешного человека», как мелочами жизни, было доступно каждому – и одновременно уделом немногих.

Каждый ли человек встаёт перед чертой, когда на ум невольно приходит вопрос: а что заберу я с собой на тот свет? Каждый ли в итоге находит верный ответ? Не деньги ведь, славу или почёт, и даже не друзей и врагов, а только воспоминания. Именно они останутся, когда всё остальное перестанет иметь значение. Тёплая радость от пережитых ярких впечатлений, горечь упущенных возможностей и вязкая печаль в наказание за совершённые проступки – это та самая, последняя и уникальная печать, которая ляжет на мой билет, когда я перешагну через борт лодки Харона…

Я пошевелилась. Было тепло и мягко, шерстяной плед согревал, а хрустящая накрахмаленная подушка, словно облако, окутывала затылок.

— Пришла в себя? — раздался рядом прокуренный баритон. — На вот, попей…

Открыв глаза, я обнаружила стоящего надо мной вчерашнего мужичка. Приняв из его рук стакан с водой, осушила его в три глотка, а мужчина опустился в мягкое, потёртое кресло сбоку и уложил себе на колени электростатический бластер. Похлопав ладонью по прикладу, с ленцой протянул:

— Ты не смотри так, это мера предосторожности. Не каждый день ко мне захаживает беглый перебинтованный с ног до головы мех с пистолетом в кармане. Поэтому, сама понимаешь, я готов к чему угодно. И не нужно проверять мою готовность, договорились?

Я попыталась прикинуть, сколько времени прошло с момента стычки в поезде, и не смогла.

— Какой сегодня день? — выдавила я.

— Пятое января, десять утра. В иной ситуации я бы и спрашивать не стал, но… скорую вызвать?

Я рефлекторно дёрнулась, и резкая боль пробила живот.

— Чёрт, как же… Не надо скорую…

Тот коротко кивнул.

— Я так и думал, и супругу осадил. Уж больно ей хотелось тебя сдать кому-нибудь…

«Хорошее начало года – почти неделя, безвылазно проведённая в койке», — подумала я. — «То в одной, то в другой. Не пора ли озаботиться страховкой с повышенным лимитом выплат?.. И что дальше? Всё уже пошло под откос, и единственное, что меня до сих пор удивляло – почему я всё ещё жива?»

— Помни, незнакомка – ты у меня в долгу, — сказал мужчина. — Я могу рассчитывать, что с твоей стороны не будет глупостей?

— Можете, я не доставлю проблем. Мне уже как-то не до того. И… спасибо, — нехотя выдавила я из себя. — Спасибо, что не дали погибнуть. Меня зовут Лиза.

— Я – Фёдор. — Он долго глядел на меня изучающим взглядом. Казалось, читал, как книгу. Прочёл и с ленцой протянул: — С твоего позволения, мне нужно отлучиться, а ты располагайся, чувствуй себя как дома… Вот, сахар тебе сейчас не повредит.

С этими словами он протянул руку к журнальному столику и пододвинул ко мне вазу со сладостями. Поднялся, приставил бластер к подлокотнику кресла и вышел из комнаты.

«Вот так просто? Он же сказал, что не доверяет мне, и тут же бросил своё оружие и ушёл? А если я встану, возьму ствол и поджарю его вместе с семьёй?» Я пыталась сообразить, что творится в голове у этого человека, и не могла. А он, похоже, за эти минуты просканировал меня, как рентгеном, и понял, что я не представляю угрозы. Меня ищут, мне некуда податься, и поэтому его дом стал моим временным убежищем. Кто будет гадить в приюте? Уж точно не я…

А я тем временем огляделась. Я словно оказалась в сказочной избушке на курьих ножках – вокруг бревенчатые стены, над головой высокий потолок. Просторное помещение – судя по всему, гостиная – было украшено диковинками: на стенах висели вытянутые деревянные маски, от которых веяло первобытными обрядами и ароматами шаманских трав; в массивных деревянных рамах красовались необыкновенные пейзажи, а в стене напротив меня угольками потрескивал камин.

