Пятнадцатый отряд

Тут самая умиротворяющая обстановка, никакой тебе суеты или создания проблем на ровном месте. Нету этой гонки с покорением магии, ожесточённого улучшения своих способностей для экзаменов. Здесь это неспешное саморазвитие и плавное, гармоничное оттачивание навыков до совершенства. Опять же, здесь капитан, который готов тебя выслушать, который не вымещает на тебе злобу, который даёт личную свободу и не заваливает тонной поручений. Дружелюбные и добрые товарищи, которые не будут насмехаться у тебя за спиной. Я об этом не раз писала своим родителям, попутно отправляя им почти всё своё офицерское жалование. Они живут и работают на небольшой ферме, и им деньги нужнее, чем мне. В этом отряде я могу заботиться о них, быть собой и чувствовать себя прекрасно. А ещё здесь есть Джинно. На этот раз я улыбаюсь смущённо и прикусываю нижнюю губу, чтобы не дать улыбке расползтись на пол-лица. Щёки трогает лёгкий румянец. Да, мне он нравится, как и предположил Этел, только я не хочу, чтобы об этом знали и тем более говорили. Это моё личное дело, и я не готова с кем-либо его обсуждать. Даже мысль о признании заставляет внутренне сжиматься и неслабо так пугает, я просто не представляю, как вести себя в таком случае. Наверное, я слишком застенчива и нерешительна, чтобы хоть как-то обозначить свои чувства. Но меня устраивает и просто быть рядом с ним, видеть его каждый день, помогать ему чем могу. Мне этого хватит, если ему будет хорошо. Только вот ему последние дни плохо. Хмурюсь, зря я подумала об этом с самого утра. Рукой беру механическую шкатулку с резными деревянными стенками, из которой льётся тихая, тонкая музыка.

Её мне подарили родители в прошлом году, и она немного не такая, как обычная музыкальная. Её можно закрутить на несколько часов, от одного до десяти, а по их истечению, когда крутящиеся металлические шестерни внутри закончат подбираться к валику с калками, начнёт играть мелодия. Такой вот необычный будильник. Просыпаться под него одно удовольствие. Пальцами поворачиваю встроенный ключ, останавливая механизм, и приятные звуки прекращаются, оставляя меня наедине с тревожными и непростыми мыслями. Перемена в Джинно заметна, наверное, всем, кроме новеньких учеников. Он стал более нервным, вспыльчивым и совсем уж молчаливым. Длится это уже дней шесть примерно. И пока всё только ухудшается, разрушил ветром сарай, бросил в Этеля камень. А я могу только наблюдать, как ему становится отчего-то хуже, и ничем не могу ему помочь. От этого на душе делается очень тоскливо и грустно. На мои вчерашние попытки успокоить его, поговорить с ним, он лишь отмалчивался, а потом и вовсе сказал, что всё в порядке и чтобы я не раздражала его. Этим он чётко дал понять, что я перешагнула грань, которую он обозначил вокруг себя. Не могу сказать, что мне в этот момент не было обидно. Было, ведь я искренне хочу, чтобы с ним всё было хорошо, чтобы не мучили эти неизвестные мне кошмары. Почему он так меня отталкивает? Не подпускает ближе? Мне не нужно говорить дважды, вчера я с ним больше не заговаривала, как, впрочем, и Бити, и Малоун. Да и, если честно, не было такой возможности, Джинно большую часть вечера провёл в горе с Сельвигг.

Сельвигг. Он только её подпускает к себе, и кажется, что только с ней он готов нормально общаться. Насколько я могу судить, она не показывает, во всяком случае внешне, к нему особой симпатии. Я не знаю, почему так, не знаю, что происходит между ними. Думаю, во мне говорит дурацкая ревность. Это чувство может мешать трезво оценивать ситуацию, взглянуть на неё со стороны. Но всё же горько и обидно на душе, когда ты стараешься подойти к человеку ближе и тебя отталкивают, а второго человека, который ничего такого не делает, принимают с распростёртыми объятиями. Выглядит несправедливым. Как-то раз Орголиссо сказала мне, что у Джинно очень сложный характер. Не знаю, почему она сказала это мне. Может, хотела предупредить, может, хотела проинформировать, может, хотела намекнуть на бесполезность моих стараний. Работающих версий нет. Но пока я довольствуюсь смирением, терпением и просто нахождением рядом, а это не так уж и плохо. Хотя так было не всегда: когда я только попала сюда, Джинно проявлял чуткость и заботу по отношению ко мне. До того момента, когда я окончательно встала на ноги. Я знаю, что внутри он не такой, каким кажется снаружи, что он славный малый, пусть и заносчив. А может, я только попусту себя обманываю? Впрочем, пока мне тут хорошо находиться, не вижу в этом ничего такого. Я всегда могу перевестись, сдать экзамены, проводящиеся весной, и пойти дальше. Учиться преодолевать это чувство, если оно не взаимное. Думаю, все рано или поздно сталкиваются с этим или чем-то похожим.

