Дуга Большого круга. От СССР к России: взлёт, крах и надежды «рыболовной державы»

Алексей Федорович проследил, чтобы в нарты мне положили все необходимое: спальный мешок, брезентовую палатку, еды на десять дней (сухую юколу из рыбы, в основном из горбуши, и немного нерпичьего жира). Выдали мне пятьдесят тысяч рублей – это и на аванс будущим работникам, и на приобретение корма ездовым собакам (а у меня десять штук их было), на случай если мы из-за погоды задержимся. Также мне вручили печать, а начальник заставы дал пистолет и патроны к нему, но предупредил: лучше, чтоб о пистолете никто не знал, особенно местное население. Если чукчи узнают, могут по-своему истолковать наличие оружия, и моя задача усложнится. Это я и так понимал, мне не нужен был инструктаж.

Временное превращение в каюра.

Николай Якунин, 1943 г.

На самом-то деле я плохо представлял, как управлять собачьей упряжкой, и собаки меня не понимали. Но потом потихоньку наладилось. К концу дня мои собаки весело бежали за упряжкой Айэ, а поздно вечером мы остановились на ночевку в пастушеской яранге. Распрягли и привязали собак, каждую в отдельности, дали им по юколине. Хозяйка быстро сварила нам мясо оленя. Мы с мороза плотно поели и напились горячего чая. В пологе было жарко, а после выпитого чая нас разморило, и я вскоре уснул, даже не снимая кухлянки. За день без привычки так набегался, намерзся, что, проспал до самого утра.

Утром меня растолкал Айэ; позавтракав, мы поспешили запрячь собак. В этот день нам предстояло проехать, как Айэ сказал, не меньше пятидесяти километров, до большого стойбища, где можно было начать вербовку. Погода была сносная, и до этого стойбища на склоне сопки мы добрались с одной только остановкой у реки. А там, поужинав, решили сразу заняться делом.

Айэ разослал малышей по ярангам созывать взрослых мужчин и женщин на беседу. Примерно через час начали сходиться люди, но их было не так много, всего собралось не больше пятнадцати человек, не считая хозяев яранги, где мы остановились. Я рассказал о нашей работе, об условиях труда, об оплате и о том, что аванс можно получить вперед. Все это Айэ переводил, а мне оставалось ждать результат. Я попросил председателя объяснить, что идет война, людей мало, а рыба очень нужна для фронта, и если чукчи помогут с обработкой рыбы, то они тем самым помогут победить фашистов. Айэ говорил очень долго, а после него говорил хозяин стойбища. Стадо оленей принадлежало ему, а пастухи были его работниками, они не могли за себя решать, как хозяин скажет, так и будет. Вообще, было такое чувство, что они между собой разговаривают – Айэ и хозяин, – все остальные молчали. Мне даже показалось, что спят чукчи, – никак я не мог понять, закрыты у них глаза или нет. Несколько раз порывался я прервать беседу, узнать, в чем дело, но председатель велел мне подождать.

Часа через два Айэ объяснил ситуацию: оказывается, хозяин все время втолковывал ему, что пастухов у него мало, а женщины не могут ехать – они с детьми. Тогда я попросил проявить настойчивость – пусть выделяет людей. Надо сказать хозяину, что за невыполнение решения райисполкома в военное время его могут судить, конфисковать оленей, применить и другие меры, вплоть до отправки на фронт. Айэ стал переводить (я просил дословно), и хозяин сразу засуетился. К разговору подключились другие люди. Так еще долго продолжалось, и уже поздно ночью чукчи разошлись по своим ярангам, а мы с Айэ остались вдвоем (хозяева яранги спать легли). Айэ принялся мне объяснять, что народу тут и правда мало, но всё-таки хозяин пообещал найти нам шестерых человек (четырех мужчины и двух женщин), эти шестеро подпишут договоры, и мы поедем дальше по стойбищам.

Утром потенциальные работники пришли в ярангу. Но договоры они подписывать отказались, мол, пусть это за них делает хозяин. Писать чукчи не умели, им надо было палец в чернилах к бумаге приложить. Ну, что делать, я помазал чернилами большой палец правой руки хозяина, и он с важностью стал прикладывал его ко всем двенадцати экземплярам. Шесть из них я опять же передал хозяину, так как чукчи принять свой экземпляр отказались. На самом деле мне это было на руку, ведь законопослушный хозяин, таким образом, брал на себя обязательство лично отправить людей на рыбзавод в указанный в договоре срок. А в том, что он свое обещание выполнит, я был уверен: в отличие от нас, русских, чукчи всегда слово держали.