Над камином же возвышалась голова оленя с огромными ветвистыми рогами, а под головой, на каминной полке, лежал начищенный до блеска шлем астропехоты – дикий и неуместный в этой деревенской, архаичной обстановке. Идеально отполированная зеркальная поверхность поликарбонатного визора причудливо искажала выпуклое отражение комнаты.

Я села на кровати и сделала движение, попытавшись встать. Мехапротезы ног сработали идеально, но сил тела хватило впритык, закружилась голова, и пришлось ухватиться за подлокотник. Постояв немного, привыкая к вертикальному положению, я осторожно проковыляла к шлему и взглянула в отражение.

Заострённый нос, бледные впалые щёки, перемотанная свежими бинтами голова – видимый её участок был покрыт лишь короткой тёмной щетиной. Красные глаза пустой оболочки, оставшейся от человека, смотрели из бездонных глазных впадин, а из короткого рукава больничного халата нелепо свисал обрубок руки.

«Да уж, потрепала тебя судьба, подруга», — подумала я.

Снаружи, из кухни, вкусно пахну͐ло чем-то жареным, и мне вдруг очень захотелось есть. Вернувшись на диван, я присела и сгребла из вазы целую горсть пряников и конфет. Так я и сидела, жуя и давясь всухомятку, и глядела на завораживающие алые перемигивания догоравших угольков в топке камина.

Через некоторое время вернулся Фёдор, скрипнул задвижкой, бросил в огонь полено, а затем рухнул в кресло напротив. Почесал бороду с проседью, потёр неразборчивую наколку на тыльной стороне ладони, нахмурил обветренныйморщинистый лоб и сказал:

— Полежи-ка лучше. Рано тебе ещё скакать, опять швы разойдутся, и даже регенераты не помогут. Тебе-то, похоже, плевать, а мне снова тебя зашивать придётся… Ну, и рассказывай теперь, кто ты такая!

Подавшись вперёд, руки он сцепил на коленях и глухо постукивал домашними тапочками по мягкому полу.

— Это очень долгая история, — буркнула я с набитым ртом.

— А я никуда не спешу.

Шестым чувством я понимала, что ему можно доверять, но я слишком часто полагалась на чувства, поэтому рассказ мой был краток и далёк от сути вопроса. Быстрый разбег по детству. Короткий полёт в прыжке над отрочеством. Зубодробительный удар о юность – с её «рабочими командировками» по Сектору в странной компании человека, заменившего мне старшего брата, и консервной банки, настолько чуждой этому миру и одновременно неотъемлемой частью мира моего личного, что порой возникали сомнения – был ли он когда-нибудь человеком?

«И вообще – был ли он? Может, я его просто выдумала?..»

Про артефакт – причину бойни в Институте и резни в поезде – я предпочла умолчать, списав ранения на бандитскую погоню и перестрелку, как следствие очередного – на этот раз проваленного – задания. Что, впрочем, было недалеко от истины…

Фёдор молча слушал, не перебивая, а когда я закончила, откинулся в кресле и почесал затылок.

— Врать ты не умеешь совершенно, но я понимаю твою подозрительность. Узнай я всю правду вместо байки, которую ты мне тут скормила, я, наверное, мог бы не церемониться и сразу сдать тебя ментам. Но я не стану. По большому счёту, твои проступки – это не моё дело, а человек ты неплохой, нутром чую…

Я сухо, через силу усмехнулась.

— Меня часто недооценивали, за что потом приходилось расплачиваться. Вы меня знаете? Нет. Но тем не менее вы притащили меня к себе домой… в святую святых.

— А что ты мне сделаешь? — усмехнулся он одними губами. — Ты видишь перед собой домашнего деда, живущего на отшибе цивилизации, да? Но что ты знаешь обо мне? Только то, что я не оставил тебя умирать на снегу. — Он потёр щетину на шее. — Если бы ты истекла кровью, тогда уж точно мне пришлось бы звонить в полицию…

Снаружи доносился приближающийся рёв мотора.

— А вот и мои, наконец, приехали. — Фёдор встал, прошагал ко входной двери и скрылся на улице.

