Дуга Большого круга. От СССР к России: взлёт, крах и надежды «рыболовной державы»

Рано утром, как только стало светать, поломали прибрежный лед и подвели кунгасы к берегу. Люди сразу взялись за дело, а я с командой был вынужден оставаться на борту, чтобы вовремя принять меры, если лед начнет зажимать. Ребята на берегу развели большущий костер, уж чего-чего, а дров тут было в избытке. Колючий ветер пронизывал до самых печенок, а у огня можно было хоть немного погреться.

К вечеру кунгасы были полностью загружены, а наши охотники дважды притаскивали из лесу медведей.

– Мужики, за третьим идти не стоит, можем не успеть отойти до темноты, – предупредил я. – А ночевать здесь опасно, если примерзнем, то обратно пешком пойдем.

Разделывать медведей не стали, но шкуры снять успели.

Собравшись, отошли от берега и малым ходом, подгоняемые ветром и усиливающейся волной, двинулись домой. В потемках с трудом нашли устье нашей речушки, однако ж нашли, но радоваться, как оказалось, было рано: нас поджидали новые неприятности. У берегов нарос толстый лед, и нам с огромными трудностями пришлось обкалывать его шестами. Кунгасы то и дело застревали в узких местах. Если б в речушке не было такого сильного течения, нам бы туго пришлось, но течение работало на нас, помогая пробираться в этом ледовом крошеве в Майну.

Приложив немало труда, мы все же выбрались на главную реку и пошли полным ходом, и тут новая напасть: обнаружилась течь в борту одного кунгаса. Видимо, протаскивая кунгасы сквозь лед, нарушили случайно конопатку, а может, и прорезали обшивку. Попробовали отливать воду на ходу, но вода прибывала быстрее, чем мы справлялись. В общем, стало ясно, что кунгас до места назначения не доведем – заполнится водой и сядет на мель. Пришлось поставить его к берегу. Но уже на следующий день мы с Володей Клочковым вернулись за ним. Быстро перегрузили дрова на другой, что с собой прихватили, а затопленный протащили по реке к тому месту, где все плавсредства зимой держали. Катера тоже туда поставили, но вообще-то зимовали катера на специально подготовленных площадках, куда их лебедками перетащили. На этом навигация была завершена.

Утром проснулся я на катере от удивительной тишины. Не слышно было привычного плеска воды за бортом, катер не покачивало, не терло бортом о причал. Я даже не сразу сообразил, что катер мой стоит на берегу, на выложенных лешках и покатах. Нужно было перебираться на зимнюю квартиру, а мне, холостяку, этого совсем не хотелось. Но делать нечего, собрал я свои пожитки и отправился в общежитие, где кроме меня в комнате еще трое ребят жили.

Первые дни от такой резкой перемены режима, а точнее от безделья, не находил я себе места. Ночами просыпался и шел на улицу. На берегу подолгу смотрел на толкотню льдин, на шумевшее море за ледовым прибрежным поясом. Волны там были большие, с седыми гребешками-барашками. Пароходов в это время года не увидать, на горизонте до самой весны будут только огромные айсберги и льдины-одиночки, занесенные течением с Берингова пролива. Красиво конечно… Такие голубые призраки; в зависимости от того, как свет преломляется, они могут и на небоскребы похожими быть, и на суда мелкие, это уж кому как воображение подсказывает.

Походив по берегу и немного успокоившись, неожиданно я осознал: там, на «большой земле», идет обыденная жизнь с мелкими горестями и радостями, со всякими житейскими неудобствам, а здесь все иначе. Маленькое не кажется большим, а остается незначительным, второстепенным, и только больше имеет вес.

Но и здесь бытовых неурядиц, понятно, хватало. Нормальных постельных принадлежностей у нас не было, отопление шло от большой железной печки; пока ее топят – жарко, остыла – холодно. Уборкой занимала наша повариха, тетя Аня Виноградова. Она нам часто со смехом рассказывала:

– Прихожу утром рано, а вы все четверо поверх байковых одеял еще и телогрейками укрыты. Гляжу на вас и думаю, как такие здоровые да длинноногие умудряются спрятать под телогрейку и голову, и руки, и ноги? Начинаю растапливать печь, и сразу по комнате теплый воздух начинает расплываться. И вот постепенно начинают высовываться из-под телогрейки сначала ноги, потом руки… не пройдет и десяти минут, как телогрейка только брюхо укрывает, а руки, ноги и головы уже греются в волнах теплого воздуха. Я дверь тихонько открываю и ухожу по своим делам.