Придя к внутреннему балансу, я откладываю музыкальную шкатулку обратно на рабочий стол. Он стоит почти впритык к кровати, на нём стопка книг, письменные принадлежности, чистые листы и папка с моими рисунками. При желании за столом можно работать и сидя на кровати, что не соответствует армейской дисциплине. Но так как мы живём тут почти что на постоянной основе, за исключением отпусков и заданий, то капитан разрешила обставлять свои комнаты как душе угодно. Мне это позволило расставить всё убранство комнаты почти как дома, в моей небольшой комнатушке. Кровать в углу, стол, идущий буквой «г», рядом, два стула, сколоченных Малоуном, а чуть в стороне вещевой комод из тёмного дерева. От этого по-особому радостно: находясь в именно здесь, я чувствую связь со своими родителями и домом. Хотя едва ли эта комната напоминает мне ту, в которой я провела всё своё детство. Та была совсем маленькой каморкой, и думаю, когда-то ею она действительно и была. У меня небогатая семья, жили мы в небольшом доме и позволить полноценную комнату для ребёнка не было возможности. Но мама и папа давали мне всё, что могли, и самое главное — свою любовь и заботу.

Оглядываю своё жилое помещение, которое щедро выделяет Орголиссо своим офицерам, и в который раз удивляюсь. Большая комната, высеченная каким-то мастером в грубом сером камне, но совсем нет ощущения пещеры. Сводчатый потолок уходит вверх метров на пять, на полу по центру небольшое круглое возвышение, выглядящее как небольшой столик, стены обточены до ровных, гладких граней, а на одной из них целых три окна, напоминающие формой бойницы. Как будто мы в какой-то крепости. Сквозь них в комнату проникает приглушённый солнечный свет: скорее всего, утро либо облачное, либо туманное. Чем скорее я встану, тем скорее смогу это выяснить. Встаю с нагретой кровати на ворсистый ковёр, купленный мною на задании в одном из южных городов год назад, и снова потягиваюсь всем телом. Пока медленно одеваюсь, думаю о том, какие сюрпризы принесёт новый день. Хах, вчера Этел преподнёс мне один. Его вопрос: почему идём не к озеру? И мой заранее заготовленный на этот случай ответ, который не слишком-то и вразумителен на мой взгляд: вода в реке живее. Дело не в воде, а в том, что Сельвигг строго-настрого запретила любым ученикам говорить правду. Вообще и не многие спрашивают про озеро: большая часть учеников, если не уходит в первый месяц, попросту не замечает всех этих странностей. Этел же пытается разузнать правду уже на вторую неделю. Любопытно, он вчера хотел мне помочь или напросился, чтобы вызнать побольше? Он вроде неплохой и интересный парень, приехал сюда раньше всех с явным желанием обучаться, а теперь ещё и раньше всех заметил неладное. Надеюсь, что у него всё получится, потому что это можно назвать частью тренировок. Такая проверка на смекалку. Талант и сила могут ничего не значить без ума. Я догадалась спустя три месяца нахождения здесь, а за последующие три года таких же умных было всего два. Что ж, посмотрим, как будет в этом году, с этой мыслью, полной какого-то задора, я выхожу из своей просторной, полупустой комнаты в тихий коридор.