Дальше наш путь лежал по долинам больших и маленьких речушек, от стойбища к стойбищу, от табуна к табуну. Собачий корм давно уже был съеден, так что пришлось покупать собакам где мясо, где потроха от забитых оленей, а то и сушеную, кислую на вкус рыбу, называемую «капалька».

Количество договоров росло, и когда у нас набралось 55 штук, мы посчитали свою задачу выполненной и начали двигаться в сторону дома. Путь был выбран самый короткий, и уже никуда не надо было сворачивать. Погода все эти дни стояла хорошая, и мы проезжали примерно по 70–80 километров в день. И вот почти около дома нас прихватила пурга.

Начало смеркаться, подул очень сильный ветер. По определению, он был северный и дул в направлении моря. При таком ветре от берега в открытое море уносило прибрежный лед, и вероятность оказаться в воде была большая. У нас такое случалось – ни собак, ни людей потом не находили, море их забирало. Собаки наши что-то почувствовали, рванули как по команде, и вскоре мы оказались около какого-то холмика снега. Присмотревшись, обнаружили торчащие шесты, а значит, это была землянка. Вход был занесен снегом, но все-таки можно было его разглядеть. Отгребли мы его руками. Собак привязали к остолам, вбитым в снег, а одну начали толкать в прорытую нору. Сначала собака рычала, не хотела идти, но затем все же полезла, и мы за ней – сначала я, потом Айэ.

Я незаметно приготовил пистолет – а вдруг там зверь? Всякое могло быть, а в том, что землянка не пустовала, я не сомневался, это по поведению собаки было понятно. В общем, нащупал я что-то похожее на дверь, дернул за угол, и собака еще сильнее стала рычать. И тут из глубины землянки послышался глухой кашель.

– Эй, – послышалось мне.

– Мэй! – громко произнес я в ответ, догадываясь, что там чукча.

Мы протиснулись, я зажег спичку и увидел скрюченного в углу человека. Он поднялся, а когда мы свечу зажгли, Айэ его узнал – это был их артельщик; он ходил проверять лунки, но провозился, его застала пурга, и решил он в этой землянке переночевать.

Землянка стояла в сотне метров от берега моря, и мы запросто могли проскочить мимо нее. Случись такое, наша участь могла бы оказаться трагической, пурга это вам не шутка.

Одеты мы были очень тепло и решили в землянке переночевать, а утром подумать, что делать. Спать в «люксе» пришлось урывками, надо было по очереди выходить на улицу, смотреть, как там собаки.

К обеду пурга начала стихать, а точнее сказать, снегопад стал поменьше, но ветер дул с прежней скоростью. Тем не менее начали мы готовить собак в дорогу. Огляделись и с удивлением обнаружили, что мы-то почти дома! Если ехать по реке, то в десяти километрах будет устье, а тут и артель, и фактория, а еще через семь километров будет наш рыбзавод.

Захватив с собой горе-рыбака, мы отправились в путь. Собаки, хоть и голодные, бежали резво, почуяли, видно, приближение жилья и предстоящий отдых. В артели я не стал задерживаться у Айэ – он приглашал попить чаю, – без остановок двинулся дальше. Последние семь километров собаки бежали дружно, я даже побаивался, если впереди или сбоку вылезет из норки еврашка, тогда тормози не зевай, а то выбросит из нарт. Но нет, обошлось. На хорошей такой скорости собаки вынесли меня в самый центр поселка.

На второй день пригласил меня к себе начальник зимовки. Мы с ним обстоятельно обсудили результаты. Алексей Федорович остался доволен, претензий ко мне не было. Он разрешил мне отдохнуть пять дней, а потом вместе со всеми я должен был заниматься подготовкой к новой путине.

Потянулись обычные, ничем не примечательные дни и ночи. Солнце светило уже больше половины суток, приближался полярный день. В поселке стали появляться объявления: «Состоится комсомольское собрание. Явка только комсомольцев», «Состоится профсоюзное собрание. Повестка дня: информация начальника зимовки о подготовке к путине. После собрания танцы». Коммунисты тоже собирались, но как-то без шумихи. Посидят, поговорят, протокол составят, все трое распишутся и расходятся. О чем они там говорят, для всех нас было глубокой тайной. И вот меня стало разбирать любопытство: чем же занимается такая организация? Однажды я не вытерпел и завел разговор с партгрупоргом Андросенко. Он, видно, мой интерес просек и спокойно объяснил, что людей в таком возрасте, как у меня, в партию принимают только через комсомол, а раз я даже не комсомолец, то надо подумать о комсомоле. То есть нужно обратиться в комсомольскую организацию, чтобы приняли, а потом только партия. «Между прочим, – сказал он, – за тебя Сидоренко готов поручиться, второй секретарь райкома, а такой рекомендацией нужно дорожить».