Тете Ане спасибо, а дальше топить печь – это уже дело дежурного. График дежурств висел на стене при входе в комнату. Соблюдался он строго, никакие отговорки тут не помогали. Но мне, надо сказать, в какой-то степени повезло: со мной в комнате жили ребята дисциплинированные. Братья Князевы, Петя и Ваня; хотя они и двоюродные были, но жили между собой дружно, всегда вместе держались. Ваня был человек расчетливый, горой стоял за справедливость, но, правда, никто у нас несправедливости к нему и не проявлял. А Петя, наоборот, был спокойный и немногословный парень, без претензий. Его, кажется, больше девушки интересовали, а их у нас на зимовке всего-то пять человек было, да еще две из числа наших бывших сезонниц работали в школе (это в восьми километрах от рыбзавода, там, где находится сельсовет и фактория).

Так вот, Петя встречался с Шурой, работавшей летом в икорном цехе. Бойкая девушка, вроде и не он с ней познакомился, а она с ним. Ваня же упорно избегал знакомства с прекрасным полом, по его словам, искал он какую-то особенную, а какую, пока и сам не определил.

Третий сосед – бывший учитель Паша Шевелев. Очень интеллигентный парень, даже при нас, парнях, никогда не употреблял дурных слов. Спиртного он не пил, девушками не интересовался, был всегда опрятно одет. С бытовыми делами Паше помогала справляться его родная сестра, которая жила в женском общежитии. Она часто заходила к нему то взять белье в стирку, то просто посидеть в нашем обществе. Лена была застенчивой, несмелой девушкой. Как и брат, на материке она была учительницей. Что-то у них случилось с родителями, но они старались не распространяться на этот счет, да и мы в разговорах с ними особенно не задевали эту тему.

Началась полярная ночь. Свободного времени было достаточно, и я пристрастился к чтению. Эту любовь привил мне Паша Шевелев. Он любил рассказывать всякие истории, вычитанные им из художественной литературы. Книг у него было много, и он охотно одалживал их нам. Мне особенно нравилась приключенческая и фантастическая литература. Однажды с книгой в руках я зашел в гости к Петру Мироненко, и тот попросил меня почитать вслух. С того дня это стало доброй традицией. Мироненко всегда меня с радостью встречал, а его жена Таня, угощала пельменями и поила чаем. Напившись чаю, садился я поудобнее и начинал читать им книгу вслух, и так несколько часов подряд. Постепенно втянулся и уже без книг своей жизни не представлял.

Вскоре меня увлекла охота. Как-то сидел я у Мироненко, и он рассказал, как когда-то охотился на песцов с помощью капкана. Признался, что не всегда охота удачной бывает.

– Не каждый год выпадают благоприятные условия. Иногда песцы к берегу не подходят, и все тут. Ставил, ставил я на них капканы, но к концу сезона в этом деле разочаровался. Забросил с десяток капканов на чердак, с тех пор об охоте уже и не думаю.

Петя своим рассказом меня заинтересовал. Говорю ему:

– Петь, одолжи мне свои капканы. Хочу попробовать, а вдруг получится!

– С удовольствием, – улыбнулся он. – А ты знаешь, парень, с чего надо охоту начинать? Как капканы правильно ставить? А о повадках песцов что-нибудь слышал?

Я признался, что полный профан в этом деле, и он стал меня просвещать:

– Так вот, для начала ты должен как следует противника изучить…

Наслушавшись хитростей от Мироненко, на следующий же день решил я поставить капканы. Песцы-то у нас бегали. Когда мы с ребятами ходили на речку проверять, есть ли рыба в сети, то, забирая улов, выбрасывали на снег всякую мелочь: бычков там, камбалу… Утром рыбки этой уже не было – песцы ее съедали. Вот я и решил воспользоваться. Специально набросал корюшки и хариусов на снег, а вокруг этой кучки поставил четыре капкана. Поставить на самом деле просто: в снегу ножом делается углубление по размеру капкана, затем он заряжается, аккуратненько так помещается в углубление, а сверху закрывается тонким пластом снега.