Неизвестный мастер постарался и здесь: серый камень обтёсан, полы выровнены, в стенах есть небольшие выступы для свечей. Всего в горе два яруса и очень много комнат, которые просто закрыты. Офицерские комнаты расположены на втором этаже, поэтому когда я прохожу круговой туннель, то вижу из окон с высоты тридцати метров сам лагерь: костёр, домики, забор. А утро и в самом деле выдалось туманным и сонным, никого из учеников ещё не видно, что неудивительно: тренировки здесь не самые щадящие. Орголиссо не заинтересована в воспитании курсантов и не собирается делать программу более доступной. Она в самом деле не похожа на остальных капитанов. Особенно это заметно в аттестационных экзаменах, проводимых старейшинами весной. Они и для второкурсников, и для офицеров, и для капитанов. В отличие от прочих Сельвигг не стремится продемонстрировать лучший результат, не требует от нас победы в поединках. Она равнодушно реагирует на проигрыши и ворчит больше обычного, что предпочла бы выполнить несколько трудных заданий подряд, чем торчать там всё это время. Напряжённые две недели, которые оканчиваются ярким, пышным праздником в ночь с тридцатого апреля на первое мая — Намодейми. На нём, если повезёт, можно узнать, какой человек предназначен тебе судьбой. Мне пока не довелось. Впрочем, как и Джинно, что внушает робкую надежду на взаимность. Когда-нибудь. Ну, а пока всё не так плохо. Не спеша иду по коридору, чтобы добраться до крутой лестницы на первый этаж. Там расположен круглый холл по центру горы, но он почти что пустой, за исключением каменных ниш, где можно сесть.

В плане общих посиделок большая комната в бараке гораздо удобнее и уютнее. Когда у офицеров что-то вроде каникул, мы устраиваем такие расслабляющие вечера, например Бити играет для нас на гитаре или Малоун показывает, как правильно украшать деревянные изделия резьбой. Иногда мы играем в карты, логические настольные игры, и даже мрачная Сельвигг к нам присоединяется время от времени. Но с приходом осени капитан возобновит наши теоретические и практические занятия, свободного времени поубавится. Я уже прошла добрую часть пути до лестницы, как вдруг до ушей долетает непонятный звук. Чей-то сдавленный стон. Необычно для утренней, звенящей тишины. Я останавливаюсь, чтобы получше прислушаться и определить примерное направление, и иду в ту сторону. Вскоре свожу брови от озадаченности и тревоги, потому что звуки, напоминающее то ли рычание, то ли плач, привели меня к комнате Джинно. Ему опять снится кошмар? И что мне лучше сделать в такой ситуации? Можно его не трогать, так как ему не нравится вторжение в личное пространство. Можно его разбудить и попытаться разговорить, успокоить. Вдруг, если он поделится своими переживаниями, ему самому станет легче. И пока я стою перед дверью, колеблясь, та сама еле-еле приоткрывается, будто приглашая зайти внутрь. Ну, попытка не пытка, захожу.

В его комнате всё по-армейскому строго и, как всегда, чисто. Стол стоит перед окном, выходящим на зелёный лес, и этот вид навевает мысли о прекрасных далях. На столешнице порядок, всё стоит на своих местах: от закрытой чернильницы до жестяной коробочки с металлическими перьями для ручки. На кровати, расположенной спинкой к каменной стене, ворочается Джинно, обнажённый до пояса, поскольку одет в пижамные штаны. Он явно пребывает по ту сторону сознания, нервно комкает пальцами спутанное одеяло, плотно стискивает зубы, выгибается, хрипло стонет и что-то неразборчиво говорит, пытаясь отползти куда-то; на лбу выступила испарина. Нет уж, это совсем не дело. Нужно его разбудить, это будет лучшее решение. Тихонько подхожу к нему, потряхиваю его за плечо правой рукой.

— Джинно, проснись, — стараюсь, чтобы голос звучал твёрдо и спокойно, — Джинно.

Глаза под сомкнутыми веками беспорядочно двигаются, он морщится и пытается что-то ухватить рукой на матрасе. Внезапно дыхание учащается, и он на вдохе открывает глаза и резко садится. По расширенным зрачкам я понимаю, что он ещё во сне и не отличает его от реальности. Поэтому не слишком удивляюсь, когда через долю секунды парень больно хватает меня за запястье правой рукой, а левой мгновенно достаёт нож из-под подушки и почти что приставляет мне его к горлу. Послушно замираю, так как любое неосторожное движение может плохо закончиться. Спустя ещё пару секунд светло-карие глаза проясняются, но добрее от этого не становятся. Он пристально смотрит на меня, выравнивая дыхание.

— Тэсс? — голос звучит сипло и неуверенно. — Что ты здесь делаешь?

