Погоня за судьбой. Часть II. Падение

Ди

Погоня за судьбой. Часть II. Падение

Глава I. Выход

… Позади щёлкнул дверной замок, и тонкий детский голосок испуганно воскликнул:

— Тётенька, не надо!

Палец дёрнулся, гром выстрела вспорол монотонный гул, а свет – погас. Сперва в глазах, затем везде, и тьма хлынула отовсюду, заливая собою мир. В сознание, отчаянно пульсирующее в темноте, впился истошный визг, а топот многочисленных ног, приближаясь, отдавался барабанной дробью и заполнял Вселенную.

Строгий мужской бас во тьме вопросил:

— Ты что тут делаешь, девочка?!

— Я… Я была в туалете, потом услышала шум, а потом стало тихо… — Голос её дрожал и срывался. — Я вышла, и она… Она…

Почти над самым ухом волновался незнакомец:

— Быстро уберите ребёнка! Кусаинов, беги за Айгуль, живо! Паша, помоги её на спину повернуть! Ещё дышит…

— П-погодите, товарищ майор… Сейчас…

— Ты чего, артист, в ремне запутался? Бросай автомат, она тебя уже не укусит!.. Гуля, тут ещё одна, живая!

Скорый маглев летел сквозь ночь, мерно покачиваясь в воздухе. В размытом пятне узкого вагонного коридора копошились чужие, громкие тени, суетились вокруг ставшего бесполезным кома мяса. Сгустка боли.

Уверенный женский голос резко скомандовал:

— Вы двое, за носилками! Она тут долго не протянет, надо в медотсек, к аппаратуре… Марат, прижимай вот здесь, да только сильно не дави! Что застыл, мальчик?! Крови никогда не видел?

По полу, удаляясь, грохотали ботинки. Уже знакомый первый бас хрипло пробормотал:

— Что за бойню они тут устроили…

— Михаил Константинович, лучше помоги мне, надо вколоть ей коагулянт, вон как хлещет… На ней живого места нет, одно железо, — сетовала женщина. Резкий визг расходящейся в стороны молнии комбинезона. Недовольное бормотание: — Молодёжь с этими имплантами совсем с ума посходила…

Едва ощутимый укол под ключицу, словно лёгкое касание смертельно-ледяного пальца. Второй укол… Чей-то молодой запыхавшийся голос:

— Товарищ майор, её подельник убит, проводника и двоих пассажиров соседнего вагона осмотрели. Там, похоже, тоже всё. В последнем купе едет семья, они заперлись и не пострадали, сейчас опрашиваем… Наверное, надо вызвать техников, чтобы хоть что-то временное вместо двери придумали?

— Ты их сначала добудись, — раздражённо ответил бас, — а потом ещё попробуй объяснить, что требуется. Они ж ещё со вчерашнего обеда квасят!

В невидящих глазах полыхали белые вспышки, метались из стороны в сторону, так и норовя вытряхнуть меня из воспалённой груды костей и органов, окружавшей разум… Раздался лязг открывающейся двери и шелест материи.

— В сторону, в сторону! — басил голос. — Грузите её… Аккуратнее, здесь держи!

Чья-то мягкая ладонь бережно поддерживала мою голову, утопая в пропитанных кровью волосах. «Мама… Ты наконец нашла меня?» Я пыталась открыть глаза, но не могла – не осталось сил поднять веки, не осталось тела, которому эти веки принадлежали…

— И-и раз! — Сильные руки сделали рывок, бриз подхватил меня и понёс в небо, всё выше и выше.

Растрепались на ветру лохмотья бледной кожи, зазвенел колокольчиками безвольно свисавший с носилок мехапротез руки, стукнувшись о приоткрытую дверь в купе с лежащим внутри мёртвым телом. Нестройно загудел, заиграл костяной паноптикон, повинуясь порывам холодного ветра. Меня укачивало, я пари́ла в колыбели, над колыбелью, высоко над ней, в недосягаемости для неё.

— Расступись, дай пройти! — покрикивал кто-то вдалеке. — Не на что тут глазеть! С дороги!..

Раздавались испуганные охи и вздохи случайных зевак, протяжно свистел ветер, игравший моим телом, как тряпичной куклой.

… — Всё расписание к чертям пойдёт, если дверь и дыру в потолке не заделают! И куда я дену трупы, по-вашему?! — разгорячённо орал чей-то голос, будто бы за стеной. — Как вы это себе представляете?! Придёт клиент за добавкой, бармен откроет холодильник, а там… Извините, у нас тут временно тело хранится, положить было некуда, не обращайте внимания… Я что, один тут трезвый остался?!