Надо было видеть, с каким волнением я рано утром шел к этому месту, стараясь особо не шуметь. Подошел совсем близко в потемках, и, о чудо, в одном из капканов белый пушистый зверек дергается. Я раньше никогда песцов не видел, то есть даже шкурки не видел, но по описаниям Петра Мироненко сразу догадался, что мне повезло – поймал я настоящего песца.

Но вот взять и унести зверька оказалось не просто. Песец кусался, ведь это, по сути, собака, только дикая. Петя меня предупреждал, но я от радости позабыл о его наставлениях. Я хоть и в рукавицах был, песец прокусил мне край ладони. Вот тут-то я сразу и вспомнил, что его нужно оглушить. Со мной была лопата, и я несколько раз саданул песца по голове. Он обмяк, и я смог вытащить его из капкана. Отбросил песца на снег, перезарядил капкан, вытащил из сетки рыбу и снова разложил для приманки – на следующую ночь уже. А потом, управившись, взял песца за задние лапы и побрел потихоньку в сторону поселка, до него было километра два или чуть побольше.

Как же я гордился собой на обратной дороге – песца ведь поймал. Иду, улыбаюсь, и вдруг почувствовал укус в ногу чуть ниже коленки. Больно! Отбросил я песца в сторону и наклонился посмотреть, что с ногой, а песец в это время попытался убежать, но не вышло у него, он лишь барахтался в мягком снегу. Ух, как же я рассердился, подскочил к кусачему зверю и стал валенками его пинать. Потом за лапы поднял и уже скорым шагом направился к общежитию. Там меня ребята ждали, не терпелось им узнать, как поохотился. Я свою добычу бросил к печке и, стаскивая с себя одежду, стал рассказывать о случившемся. Рана от укуса была на икре правой ноги, да еще и левую ладонь зверь прокусил. Обе раны мне залили йодом и не успели перевязать, как песец зашевелился. Живучий же! Добил его валенком Ваня Князев, у меня сил не было.

Слух о моей удачной охоте моментально распространился по поселку, и к нам то и дело забегали посмотреть на добычу. Расспросов было много. Одних интересовало, как это я изловчился поймать песца, а других – сколько за него дадут денег и что я со шкуркой собираюсь делать. О том, сколько шкурка стоит, я понятия не имел, и что делать с ней – тоже.

Приходил и мой главный наставник в вопросах охоты, Мироненко.

– Николай, поздравляю тебя с первой добычей! – загремел он с порога своим громким голосом. – Я в тебя верил, знал, всегда знал, что из тебя выйдет толк. Если, конечно, Паша Бурмистров тебя не остановит.

По комнате прокатился хохот, посыпались остроты. Паша Бурмистров заведовал факторией и по должности своей осуществлял прием пушнины от местного населения. Платил он за пушнину согласно прейскуранту. А так как уже второй год шла война и на основные продукты были установлены нормы отпуска, то за сданную в факторию пушнину по желанию охотника могли с ним расплатиться не деньгами, а отпустить ему на эту сумму продукты. Но Паши рядом не было, а точную цену шкурки никто толком не знал. В общем, прикинули мы, что она после сушки будет стоить около двухсот рублей.

Быстро сдать песца не получилось, пришлось сначала освоить технологию обработки шкурки. Когда я наконец понес сдавать песца, оценили его в 180 рублей, и на эту сумму выдали мне мешок американской муки, килограммов двадцать сахару и очень много конфет. Курить я еще не курил, а к спиртному у меня было отвращение.

Удача воодушевила не только меня – охотой начали заниматься многие ребята. Отчасти от безделья, да и денег хотелось заработать, а заядлые курильщики могли в фактории получить табак, который у нас был в дефиците.

Охота на песцов, лис и росомах была разрешена до 1 марта, а затем, как на севере говорят, зверье «получало паспорта́», и за убитого зверька можно было схлопотать штраф, намного превышающий стоимость его шкуры.

Для меня та зима была удачной. Я поймал три с половиной песца, то есть три – в чистую мои, а один песец сначала попался в капканы Герасима Зубакова, а затем в мои, что недалеко от его капканов стояли. Так что мы с Герасимом решили шкурку обработать вместе, сдать ее, а деньги поделить поровну. Кто-то из ребят одного песца поймал, кто-то двух, но большинство не поймали ничего. Или терпения им не хватило, или другими забавами увлеклись. Нас, удачливых охотников, было четверо: я, Герасим, Петя Князев и мордвин Паша Зайцев. Песцы шли в основном до конца декабря, а затем начались затяжные снегопады, пурга бушевала по пятнадцать и больше дней. После такой непогоды уже невозможно было найти места подледного лова, снежный покров на реке больше дух метров достигал, под снегом наледь образовывалась – уже не сунешься, а там, где мы рыбу ловили, там обычно и охотились.