Джинно облизнул пересохшие губы и медленно убрал нож обратно под подушку. Не знала, что он спит так, с оружием наготове. Что же так его мучает?

— Ты стонал во сне, что-то говорил, — немного отстраняюсь, давая ему больше пространства, — я проходила мимо, подумала, что лучше будет разбудить тебя. Снова дурной сон?

Парень ничего не отвечает, молча потирает рукой лоб и глаза, ерошит намокшие от пота русые волосы, затем водит затёкшими плечами. Вижу, как под светлой кожей перекатываются мышцы. Он, конечно, не такой сильный как Малоун, но всё же достаточно натренированный боец. Мне хочется прикоснуться к нему, дать знать, что я рядом и хочу помочь.

Только я знаю, что на этот жест он лишь сильнее разозлится. А у меня нет желания делать его утро ещё хуже, чем оно по итогу намечается. Пока он потряхивает головой, сидя на кровати, я, не дождавшись ответа, решаюсь предложить хоть что-то.

— Принести тебе воды?

— Нет, — достаточно резко обрубает он, — всё нормально, иди отсюда.

— Уверен? — переминаюсь с ноги на ногу, буквально кожей ощущая идущее от него отчуждение.

— Да, уходи, — он бросает взгляд на меня, и я вижу в его глазах какой-то странный блеск.

Но не успеваю его толком рассмотреть и понять. Парень уже закрыл веки, показывая, что он всё уже сказал. Наверное, мне правда лучше сейчас оставить его. Разворачиваюсь и, удерживая себя от того, чтобы оглянуться, выхожу за дверь, плотно притворив её за собой. Пройдя пару шагов вдоль высеченного коридора, прислоняюсь к стене и прикрываю лицо руками. Он снова меня оттолкнул, даже мою осторожную попытку хоть как-то помочь он отверг, что уж говорить о более серьёзном разговоре. От этого тяжело и так промозгло на душе, словно внутрь поместили кусок льда. Он мешает вдохнуть полной грудью и лишь усиливает тоску. Не успеваю я переварить случившееся, как до меня доносятся чьи-то приглушённые и явно неспешные шаги. Отрываю руки от лица, не хочу, чтобы кто-то меня застал в таком расстроенном виде, и почему-то совсем не удивляюсь увиденному.

Впереди вижу Сельвигг, медленно поворачивающую из-за скруглённого угла. Тёмные волосы распущены и растрёпаны, как если бы она только встала, на ней наспех запахнутый серый халат, полы которого она придерживает скрещенными на груди руками. Выглядит так, как будто девушка накинула его на голое тело. По холодному полу идёт она босиком. Тёмно-синие глаза смотрят на меня со скучающим вопросом, и я спешу дать ей объяснение, зная, что она-то сможет помочь дорогому мне человеку лучше меня.

— Джинно приснился плохой сон, я его разбудила, но… — покачиваю головой, не зная, как закончить фразу.

— Ясно, спасибо, Тэсс, — говорит капитан и спокойно, не торопясь, идёт мимо меня.

Вот она доходит до нужной двери, открывает её безо всякого стука, прекрасно зная, что её обитатель уже не спит.

— Что, Джинно? Молодая кровь даёт о себе знать? — долетают до меня её слова, затем дверь тихо хлопает, отсекая меня от этих двоих.

Какое-то время глупо жду, что парень и прибывшую отправит восвояси, но, конечно же, этого не следует. Сельвигг остаётся там, с ним — между ними определённо есть какая-то связь. Чувствую укол безосновательной, жгучей ревности, разворачиваюсь и иду к выходу. Безосновательной, потому что никаких прав ревновать того, кто мне не принадлежит, у меня нету. Главное, что в общем итоге Джинно станет лучше. А я пока схожу в баню и помоюсь, не пропадать же вчерашнему труду.