Незаметно прошли зимние месяцы, весна все чаще давала о себе знать теплом. В мае начал подтаивать снег у зданий и в месте стоянки нашего флота, можно было потихоньку готовить катера, кунгасы, рыбацкие лодки. Вся эта работа возлагалась на нас и на рыбаков.

Параллельно расконсервации производства после зимы, шла подготовка к встрече сезонных рабочих. Пересматривали постельные принадлежности, ремонтировали спецодежду. Наши женщины занимались одеждой для чукчей. Было нашито множество рубашек и кальсон для мужчин и белья для женщин. Белой ткани на белье не хватило, пришлось шить из цветастого хлопчатобумажного материала.

На одном из очередных комсомольских собраний меня приняли в комсомол. Теперь я, как все комсомольцы, был в первых рядах на трудовом фронте.

Ближе к 1 мая на море между льдинами появились вернувшиеся утки, гагары и прочие пернатые. С раннего утра и до позднего вечера стоял крик и гвалт. «Ал-Алла! Ал-Алла» – это кричали аллоки (гагары), их так называли за крик «Ал-Ал-Алла».

Получено было сообщение о выходе к нам из Владивостока парохода «Моссовет» с грузом и сезонными рабочими, но время прихода было не известно. Мы усиленно готовились к спуску на воду нашего флота.

Погрузка путинных грузов на Чукотку во Владивостоке

С очередной почтой из Анадыря получил я письмо, которое на время вывело меня из спокойного состояния. Иногда мне приходилось беседовать с людьми, потерявшими близких на фронте. Я старался успокоить, найти слова, в которых нуждается человек, настигнутый горем. А тут я сам оказался в их числе. Из письма я узнал, что погиб на фронте, где-то под Москвой, мой старший брат Вася. У него остались жена с дочкой. Горе, конечно, огромное, ведь я Васю любил больше всех остальных братьев. И вот теперь его не стало. Два других моих брата, Петр и младший Тимофей, были на фронте, и всякого, конечно, можно было ждать. Война есть война, тем более такая жестокая. Переживал я потерю очень тяжело. Не спал ночами, думал, думал. Но жизнь дальше идет, и когда катера были спущены на воду, я полностью погрузился в работу. Постепенно грустные мысли отошли на второй план – работа меня спасала. Стало чуть полегче, и к тому же я думал, что помогаю своим воюющим братьям, работая здесь. Это придавало мне сил.

Путина 1943 года началась раньше обычного

Наше руководство приняло решение, не дожидаясь прихода парохода, поставить два невода. Людей на два невода хватало, и бригады были давно сформированы. Кроме того, если судно задержится или задержится ход рыбы, что раньше уже бывало, решили выставить основу еще под два невода – всё, кроме ловушек и крыльев. Таким образом, с двух неводов можно было получать рыбу без задержек, как только она подойдет, а еще с двух, оснащенных ловушками, – уже после прибытия людей. А потом планировалось поставить еще четыре невода.

Парохода еще не было – ожидался со дня на день, – когда в ловушке одного из неводов появилась рыба. Это были, как у нас говорят, гонцы, и теперь следовало ожидать основного подхода. Рыбу в небольшом количестве – 100–150 центнеров – обрабатывали на посол сразу. Привлекались на эту работу все без исключения. По договоренности с начальником погранзаставы нам выделяли для грузовых работ пять-семь бойцов ежедневно, и они всегда с радостью нам помогали. Кроме этого, начал прибывать и наш резерв – сагитированные зимой чукчи из тундры.

Лососевая путина 1943 года началась, и на разделочную пристань серебристым потоком стала поступать рыба. По технологии первая рыба должна была идти на изготовление консервов, но из-за отсутствия баночек (пароход-то еще не пришел) приходилось ее просто солить крепкосолом. Конечно, страна нуждалась в любой рыбопродукции, да и план нужно было выполнять.