Голос отдалился и стих, и вскоре я вновь приобрела уверенное горизонтальное положение. Кто-то поводил по животу прохладным, и встревоженный женский голос произнёс:

— Михаил, у неё порвана селезёнка и не работает печень.

— А дырка в голове – это, конечно же, сущий пустяк! — бас едва слышно дрогнул, прикрываясь горькой иронией.

— Пуля прошла по касательной, видимо, рука дрогнула. Ей очень повезло… Если вообще можно так сказать. Но нужно в больницу. Безотлагательно.

— Здравствуй, ёлка, Новый Год! Где ж я тебе больницу тут возьму, Айгуля, в этих пустошах?

— Придумай что-нибудь, ты же у нас главный. Сейчас вколю ей регенерат, но надо решать что-то, времени мало…

— Решать, решать… Минут через сорок – Челябинск, на полустанке можем сдать её местным. — Грохот кулака в дверь, хриплый басовитый рёв: — Фима, быстро свяжись с первым пассажирским Челябинска, пусть бригада её там подберёт! И Турову передай, чтоб скорость не сбавляли! Вагон не развалится, а с дыркой – хрен с ней, ответственность я беру на себя!.. Как думаешь, Гуля, продержится?

Резкое пиликанье обрушилось на стены купе, отдаваясь в перепонках.

— Не знаю, Миша, пульс пропал! Давай непрямой массаж! Не забыл ещё, как делать? Только не перестарайся, пятый труп нам здесь ни к чему! А у меня где-то тут… Есть атропин и адреналин… Так…

Тяжёлой, тяготившей мясной груды больше не было. Плоть наконец отпустила, разжав тиски, и я проваливалась в извечный и незыблемый мрак, с каждой секундой всё глубже погружаясь в мягкую негу, в ласковую перину пустоты. Боль отступила, унося с собой всё: вагон, голоса, холод металла под щекой. Осталась только нарастающая, всепоглощающая лёгкость. На душе становилось спокойно и тепло, лёгкость и безмятежность овладели мною. «Я иду, Марк…» Гулкий, словно в водной толще, удар… Удар снаружи, из другого мира. «Уже сейчас, Марк, подожди немного, милый, не уходи без меня на ту сторону…» Ещё один удар… Ещё один далёкий гром, сотрясающий берег, с которого я уже уплыла.

— Чёрт, Гуля… Руки трясутся…

— Глаза боятся, руки работают… Есть пульс! Неровный, фибрилляция. Доставай кардиоводитель, вон ту хреновину с полки!

— Эту?

— Нет, рядом, серую. Электроды сюда, выкручивай на середину и по моей команде жми кнопку… Есть контакт… Держи её крепче, Миша! Готов?!

— Не очень…

— Разряд!

Электрическая дуга прожгла плоть, проколола остановившееся сердце, и по всему телу прошла болезненная волна возобновившей движение крови…

«Отстаньте! Оставьте меня!» Я попыталась закричать, но не смогла – горло сжал спазм, выдав лишь хриплый выдох. Ещё один толчок, новая волна боли, то затухая, то нарастая, захлестнула мрак, заполнила его до краёв. Я не узнала собственный стон, раздававшийся, казалось, извне, из чёрной липкой тьмы. «Не надо! Я не хочу обратно!»

— Начались судороги, травматический шок! Миша, одеяло сюда, быстро! И ноги ей приподними, будем стабилизировать!.. Вот, а ты говорил, что пустая трата бюджета!

Тьма отступала нехотя, срываясь клочьями, оставляя место кровавой пелене, которая поднималась всё выше и выше, пока я не захлебнулась в ней…

… — Раз-два, взяли!

— Тяжёлая, зараза! А с виду и не скажешь…

… — Аккуратнее! Придерживайте снизу вдвоём… Отлично. Закатывай!

— Поехали, Гена! Врубай дискотеку и давай на стометровую, некогда нам ползать по трассам общего пользования!

Свистящий гул антигравов заполнил пространство, над самым ухом протяжно завыла сирена…

… — Показатели?

— Давление в воротной повышено.

— Жить будет?

— Да куда она денется, товарищ майор! У нас и не такие выживали!..