Север, стихия бушевала – будь здоров, постоянно дул ураганный ветер со снегом. На улицу не выйдешь, все сидели по домам в общежитиях. Столовая не работала, приходилось готовить еду самостоятельно. Мы с ребятами наладились блины печь, и, надо сказать, получалось у нас мастерски. Пекли поочередно, и муки хватало, так как я за своих песцов три мешка взял. Еще муку у нас брали «взаймы» – конечно же без отдачи – женщины, жившие за стенкой. Иногда к нам в гости бойкая Нюра приходила и, засучив рукава, сама для нас пекла блины или что-нибудь готовила из консервов. Вот так мы весело проводили длинные полярные ночи. Отремонтировали две балалайки и одну гитару и давали концерты, да такие, что к нам все сходились послушать.

Под Новый год заглянул к нам Алексей Федорович Миронов, завел разговор о том, как будем встречать Новый год. Продукты у нас были, кроме, разумеется, фруктов, но их могли заменить конфеты и шоколад. Было и вино, и водка, и спирт, а вот шампанского не было. Приготовить закуски вызвалась жена Алексея Федоровича Люся, вместе с поварихой нашей, Анной Сергеевной. Братьям Князевым поручили придумать что-нибудь вместо елки, елку-то неоткуда было взять. Решили откопать, хоть это и трудно было, вход в столовую, которая соседнем с общежитием домике располагалась. Протопили там дня два, накрыли столы и даже что-то вместо елки поставили.

Глава 4

1943 год

Тридцать первого декабря в назначенное время в столовую стали собираться люди. Шли по веревке, специально натянутой от дома к дому, иначе, хоть и близко, по пурге, да еще в темноте, легко было сбиться. На длинном столе, наспех сбитом из досок и накрытом белыми простынями, стояли закуски. Не сказать, чтобы большое разнообразие, но наши женщины всю душу вложили в сервировку стола. Мы просто диву давались, как все красиво. Обстановка была домашняя, все улыбались друг другу, за женщинами старались ухаживать.

За десять минут до полуночи Алексей Федорович предложил тост за уходящий год, тяжелый для всей страны, за наших героических воинов, сражающихся на фронтах Великой Отечественной, а закончил он свою речь словами:

– Вечная память павшим в борьбе с немцами. Давайте выпьем за них стоя…

Все встали, осушили рюмки и помолчали, как положено, почтив память солдат, погибших за мир, за Родину. А потом Алексей Федорович предложил:

– Давайте наполним рюмки еще раз и выпьем за победу, которая обязательно будет!

Часы пробили двенадцать. По поручению Миронова я как профорг поздравил всех с теперь уже наступившим Новым 1943 годом. Пожелал всем здоровья, счастья, благополучной зимовки, ну и, конечно, скорой победы над немецким фашизмом. Другие примерно то же говорили: чтоб зиму спокойно пережить, личного благополучия желали и что б война поскорее закончилась. Веселье продолжалось долго, за временем никто не следил. Постепенно гулянка переместилась в комнаты общежития. За Мироновыми приехала упряжка (чудо, что она в такой кромешной тьме добралась). Когда они уехали, никто не видели, а Анна Сергеевна позже передала мне записку и ключи от склада. В записке Алексей Федорович разрешал мне отпускать спиртное, но в разумных пределах. Где-то на пятые или шестые сутки постепенно ребята утихомирились, и склад я до приезда начальника зимовки не открывал.

Пурга по-прежнему свирепствовала, и мы оказались в плену у снега. Дома так занесло, что откопать нас теперь могли только пограничники, да и то после того, как буря утихнет.

Сколько мы так просидели, не помню, зато помню, как потом высыпали все на улицу полюбоваться северным сиянием. Сразу за нашим поселком на небе переливались всеми красками радуги огромные столбы цвета. Они то исчезали, то возникали вновь, и напоминали гигантские занавески, колышущиеся под ветром. На улице стояла удивительная тишина, только мороз потрескивал.

Понемногу поселок оживал. На улице довольно часто появлялись собачьи упряжки: то пограничники навестят, то чукчи у нас останавливались «по чай пить» – так они называли передышку на час или на два, прежде чем в тундру свою дальше ехать.