Разделка рыбы

Пароход появился поздно вечером, но мы его ждали и сразу подали под борт три грузовых кунгаса. Погода стояла летняя, благоприятная, так что высадка людей шла быстро. К утру последняя партия сезонных рабочих была доставлена на берег, и тут же пошел груз. Первым сняли с палубы катер, вслед за ним – огромный ящик с радиостанцией. Радиостанцию нам прислали американского производства, СР–399, с автономным питанием. Конечно же мы получили и оборудование для консервного завода.

В связи с образованием рыбокомбината прибыла на пароходе и администрация. Директором теперь у нас был Всеволод Плютто, главным бухгалтером – Радченко, заведующим снабжением – Воробьев. На доске в столовой появлялись уже не распоряжения, как раньше, а приказы за подписью директора. Первый приказ был о режиме рабочего времени: рабочий день официально длился восемь часов, сверхурочная работа допускалась по согласованию с профсоюзом. Сверхурочные оплачивались согласно трудовому законодательству. Не изменился лишь распорядок дня работников флота. Но для нас тоже ввели новшество: так как мы работали круглые сутки, нам, кроме окладов, платили 50% за переработку. На зиму давали оплачиваемый продленный отпуск. Работникам комбината за работу в выходные, когда шла рыба, предоставляли отгулы или оплату в удвоенном размере. Но это уже не касалось нас, работников флота и рыбаков, находящихся на неводах.

Последние четыре невода были поставлены очень вовремя: массово пошел лосось. Консервный завод и посольный цех работали на полную мощность. Надо отметить, ни разу не было случая, чтобы необработанная рыба оставалась лежать до завтра. Несмотря на усталость и позднее время, всю рыба сразу обрабатывали, а через четыре-пять часов уже подавалась свежая. Такой вот круговорот.

Мы с Володей соревновались – кто подаст к берегу кунгас с рыбой первым. Чуть зазеваешься, сделаешь лишний разворот, и тебя уже опередили. Трудно сказать, кто из нас кого опережал за сутки интенсивной работы, но, как выразился однажды наш директор, выиграл от нашего негласного соперничества весь рыбокомбинат. Бесперебойная подача рыбы на берег обеспечивала выполнение плана и взятых повышенных обязательств.

В самый разгар путины произошел случай, который наложил отпечаток на всю мою жизнь.

Недалеко от поселка, как я уже говорил, находилась пограничная застава, где в то время служили около тридцати человек. Среди рядового состава был один паренек, Коля Горнаков. Он уже свой срок отслужил и ждал демобилизации, но в связи с войной демобилизация, понятно, откладывалась на неопределенное время. А на нашем рыбзаводе работали две подруги – Анастасия (Тася) и Аня. О женитьбе я тогда и не мыслил, но меня тянуло к обществу девчат, и я часто навещал их, когда был свободен. Аня работала продавцом в магазине, я приду, поговорю с ней и обратно к морю, где мой катер швартовался, пока выгружали груз. Наверное, у всех молодых парней есть такое желание – поговорить. Так получалось, что с Аней мы больше говорили о Тасе, а с Тасей – об Ане. Длилось это уже около года, но у меня почему-то не возникало желания остановить свой выбор на ком-то из них. И, наверное, так бы и дальше продолжалось, если бы не трагический случай.

Дело в том, что Коля Горнаков, оказывается, ухаживал за Аней, и они, как потом выяснилось, строили планы: после Колиной демобилизации вместе уехать к его родителям и там пожениться. Может, так бы оно и вышло, веди себя Аня посерьезнее. А она крутила Колей, заставляла его ревновать ко мне. Когда они ссорились, она всегда искала встречи со мной, давая тем самым Коле понять, что он ей не нужен. То есть меня она использовала как игрушку. Но я, конечно, ничего об этом не знал, да и жениться, как уже сказал, ни на той, ни на другой не собирался.

И вот в один солнечный день подал я груженый кунгас к берегу. Море было спокойное, времени свободного много, и я решил полежать на зеленой травке. Солнце палило прилично для наших мест, и я лег в тень кунгаса, стоявшего на клетках. Спустя некоторое время, вижу, выбегает на берег Коля Горнаков, очень возбужденный. Я почему-то подумал, что Коля дежурный по заставе и кого-то ищет. Хотел окликнуть, но что-то меня остановило. А лежал я так, что Коля не мог меня увидеть. Он стоял на берегу и явно кого-то искал глазами, то вправо посмотрит, то влево. Так длилось недолго: Коля круто повернулся и побежал к магазину, где работала Аня. Я полежал еще минут десять, поднялся и пошел на катер.