… — Не надо на парковку, Гена! Давай прямо на площадку, под двери, а то зачехлится наш трансформер…

— Ну, как обычно, дежурные по лавке свой пылесос поперёк бросили!

— Похеру, Геннадий, садись, блокируй, будут знать, как сразу оба места занимать…

… — Лиза, смотри, дельфин!

Я повернула голову – сбоку от нашего небольшого катера, рассекавшего бирюзовую гладь, из воды показалась глянцевая спина с шестью изящными плавниками, переливавшаяся в голубоватом свете Глизе͐. Мощное тело ударило длинным хвостом по воде, обдав нас брызгами, и тут же скрылось под поверхностью. Млекопитающее неслось со скоростью больше полусотни километров в час, обгоняя катер, которым одной рукой ловко управлял Марк. Его любимая цветастая рубашка развевалась по ветру, а я стояла, схватившись руками за лобовое стекло, и впитывала всем телом солёный циконианский бриз.

Дельфин снова выскочил из воды, описал в воздухе широкую дугу и исчез в гребне волны. Стараясь заглушить шум ветра и рёв мотора, Марк прокричал:

— Ишь ты, как прыгает! Красавец! Я бы тоже так хотел! Стать беззаботным чадом волн, ветра и солнца, взреза͐ть те волны плавником, сливаясь со стихией!

— Знаю я тебя, Марк! — отозвалась я. — Через неделю ты со скуки всплывёшь брюхом кверху!

— Рыбам неведома скука, это человеческий конструкт! Маета осознающего свою конечность разума, которому нечем занять отпущенное время! Кстати, насчёт времени… — Он взглянул на часы. — Давай ещё кружок вокруг во-он того острова, и обратно?! Я заплатил только за час! Потом придётся вернуться!

— Не хочу обратно! — Я была счастлива, мне хотелось уплыть на край света. — Я не вернусь! И плевать мне на время! Давай лучше угоним этот катер!

— Не выйдет, Лизуня! — Сквозь солнечные очки Марк с улыбкой посмотрел на меня. — Здесь слишком много воды, и далеко мы не уплывём. А когда кончится топливо, неизбежно придётся держать ответ перед Хароном!

— Вечно ты обламываешь кайф, Марик! — махнув рукой, ответила я и закрыла глаза, подставляя лицо встречному бризу…

… Неподалёку раздражённым тенором-альтино причитал мужчина:

— Родственников, как вы и сказали, нет. Её никто не ищет, а кого искать нам – неизвестно… У меня каждая койка на счету, офицер, давайте решать с ней что-то! Мне вопросы задают о превышении бюджета и занятом ИВЛ! А по Моральному Кодексу Личности я вообще не имею права удерживать здесь самоубийцу. Потому что это её воля такая – прекратить существование… Вы его вообще читали? Слышали, как в конце того года краковская больница обанкротилась, потому что спасённый суицидник решил посудиться с учреждением?

Незнакомый баритон задумчиво и отрешённо, игнорируя недовольство собеседника, пробормотал:

— По запросу к местным нет никаких данных, его передали дальше, в межпланетную полицию, но там тоже молчат. А нам нужно её допросить, и для этого она должна выжить… Слушайте, мне на этот ваш Кодекс класть с высокой колокольни, хватит мне постоянно им в рожу тыкать! Какой идиот его придумал, ума не приложу.

— Идиот или нет – его приняли на уровне Минздрава Содружества, поэтому я обязан с ним считаться…

— Моральный Кодекс, мать его… — Баритон презрительно фыркнул. — Ведь были же времена, когда спасали всех. Когда жизнь ставилась выше инфантильных желаний недозрелого эмбриона личности… Гиппократ от ваших новых законов в гробу крутится со скоростью света.

— Я за это время мог пятерых на ноги поставить, а вместо этого трачу синтетику и регенераты на самоубийцу. Которая вообще, возможно, никогда не выйдет из комы! Имейте в виду, если мне сверху «прилетит», я обязательно напишу рапорт!

— Пишите, пишите. В конце концов, вы главврач, и писать – это ваша работа. Но если отключите её от аппарата – я позабочусь о том, чтобы от вашей карьеры камня на камне не осталось…

… Я приподняла уставшие веки. Всё та же монотонная серая мгла за широким панорамным окном, тот же высокий потолок и всё те же снующие взад-вперёд тени без лиц. Одни застыли, вросли в сиденья, другие – плыли над полом по своим неведомым делам, появляясь из коридоров, исчезая в дверях, пролетая мимо и обдавая меня холодком потревоженного безвкусного, пресного и пустого воздуха.