Через полминуты дверь распахнулась, и в дом ворвались галдящие дети – девочка и два мальчика – а за ними вошёл отец семейства с парой увесистых полиэтиленовых пакетов. Последней зашла приятная на вид женщина средних лет в пуховике и ватных штанах – очевидно, жена Фёдора, которая ассистировала ему прошлой ночью. «Или позапрошлой? Я уже совсем потерялась во времени…»

Дети принялись оживлённо раздеваться, разбрасывая по полу обувь и тёплые вещи. Мать тут же зычно навела порядок, а притихшие карапузы взялись расставлять ботинки и сапожки по своим местам, после чего скрылись в глубине дома.

Мельком взглянув в мою сторону, Екатерина – память наконец подсказала её имя – вместе с мужем прошла в кухню. Они что-то тихо обсуждали, но я смогла разобрать часть диалога.

… — И долго она у нас пробудет?

— Надо поставить на ноги. Нельзя её отпускать в таком состоянии.

— От неё тянет бедой. Нас ждут неприятности, её наверняка ищут, а если выяснится, что ты укрываешь преступницу…

— Доверься мне, Матвеевна, я знаю, что делаю…

Мне вдруг стало ужасно неловко и неуютно. Я чувствовала себя чужой и нежеланной и, вжавшись в диван, с головой укрылась покрывалом.

Через пару минут Фёдор вернулся ко мне с тарелкой супа, затем выдал целый комплект одежды и молча вышел, прикрыв за собой дверь. Где-то за стенами галдели дети и звенела посуда. После обеда Екатерина, рявкнув на детей, отправила их наверх заниматься, а сама вышла из дома, села в машину и отбыла в неизвестном направлении. Фёдор, скрипнув входной дверью, тоже покинул дом. С улицы раздавались удары и треск колющихся поленьев…

* * *

Меня никто не беспокоил. Лишь один раз пришёл Фёдор и вогнал в живот целый шприц регенератов – «умной» сыворотки, которая в разы ускоряла заживление тканей. В своё время её разработка совершила настоящий прорыв в медицине, подобно пенициллину в двадцатом веке, а препарат поселился в каждой аптечке рядом с бинтами. Всё сводилось к тому, чтобы дожить до инъекции – и чтобы рядом были живые клетки, способные взять на себя работу погибших. Впрочем, у этого чудо-средства была и обратная сторона – рост вероятности раковых заболеваний, когда рост выходит из-под контроля. Природа… Она всегда забирает своё…

Остаток дня я просидела напротив камина, периодически подкладывая поленья и заливаясь сладким чаем – силы постепенно возвращались ко мне. Вечером, когда Екатерина вернулась домой, и они с Фёдором скрылись у себя на втором этаже, я осторожно вышла из дома, чтобы оглядеться. Рядом, за углом стоял старенький внедорожник на высоких колёсах. Двор располагался на отшибе, вокруг простирались поля, и единственным признаком связи с цивилизацией была раскатанная колея просёлочной дороги, что змеилась к неровному деревянному забору и разделялась за воротами – налево уходила в лес, а вправо тянулась вдоль ограды и исчезала за холмом.

Обогнув деревянный сруб, двускатная крыша которого была покрыта солнечными панелями, я заприметила небольшой сарайчик и примыкавшую к стене дома дровницу, возле которой на станине располагался механический дровокол.

Из тьмы будки на меня тут же бросился здоровенный пёс, гремя массивной цепью, а из-за угла выскочила чёрно-белая собака поменьше и принялась облаивать и скакать вокруг, разбрасывая фонтанчики снега.

Столкнувшись со столь ожесточённой атакой, я поспешила ретироваться обратно на крыльцо.

Присев на ступени, я дышала свежим воздухом, а небольшая пятнистая собака с выразительными глазами тем временем возникла из полумрака, опасливо подошла и принялась меня обнюхивать. Я не дёргалась – было незачем, было просто всё равно, – и вскоре заметно успокоившийся пёс присел рядом, высунул язык и уставился вдаль. Я неуклюже погладила его по голове мехапротезом, ещё немного посидела, поднялась и вернулась в дом.

В гостиной уже ждал Фёдор.