Кунгас был уже пустой, я взял его на буксир и потащил к борту парохода, а часа через два подвел к берегу под разгрузку. Когда ставили трап, увидел я на берегу пограничника и подумал, что это опять Коля, но это был другой пограничник – Леша Лещинский. Увидев меня, он быстро подошел и скороговоркой выпалил:

– Застрелился Коля Горнаков, а тебе нужно прийти на заставу в канцелярию к шести часам вечера.

Я хотел узнать подробности, но Леша махнул рукой и побежал в сторону заставы.

До назначенного времени оставалось полчаса. Отогнал я катер, поставил его на якорь в сторонке, чтобы не мешал разгрузке. Затем сошел на берег, разыскал Алексея Федоровича и рассказал ему, что случилось.

– Я тебя отпускаю, – сухо сказал мне он. – Вместо тебя пока поработает катер Володи Клочкова. Как только освободишься, разыщешь меня и расскажешь, в чем дело.

Шел я потихоньку к заставе вдоль берега, а мозг одна мысль сверлит – об Ане. Догадывался: что-то между ними произошло, но я-то тут при чем? Что я могу рассказать?

Уже у заставы увидел заплаканную Аню. Она кинулась ко мне, обхватила меня руками и, всхлипывая, проговорила:

– Он дурачок, при чем тут я?

Я как мог стал ее успокаивать, пытался слова подобрать, но тут меня позвали.

– Ань, все обойдется, ни ты, ни я ни в чем не виноваты… – сказал я ей напоследок.

Посмотрев на меня, как мне показалось, c надеждой, Аня побрела в сторону поселка.

Вошел я в канцелярию, там меня ждали начальник заставы и Леша, что за мной приходил. Я поздоровался, начальник встал из-за стола, подал мне руку. Потом предложил мне сесть на диван у стены и начал разговор:

– Ты уже, наверное, знаешь, что Горнаков покончил с собой. Как мы выяснили, он собирался убить тебя и Черникову. С пистолетом в руке он вошел в магазин, где никого, кроме Черниковой, не было. Та, увидев его, успела выбежать через открытую дверь на склад, где в это время был Воробьев. Воробьев дверь захлопнул, и Горнаков остался один. Постоял он в магазине, потом бегом побежал на берег моря – очевидно, хотел посчитаться с тобой, но тебя не нашел. В общем, побежал он на берег реки и под крутым обрывом покончил с собой. Обнаружил его наш наряд после сообщения женщины, которая Колю видела и слышала выстрел. Мы тебя пригласили затем, чтобы выяснить: была ли у вас с Черниковой связь, и вообще расскажи о ваших отношениях с Черниковой и Горнаковым.

Я немного успокоился и сказал, что о намерениях Горнакова жениться не знал. Сказал и о том, что сам жениться не собирался, с Черниковой у нас отношения дружеские, никаких планов на будущее мы с ней не строили. Потом мне задавали вопросы об отношениях с Горнаковым, спрашивали, ссорился ли я с ним. Беседа с начальником длилась около двух часов. Мне показалось, что начальник склонялся к мысли, будто я что-то скрываю. А что мне скрывать? Может, и были ссоры, но это же не повод, чтобы стреляться. Так ничего и не выяснив, начальник предупредил, что, вероятно, я им еще понадоблюсь, когда из Анадыря прилетит следственная группа; я должен быть к этому готов. На том и разошлись.

Возвращаясь к себе, я все думал: ну, убил бы он ее и меня, и что? Ему бы самому потом жить не пришлось. А если бы и пришлось, то с большим грузом душевных мук. Убить двух невинных людей – нет, не было бы ему ни на этом, ни на том свете покоя. Смалодушничал? Страдал? Было бы из-за кого. Девушек у нас хоть немного, но все замечательные. А Аня – Аня считала себя «разведенной девушкой».

Я старался уйти в работу, не думать об этом кошмаре и ни с Аней, ни с Тасей не встречался. Мне им нечего было сказать. Как-то некрасиво все вышло, мерзкая такая история, тем более потом выяснилось, что часть Колиных вещей Аня держала у себя, видно, все-таки собиралась за него замуж. Так зачем тогда морочила парню голову?