Мой рейс снова задерживался. Опять. Задерживался в который уже раз, и я коротала время в большом зале ожидания с высоким потолком. Сколько мне ещё ждать, а главное – чего? Почему я всё ещё здесь? Почему рядом нет Марка? Неужели не дождался меня и ушёл на ту сторону?

… — Кажется, проснулась! Лиза, Лизонька, милая моя! — лепетал забытый, но до боли родной женский голос, принадлежавший серому сгустку тумана, парившему в воздухе над сиденьем рядом со мной. — Как же я волновалась, доченька!

«Мама? Почему я не вижу твоего лица?»

Тень приблизилась, прижалась ко мне, но я не почувствовала ничего. Абсолютно. Пустота. Рядом возникла ещё одна тень, молчаливая, тёмная. Это, наверное, отец. Я выдавила из себя загробный свистящий вздох:

— Мам, пап, я не чувствую тела…

— Так всегда бывает поначалу, когда ищешь то, чего больше нет, — успокаивала светлая тень. — Ты скоро привыкнешь. Главное, что мы наконец вместе! Мы наконец тебя нашли!

— Лиза, мы очень скучали по тебе. Мы очень ждали тебя, и наконец дождались. Ты готова отправиться с нами домой? — спросила тёмная тень, и, не дождавшись ответа, потянула меня вперёд, к двери, которая то открывалась, пропуская другие тени сквозь себя, то со скрипом доводчика захлопывалась вновь.

Мы выплыли в тёмный коридор, и вокруг нас бесшумно заскользили силуэты. Они обгоняли нас, исчезая впереди, проплывали прямо через мою бестелесность. Звуки замирали, становилось всё тише, и лишь едва слышно шептали многочисленные голоса там, снаружи телескопического трапа, как будто тысячи и тысячи ртов прижались к тонким алюминиевым стенкам, и каждый монотонно, едва слышно, рассказывал свою собственную историю.

Откуда-то появился Джей – большой белый сенбернар, друг моего детства – и засеменил рядом. Он понимал, что здесь происходит, знал это место наизусть, он успел изучить каждый угол, обнюхать все серые тени и запомнить мельчайшие оттенки холода, который они источали. Я была спокойна, потому что Джей был спокоен. Он не даст меня в обиду, мы сядем в наш самолёт, и я наконец полечу домой…

Наша небольшая процессия приближалась к закрытой двери в конце коридора, как вдруг та с грохотом распахнулась, впуская невыносимо яркое сияние. Тени вокруг меня замерли, Джей оскалился и угрожающе зарычал. Не было никакого самолёта – на пороге чернел размытый человеческий силуэт, пылающий в потоке света. Такой одинокий, чужой и непривычный в этом месте, что шёпот миллиона губ смолк, а вокруг повисла гробовая тишина. Силуэт отчётливо и тихо – так тихо, что заложило уши, – провозгласил дребезжащим старческим голосом:

— Вы поспешили, её время не пришло.

Вдруг впервые с тех пор, как я сюда попала, я ощутила нечто помимо пустоты. Это были злость и раздражение.

— Я домой! — Мой голос прозвучал хрипло и чуждо. — Я дошла до конца. Я заслужила этот покой! Не тебе решать, пришло моё время или нет!

— И не тебе! — прогрохотал голос, и порыв ледяного ветра ударил мне в лицо, разрывая в клочья и сдувая чужие тени вокруг меня, которые только что притворялись моими родителями; растворяя Джея, словно бледный утренний туман под лучами солнца. — Жизнь… Ты не имеешь права её выбрасывать! Ты не выполнила условий контракта. Ты сбежала, и теперь будешь держать ответ!

— Отойди, дай мне дорогу! — воскликнула я. — Я так долго этого ждала! Я столько сделала, чтобы сюда попасть!

— Это правда, ты достаточно натворила, и многого уже не исправить, — с грустью сказал голос, и силуэт его обладателя сгорбился, став вдвое меньше и на сотню лет старше. — Но ты шла по ложному следу, тебя обманули. Здесь… — он неопределённо махнул рукой, — нет ни дома, ни покоя. Здесь – лишь эхо твоих ожиданий, разыгрывающее спектакль для новоприбывших. И начатый путь далёк от завершения. Пока есть малейшая возможность, пока в тебе теплится жизнь, ты будешь идти, хочешь ты того или нет. Ты лишь начала платить по счетам! И пройдёшь эту дорогу до конца!