— Присаживайся. — Он взглядом указал на бутыль с мутной белёсой жидкостью, стоящую на столе. — Самогонку будешь?

— Нет, спасибо, не хочется.

— Мне больше достанется, — хмыкнул он. —. А я, пожалуй, пригублю. Праздники, как никак…

Наполнив до краёв гранёный стакан, он залпом выпил, закусил краюхой хлеба и откинулся в кресле. А я внезапно ощутила какую-то оторванность от мира – будто меня аккуратно вырезали оттуда и поместили в деревянную коробку – тёплую и уютную, но глухую и непроницаемую для света.

— У вас тут есть интернет? — спросила я.

Он отвлёкся от разглядывания моей металлической руки.

— Нет. Зачем он мне? От него никакого проку, одни только проблемы.

— Но… Вы ведь добровольно выпадаете из мира, из хода событий.

И поймала себя на мысли: «С каких пор это меня беспокоит? Что я знаю об окружающем мире?»

— Да к чёрту события. Мой мир здесь. — Он обвёл взглядом гостиную и по-отечески улыбнулся. — Мой мир сейчас сопит в восемь дырочек и видит сны… Интернет, говоришь? Он вроде когда-то задумывался, как библиотека для всех. А превратился в самый шумный базар на свете, где каждый орёт о своём, и не важно, торгует он смыслами или мусором. Где главный товар – это твоё внимание, проданное тому, кто громче крикнет.

Я машинально потянулась к затылку. Привычный рефлекс – проверить, на месте ли нейроинтерфейс. Инородное тело, давным-давно ставшее частью меня, но не до конца – кое в чём я себя сознательно ограничивала с самого начала. Выработанная привычка, забитая в подкорку наставником…

Фёдор тем временем налил ещё одну стопку, одним махом опрокинул её в себя, поморщился и продолжил:

— В нашу эру информации лучше всего жить без информации… Вот выходишь ты в сеть, листаешь новостную ленту, и что ты там видишь? Кого-то убили, что-то взорвали, кто-то бесполезный сделал очередное никчёмное заявление, кто-то примерил новую шмотку на публике… Какую роль всё это играет, а главное – какую пользу несёт?

— Вовремя полученная информация помогает ориентироваться в мире, — пожала я плечами. — А иной раз может спасти жизнь.

— Информация, которая спасает жизнь… — Фёдор криво усмехнулся. — Она не в сети, Лиза. Она здесь. — Он указал пальцем на висок. — В умении разжечь костёр, чтобы не замёрзнуть. В знании, какая трава снимет жар, а какая – убьёт. В понимании, когда лучше промолчать, а когда – встать стеной. Всё остальное… — Он махнул рукой, и тень, отражённая камином, метнулась по стене огромной птицей. — Всё остальное – шелуха, которой так много, что уже не видно самого зерна. А человек, обожравшись этой шелухой, думает, что он сыт. Вот только он сам пустеет изнутри и уже не может отличить правду от красивой упаковки. Алгоритмы заменяют друзей, а яркая, крикливая симуляция становится его жизнью.

— Никто не заставляет вас жить в интернете, — сказала я. — Всё зависит от того, что вы там ищете.

— Что бы ты там ни искала, тебе всё равно в итоге подсунут то, что нужно кому угодно кроме тебя… Покупки в интернет-магазине? Лучше доехать и померить вещи самостоятельно. Общение с друзьями? Я предпочитаю встречаться с однополчанами вживую, под гитару.

— Вы воевали? — спросила я, кивнув в сторону серебристого шлема, выделявшегося над камином.

— Помотало немного по Сектору. Антитеррор, в основном – так они это всегда называют. — Он уставился куда-то в потолок, предаваясь воспоминаниям. — Осирис под Андами, операция «Грибной Дождь». Мы входили по суше уже после того, как Космофлот вбомбил молодую столицу в песок… Энцелад, высадка на территории тюремных приисков… Ну это так, избиение. Разве куча зэков – достойный противник? Но как же неудобно воевать в скафандре, да ещё почти без гравитации… На Каптейне был, помогал Комендатуре в Эрбиле и Меркау. В самый разгар, когда местные создали собственную армию…