Только месяца через два возобновил я встречи с Тасей. Мы с ней говорили о чем угодно, но только не об этой истории. Погода стояла штормовая, я был свободен, и мы целыми днями ходили вдоль моря. Уж какие только темы не обсуждали, а о главном молчали: о наших отношениях в будущем. И чем больше мы молчали, тем больше я утверждался в мысли, что мы могли бы быть хорошими мужем и женой, если бы сумели преодолеть скованность в наших отношениях. Но… мы оба были молоды и неопытны. Пока что не выходило у нас ничего. А Аня… Аня осенью неожиданно вышла замуж за престарелого радиста с культбазы Францкевича, что за сто километров от рыбзавода. Даже не то что вышла замуж – просто переехала жить к нему, когда он ей предложил.

Прилет гидросамолета в поселок – большое событие

В конце лета на реке неожиданно приводнился гидросамолет, и из него вышли двое мужчин в форме. Один, как оказалось, следователь военной прокуратуры, а другой – замполит пограничного отряда. Самолет тут же улетел, а офицеры начали разбирательство по делу о самоубийстве Горнакова. Самая первая версия – самоубийство. Но любой следователь не будет следователем, если у него не возникнет и другая версия. И она, естественно, возникла. А сам ли парень стрелял в себя? Следствие коснулось многих людей, видевших Горнакова. Все показания свидетелей говорили об одном: Коля хотел сначала с нами поквитаться, а потом с собой порешить – он об этом в горячке сказал встретившимся ему в тот день женщинам. Так что не было повода думать, что его кто-то убил, и вторая версия в конце концов отпала.

Офицеры улетели, постепенно все успокоилось. Жизнь продолжалась.

До конца лета ничего особенного не произошло. Потихонечку стали готовиться к зиме. На сей раз ждали мы пароход «Днепропетровск». Это судно перевозило из Владивостока воинскую часть на Анадырь и в поселок Провидения, а на обратном пути оно должно было забрать у нас продукцию и часть людей – тех, кого врачи списали по болезни, – и заодно сгрузить нам на зиму 200 тонн угля из своего запаса.

Когда пароход подошел, уже наступила осень, а осенью почти всегда штормит. Посадка людей проходила в условиях шторма, который быстро набирал силу. Отплывающих набралось немного, всего человек двадцать, и можно было бы приостановить посадку, то есть развернуть кунгас к берегу, но тогда судно ушло бы без них, а больные люди точно не зимовку не переживут. Так что мне было поручено посадить людей во что бы то ни стало. Подошел я к борту, попросил капитана принять людей, объяснив, что на берег их высадить не смогу из-за большой волны. И пройти в реку через устье в такую погоду с людьми в кунгасе тоже не смогу. Капитан меня понял, приказал снять людей с кунгаса на малом ходу, подняв якорь. Встав лагом к волне, он открыл мне свой правый борт, я подвел кунгас с подветренной стороны и тоже на ходу стал прижиматься к борту. В это время по команде старпома на кунгас опустилась сетка. Я передал штурвал матросу и сам начал регулировать порядок посадки. В первую сетку посадил семейных мужчин и женщин – восемь человек, больше нельзя – поломают ноги. Подъем прошел быстро. В следующий заход посадили еще пятерых, а потом одним разом подняли оставшихся. После этого я быстро оттащил кунгас от борта, сняв рулевого с него к себе на борт. «Днепропетровск» развернулся носом в море, прогудел три раза, дал полный ход и стал постепенно исчезать в туманной дымке.

Пока мы провозились, стемнело, и стало ясно, что в устье я не пройду из-за сильной волны и очень плохой видимости. Решил пождать до утра, но на якорь встать было невозможно – сорвет. Оставалось одно: уйти дальше в море и ходить малым ходом до рассвета. Единственное, надо было от кунгаса избавиться. Радиосвязи с берегом у нас не было, но Миронов все понял. Лебедка дымила, значит, к приему кунгаса готовились. Я подошел так близко, насколько позволила волна, и руками показал, что пускаю кунгас к берегу. Ветер подтолкнул его на гребень большой волны, а следующей волной он уже был выброшен на песчаное побережье. Курибаны с большим риском зацепили гаком за петлю, и лебедка, извергая белые клубы пара, потащила кунгас дальше на берег. Алексей Федорович помахал мне – давай, мол, и ты, но я побоялся, что деревянный корпус катера не выдержит удара о песок, может переломиться, и тогда, считай, что катера нет. Показал я Миронову, что пойду в море, и он одобрительно махнул рукой.