2.6 Первые потери, Этелберт

Я мучительно просыпаюсь на своей койке со вполне определённой мыслью. Мне что-то снилось, но я не могу вспомнить, что именно. Голова тяжёлая, но это чувство почему-то носит несколько приятный характер. Я даже решил вяло подумать над этим минуты четыре. Пожалуй, это чувство полной пустоты в голове и отсутствие всех этих неприятных мыслей, что обычно не дают покоя. Отлично. Ничего не хочу. В кровати приятно, тепло и уютно, а тело ощущается таким слабым, что мысль о том, чтобы принять хотя бы сидячее положение, выглядит откровенно глупой. Сейчас меня это более чем устраивает. Ведь всё и так бесполезно, можно и не вставать. Нет ни сил, ни настроя на все эти недотренировки. Прислушиваюсь к своему телу получше, судя по всему, спал я непомерно много. Оно просто ватное, очень давно так себя не ощущал. Наверное, сказались перенапряжение последних двух недель. Как нервное, так и физическое, а письмо просто добило меня. Болезненно морщусь при воспоминании об этих ровных строчках, написанных маминой рукой. И чтобы не думать о послании, заключённом в них, я с усилием и неохотой приподнимаю веки. Небольшая комната вся залита ярким солнечным светом. Лучи высвечивают причудливо танцующие пылинки и будто бы добавляют цвета деревянной мебели и светлой обшивке стен. Да, почти наверняка использовали светлую сосну, только она даёт такой оттенок. В голове настолько пусто, что любопытство проявляется блёклой, почти что безэмоциональной тенью. Они все срубы делают сами или же нанимают мастера с ближайшей деревни? В любой другой день я бы подумал над этим или же просто спросил кого-нибудь из трёх адекватных офицеров, но сегодня значительно отличается от обычного дня. Поэтому вопрос быстро уходит из моей головы, и, чтобы не вернулись мысли о письме, чтобы не оставлять мою голову совсем уж пустой, я перевожу взгляд на окно. Яркое, голубое и безмятежное небо с плывущими облаками — такое бывает только летом. Очевидно, сейчас полдень или около того. Сколько же часов я проспал? Хмурю брови, пытаясь вспомнить: во сколько я вчера лёг?

Помню, как мы с Тэсс таскали воду, помню как ел в какой-то комнате… Стоп в комнате? Я же не мог ужинать где-то кроме двора. Тогда почему я смутно помню какую-то просторную комнату и то ли скамейки, то ли столы? Грохот посуды и чей-то тихий гомон. Точно, наверное это отголоски размытого сна. Я пытаюсь напрячь память, чтобы выцепить что-нибудь ещё, но ничего не выходит. Что ж, жаль, однако загоняться над этим я не буду, это всего лишь сон. Всё чего я сейчас хочу, так это завалиться обратно спать, и это наверняка у меня получится. Но нельзя совсем уж себя распускать, я ещё не настолько морально раздавлен. Просто нет ни желания, ни стремления чего-либо делать. Я спал больше двенадцати часов, и этого достаточно, нужно вставать. Ждут тренировки, ужин. Воспоминания об упражнениях в воздушной стихии заставляют кривиться. Сегодня у моего недоучителя будет много поводов для насмешек и поругиваний. Только вот пролетят они мимо моих ушей, это точно. Пока сажусь на кровати и медленно одеваюсь, мозг мельком напоминает о том, что я хотел прибраться и постирать вещи. Если успею, то сделаю всё это. Сейчас же около полудня, не проспал ли я часом утреннюю тренировку у озера? Да даже если меня и не смогли к ней разбудить — всё равно. Всё бесполезно, и ощущение мимолётного прогресса не имеет значения. Потому что в целом я бездарен. Попытки хоть как-то зацепиться за Делрегайт никому ничего не докажут. Как только я закончил одеваться и начал влезать в ботинки, в голову всё же аккуратно вплыл противный вопрос, делающий мне не по себе. Что я буду делать дальше? Может, самое время остановиться и трезво на всё взглянуть, по-взрослому? Как собственно и должен был сделать сразу после неудачных экзаменов в десятом отряде. С минуту жду, что вслед за вопросом появится и ответ, но в голове всё ещё пусто, а посему я встаю и выхожу из комнаты, не дожидаясь неприятных озарений. У меня сейчас нет настроения или хотя бы сил их «переваривать».