Вернулся Алексей Федорович с женой, они у Бурмистровых гостили. Жена Миронова была беременна, и, видно, в гостях им не хотелось надолго задерживаться.

Однажды Алексей Федорович собрал нас всех в столовой, туда же пришел и начальник погранзаставы Анатолий Павлович Ус. Он стал рассказывать о положении на фронтах, о разгроме немцев под Москвой, о блокадном Ленинграде, о боях на подступах к Волге, о Сталинграде; сказал о больших потерях немцев, рвущихся на Кавказ к бакинской нефти, и, конечно, о немалых потерях в нашей армии.

Начальник зимовки предложил нам внести пожертвования в фонд обороны из своей зарплаты, кто сколько пожелает. Ведомость была заранее подготовлена, и он тут же против своей фамилии поставил цифру 500 рублей, а потом мне, профорганизатору, предложил определиться. Я 400 рублей написал. Дальше ведомость положили на стол, и Алексей Федорович призвал всех последовать нашему примеру. Не откладывая на потом, все стали подходить и расписываться. Никто не отказывался, но суммы, естественно, были разные: от пятидесяти рублей и до пятисот.

Анатолий Павлович поблагодарил всех за помощь фронту и ушел. А мы еще долго не расходились. Алексей Федорович рассказал о последних новостях, полученных по почте из Владивостока, из нашего акционерного общества «Дальрыбопродукт», где председателем был К. Н. Кулаженко. Новости касались реорганизации нашего рыбзавода – он получал название Майно-Пыльненский рыбокомбинат. Директором был назначен Всеволод Семенович Плютто, который раньше был управляющим.

Была и еще одна новость: из Анадыря в январе или феврале к нам должен прибыть второй секретарь райкома партии Иван Федорович Сидоренко. Раньше мы были сами по себе, ни один представитель местных органов власти, ни из райкома, ни из райисполкома, ни даже из милиции, к нам не наведывались, а теперь, видно, этому решили положить конец.

Естественно, люди по-разному реагировали на это известие. В разговорах выяснилось, что среди нас были и члены партии, и комсомольцы. Приехав сюда, они свою «партийность» не выпячивали, а вот теперь у них появилась возможность возродить это. Но некоторые, особенно бывшие деревенские, считали, что не нужны здесь эти организации – мол, и без них работали хорошо, и дальше никто не мешает так же работать.

Вскоре у нас в поселке раздался детский плач – это у Миронова родилась дочь, первый ребенок, который появился здесь на свет.

Рождение ребенка в таких экстремальных условиях напомнило всем, что для продолжения человеческой жизни нет никаких преград. Поздравляли Алексея Федоровича все, а уж наши женщины наперебой предлагали свои услуги: кто постирать, кто убрать квартиру, а понянчиться уж каждая хотела. По природе своей женщины скучают по детям, а некоторые из наших уже второй год не видели своих младших сестренок-братишек. Так что у Люси было много нянек в помощницах.

«Крестины» Мироновы решили отметить 8 марта: ребенок уже окреп, да и на улице стало теплей, день прибавился. Сначала все собрались в столовой, а на второй день молодые родители пригласили к себе в гости самых близких, и меня в том числе. Многие пришли с подарками, у меня подарка не было, по молодости я и не знал, что подарок нужно принести, поэтому предложил деньги. Люся деньги не взяла, сказала: «Спасибо, что пришел». Веселье продолжалось до глубокой ночи, и Люся, чтобы малышке дать отдохнуть, отправилась ночевать в соседнюю квартиру. Так в нашем коллективе стало на одного человека больше.

Пятнадцатого марта, в один из хороших, солнечных дней в поселке появились три собачьи упряжки. Видно было, что собаки проделали длинный путь, с высунутыми языками они попадали на снег, как только каюры воткнули в землю свои остола – длинные шесты для управления нартами. В нартах было два пассажира. Пожилой, узнав, кто начальник зимовки, подошел с ним поздороваться.

– Сидоренко Иван Федорович, работник анадырьского райкома партии, а это секретарь райкома комсомола Вадим Синицкий, – отрекомендовался и отрекомендовал он.

Затем Сидоренко поздоровался с каждым, кто был на улице. Алексей Федорович увел обоих к себе, а мне поручил побеспокоиться о каюрах.