Дверь с грохотом захлопнулась, тёмный коридор стал сужаться, увлекая меня в бездну…

… «Прикосновение… Тебе больше не нужно это… Теперь ты станешь проводником».

Что-то – словно крюк из чистой воли, – схватило меня, выдернуло из небытия с силой, рвущей душу на части, которые уже не срастутся прежним образом. Тьма разошлась в стороны, словно треснувшая плёнка реальности, и я очутилась в смутно знакомом месте.

Стены едва освещённой комнаты тускло поблёскивали, блики лампы выхватывали небольшую картину с изображённым на ней зелёным лугом. Как со дна колодца, я смотрела на незнакомый мир чужими глазами, блуждающими от стены к стене. Вот стальная тумбочка, прикрученная к полу, на которой возвышались пара толстых фолиантов и приглушённая светодиодная лампа. Я узнала это место – одна из кают «Виатора». Мелькнуло изголовье заправленной кровати…

В отдалении раздался металлический удар, затем ещё один, что-то пронзительно зажужжало. Взгляд заметался, я увидела корабельный пол с прикроватным ковриком, стало темно. Сбоку появилась дверь и бесшумно отъехала в сторону, в комнату просеменили чьи-то ноги в аккуратных старомодных башмаках, и дребезжащий голос взволнованно затараторил:

… — Нет времени! Его зовут Владимир Агапов, профессор астрофизики, Москва. Найдите его, он вам поможет… Я отключаюсь. Поспешите! — Секунду помедлив, старик вполголоса позвал: — Томас! Томас, ты здесь?!

Где-то зубодробительно скрежетал металл, слышался лязг. Передо мной появилось хмурое морщинистое лицо с аккуратной бородкой. Профессор Мэттлок смотрел мне прямо в глаза.

— Нам грозит большая беда. Ты знаешь, что делать, Томас…

Ослепительная вспышка раскалённым клинком вонзилась в моё естество. Снова тьма – но теперь в ней была боль. Знакомая, земная, живая боль.

Единственное, что теперь не являлось иллюзией…

Глава II. Каптейн

… В каюте «Виатора» царил полумрак. Ровный гул двигателя стал уже привычным фоном, будто был частью моей жизни, но я чувствовала здесь себя гостьей. Всему виной была разлапистая пальма в массивном вазоне прямо перед прямоугольным обзорным окном. Она давно занимала эту каюту, составляя в путешествиях компанию дяде Ване, одинокому старику в механическом теле, который намедни взялся помочь мне в том, чтобы перебраться с одной планеты на другую.

Пальма возвышалась, раскинув в стороны свои острые листья, раздувшись под самой крышей каюты, словно невообразимая зелёная паутина, подсвеченная снизу ультрафиолетовой лампой. Она мерно покачивалась и поскрипывала, намереваясь наброситься на меня, незваную гостью в её каюте, сомкнуть свои листья на моём горле и душить, душить…

Краем глаза периодически поглядывая на пальму, я лежала на заправленной корабельной койке и почёсывала след от универсальной прививки ПК-18 под ключицей. Вакцинацию проходили все отбывающие на Каптейн, что я сделала вполне легально и по всем правилам. В очередной раз повторив про себя заученные номера радиочастот для связи с кораблём, которые мне продиктовал дядя Ваня, я перечитывала кем-то – наверное, Рамоном – оставленную мне в больнице Ла Кахеты книгу.

«… Знаешь, — сказал он, — в известном смысле предки всегда богаче потомков. Богаче мечтой. Предки мечтают о том, что для потомков рутина. Ах, Шейла, какая это была мечта – достигнуть звёзд! Мы всё отдавали за эту мечту. А вы летаете к звёздам, как мы к маме на летние каникулы. Бедные вы, бедные!..»

Я фыркнула. Бедные… Посмотрел бы он на меня сейчас, летящую не к маме на каникулы, а прямиком в ад, из которого когда-то сбежала.