Пустой коридор, отсутствие каких-либо шумов в соседних комнатах подтверждают догадки о том, что рыбалку я пропустил. На выходе из сруба отмечаю, что впервые в жизни проспал урок, надо же. Образцовый ученик, что говорить. К своему слабому удивлению, во дворе я вижу очень немногих. Понурившуюся Астон, сидящую прямо на земле возле сруба и что-то нервно вертящую пальцами, безмятежного Реида, сидящего на крыльце моего сруба и разглядывающего небо, явно скучающую Феличе, бродящую по лагерю и рассматривающую внешний забор. На другой стороне вижу рослого Малоуна, разговаривающего с беловолосой Тэсс, одетых в одинаковые серые просторные одежды. И всё. Больше никого. Это явно не похоже на начало стихийной тренировки, скорее на перерыв после неё. Где же тогда остальные? Поколебавшись, решаю присесть рядом с Реидом и для начала узнать, что я пропустил и что происходит. Он приветствует меня, подняв правую загорелую руку и чуть повернувшись ко мне треугольным лицом. Вид у него довольный, но вместе с тем и какой-то удивлённый. О чём я сразу и спрашиваю его.

— Привет, что-то произошло, пока я спал? — мой голос звучит хрипло и неровно.

Странно, до того, как я раскрыл рот, я и не ощущал, насколько в горле всё пересохло. Что на самом-то деле неудивительно, учитывая количество сна, нужно будет попить воды после разговора.

— Удивительно, но нет, — парень покачал головой и улыбнулся, — просто не все встали к утренней тренировке, поэтому капитан сказала, что сделает нам поблажку сегодня. Сначала будут стихийные, а потом ближе к вечеру пойдём к озеру.

— Ох, — я тру сонное и как будто помятое лицо обеими ладонями, сгоняя краску, — надеюсь, когда ты говорил «не все», ты подразумевал не меня.

— Хах, — Реид рассмеялся, смотря на меня добродушными светло-зелёными глазами, — на твоё счастье — нет, ты не один такой. Видимо многих расстроили весточки из дома.

— Есть такое, а тебя что? — хмыкаю, поскольку друг пребывает в явно лучшем настроении. — Родители похвалили?

— А чёрт их знает, я даже не вскрывал письмо, — он меланхолично потёр свой выступающий подбородок.

— Тогда что ты с ним сделал? — недоумённо смотрю на него широко раскрытыми глазами.

— Ничего, закинул в тумбу и забыл про него, — он вновь довольно улыбнулся, — мне нет дела до того, что они там хотят или не хотят.

Я испытываю какое-то подобие шока, скорее всего от того, что оказывается, так реально можно делать. Не знаю, храбрец ли он или же просто дурак. Это же письмо от родителей, а не абы кого.

Парень говорил, конечно, что его не волнует его семья, но не думал, что всё обстоит именно так. Я бы так не смог, родители же не плохо со мной обращаются. Всё, что они говорят и делают, как я считаю, исходит из желания лучшего блага для меня же. Что в этом такого плохого, чтобы отгораживаться от них? Пока я со стороны своего воспитания пытаюсь осознать, как такое возможно, Реид продолжил, потягиваясь и разминая затёкшую спину и шею.

— И глядя на всех вас, я могу сказать, что принял правильное решение.

Что ж, тут я не могу с ним спорить: выглядит он гораздо лучше меня или, например, Астон, которая уже задумчиво перебирает распущенные каштановые волосы, спутывая их ещё больше. Особых сомнений в том, что её расстроило, у меня почему-то не возникает. Наверное, перевод сюда почти все родители восприняли, как перевод в отряд уборщиков или кухарок. Я могу понять своего отца, когда он служил, отрядов было всего четырнадцать. Новое формирование может у него просто не вызывать доверия, особенно на фоне всех разнообразных слухов. Отучившись тут больше недели и пробыв пару дней в томительном ожидании, я могу заключить, что часть сплетен просто искажена. Якобы бестолковость можно объяснить нестандартными подходом к обучению. Наверняка так можно объяснить и многое другое, но ближе к делам насущным.

— Значит, ты уже закончил тренировку по водной стихии? — спрашиваю, чтобы понять свой распорядок действий.

— Да, Бити явно было лень нас закидывать чем-то необычным, — он прикрыл салатовые глаза и запрокинул голову, — так что я и Феличе уже свободны. Поход на рыбалку будет сродни вечерней, необременительной прогулке.

— Ясно, не видел Джинно?

— Вроде крутился возле горы, — парень, всё так же смотря куда-то вверх, пожимает плечами.

— Спасибо, — я встаю и направляюсь к горе, чтобы там отыскать очередную порцию упрёков.

Однако настроение у меня такое, что это меня не тревожит, ровно, как и загадка озера. Сейчас вот вообще не до неё, мне хотя бы себя в порядок привести.