Управляли упряжками чукчи, но они хорошо говорили по-русски (впоследствии оказалось, что все трое – бывшие воспитанники школы-интерната). На постой их определили в общежитие, но поселили не вместе, а в разных домиках – комнат свободных не было.

Два Федоровича – Алексей и Иван договорились собрать вечером весь коллектив в столовой. На собрании Сидоренко начал с международного положения, рассказал о трудностях, которые переживает вся страна в связи с потерей огромной территории, занятой немецко-фашистскими захватчиками, потом объяснил нам, как райком мобилизует людей на выполнение основных задач в условиях войны. Озвучил он и конкретные задачи, которые предстояло решить нашему коллективу:

– Необходимо, товарищи, как можно тщательнее подготовить к путине 1943 года. Флот, орудия лова, и конечно же надо подготовить жилье для размещения пятисот человек. Это почти вдвое больше, чем раньше. План на улов тоже установлен почти в два раза больше прошлогоднего, и это еще не всё. К работе надо будет привлечь местное население.

Наступила пауза, все понимали, что вот это – очень трудная задача, потому что чукчи в основном занимаются оленеводством. А секретарь, закончив свою речь, стал отвечать на вопросы.

Напоследок Сидоренко сказал:

– Если кто-то состоит или, вернее, состоял в партии и в комсомоле до приезда на Чукотку, останьтесь, пожалуйста, для дальнейшего разговора.

Партийных у нас было всего три человека: Андрей Андросенко, Иван Дьяков и Петр Князев, который вступил в партию перед самим отъездом на Север. Был избран партгрупорг этой маленькой ячейки.

Комсомольцев – побольше, восемь человек. Комсоргом избрали Яшу Баранова. Он был секретарем комсомольской организации в своем колхозе на Рязанщине.

Секретарь пригласил на беседу и меня. О том, что я профорганизатор и распространял добровольно присылаемые нам газеты и плакаты, Иван Федорович узнал еще в Анадыре и решил со мной познакомиться поближе. Он мне понравился своим простым, уважительным обращением ко мне, неопытному деревенскому парню. Его интересовало, что я думаю делать дальше, когда вернусь на материк, собираюсь ли я дальше учиться, ведь у меня было семь классов образования, и половина курса лесного техникума. Он также о себе рассказал, как восемнадцатилетним мальчишкой уехал из дому и после скитаний по Украине устроился на завод, работал слесарем, учился, был секретарем комсомольским. Его путь немного походил на мой, и мне с ним легко и интересно было беседовать. Он посоветовал мне вступить в комсомол, что я и сделал.

Гости прожили у нас три дня и поехали дальше на юг, по тундровым стойбищам. Провожать их вышел весь наш поселок. Погода была на редкость хорошая, установился крепкий наст, собаки и нарты совсем не проваливались, быстро скользили, почти не оставляя следа. Вскоре нарты скрылись из виду, а мы разошлись, каждый со своими мыслями и умозаключениями.

Спустя примерно неделю Алексей Федорович пригласил меня поехать с ним на собаках к устью Майны. Там был небольшой поселок, в котором жили чукчи, работали они в артели, которая впоследствии станет колхозом.

Поселок и правда был небольшим – десять яранг из оленьих шкур и два домика более капитальных, из дерева. В одном была школа на девять учеников, в другом – поселковый совет. Встретил нас председатель, звали его Айэ, и он хорошо говорил по-русски. А говорили мы с ним о том, как организовать добровольную вербовку мужчин и совершеннолетних подростков на работу по обработке рыбы. Работать предстояло с июня по август, и требовалось набрать не менее 50–60 человек. Айэ, как выяснилось, еще до нашего приезда получил распоряжение из Анадыря оказывать нам всяческую помощь, так что мы с ним быстро договорились о деталях. Я как представитель рыбзавода буду подписывать договора и выдавать аванс, а Айэ поедет со мной – и как представитель власти, и как переводчик. Выезжать нужно было не позже пятнадцатого апреля, чтобы до мая уже знать, сколько людей удастся сагитировать. Еще надо было успеть приготовить для них спецодежду и нижнее белье. Про белье – это важно. Чукчи, что в тундре жили, носили одежду, пошитую из шкур, прямо на голое тело. У нас это считалось нарушением правил, и людей надо было одеть «по-русски», а спецодежду чукчи должны были получить как сезонные рабочие, согласно существующим нормам.