Но звёзды… Они всегда манили людей именно потому, что были недосягаемы. Потому, что всегда были той самой первой, детской заветной мечтой, и одновременно – последней. Которая только и оставалась у взрослых уже людей, когда исчезало, рассыпалось в прах под гнётом рутины и разочарований всё остальное. Человек, лишённый всего, поднимал голову и видел их – непомерно далёкие сигнальные огни других миров, дающие надежду на перемены к лучшему. Воздев глаза к небесам, человек после очередного падения вставал и шёл дальше…

Но стоило человеку получить возможность прикоснуться к этим переменам, он разменял мечту, поставив её себе на службу, и перестал волноваться за будущее Земли. Отвязал от неё собственное будущее. Так это было, когда наконец-то синим пламенем вспыхнули самые первые Врата, открывшие людям путь к системе Луман. На целый месяц все люди истерзанной конфликтами планеты Земля позабыли о разногласиях, дотянувшись наконец до своей мечты, ощутив её близость как никогда ранее. На целый месяц ликований, веселья и объятий с незнакомыми людьми…

Человечество разбрасывало семена, и они прорастали – на Кенгено хлынул целый поток людей, мощная и организованная лавина, которая при поддержке государств обрела строгий технократический облик. Миграция была стройна, выверена и распланирована до мелочей, массовое строительство школ, больниц, заводов и инфраструктуры напоминало ставшее уже легендами советское обустройство периферийных республик, когда в первой половине двадцатого века встала задача поднять их до уровня «центра».

Созданное с нуля Министерство Колонизации организованно набирало специалистов самых разных профессий – от школьных учителей до архитекторов, от механизаторов до нейрохирургов, и на контрактной основе отправляло их покорять новый дружелюбный мир, помогать жителям Новой Земли обустраиваться и удобрять почву для развития взаимовыгодных экономических отношений со Старой Землёй…

А потом, после Лумана, настала очередь Каптейна.

Но на орбиту звезды потянулись корабли не колонистов, а беглецов. Тех, кто бежал от земных порядков, от кредитов, от судов, от самих себя. Они мечтали начать с чистого листа на пасмурной, щедрой планете. Мечтали о свободе – и свобода пришла вместе со всеми, кто бежал от заключения на Земле и Кенгено.

Вслед за романтиками хлынули контрабандисты, фанатики и те, кому на старом месте уже светила пожизненная камера. «Вольная земля» стремительно провалилась в хаос, а когда Конфедерация попыталась принести сюда свои законы – первым делом против оружия, – ей плюнули в лицо. Вооружённый до зубов обыватель не собирался поднимать руки перед вооружённым до зубов бандитом, а мир раскололся на ощетиненные оружием общины, воюющие за право быть «сильнее».

Затем прибыли наёмные полицейские отряды – но их стали отстреливать. Вмешалась армия – и началась вялая, грязная гражданская война. Итог был предсказуем: силовики засели в укреплённых «внешних» городках-крепостях, отстреливаясь от моря преступности, которое теперь официально называлось «свободным населением».

Каптейн превратился в чудовищный социальный эксперимент: что будет, если дать людям свободу без рамок? Ответ: рынок в худшем смысле этого слова. Оружие всем сторонам конфликта с радостью продавали корпорации. Новых поселенцев-изгоев на Каптейн тащили все транспортные компании – ведь с каждого космомигранта можно было состричь крупную сумму. Даже Космофлот этим не брезговал…

К моменту, когда первые модули садились на Джангалу, на Каптейне уже существовало три десятка «зелёных зон» – островков порядка посреди океана вооружённого беспредела. Это был даже не фронтир. Планета стала свалкой человеческих надежд, удобренной деньгами и свинцом, и этот урок был усвоен: на Джангалу с самого начала пришли шерифы.

Ошибку со «свободой» решено было более не повторять…

Я захлопнула книгу. Уж кто-кто, а я знала, что ждёт меня внизу. Не мечта, не каникулы, а зубастый голодный зверь, от которого я когда-то сбежала, а сейчас возвращаюсь в его пасть. Добровольно.

* * *

Гермостворка окна выбралась из паза и с жужжанием лениво поползла вниз. «Виатор» задрожал, затрясся. Сначала едва слышно, потом всё отчётливей затрещал сгоравший снаружи воздух – объятый огненным куполом, корабль входил в атмосферу. Я бросила последний взгляд на пальму, вскочила с койки и выбралась в коридор. Дядя Ваня привычно располагался в самом центре рубки управления, следя за всеми приборами и индикаторами одновременно.

Под обтекателем возлежала она – планета Каптейн-4, сине-зелёный шар, знакомый до тошноты. Справа озёра самых разных форм отражали, выбрасывали обратно в космос солнечные лучи, а слева полмира было застлано серым покрывалом плотной облачной завесы, сквозь которую, как быстрые водомерки, пробегали фиолетовые вспышки молний.