Дуга Большого круга. От СССР к России: взлёт, крах и надежды «рыболовной державы»

Стало уже совсем темно, а ветер все крепчал, посвистывая на вантах мачты. По прошлым штормам я знал: осенью они могут за два-три часа разыграться – мама не горюй, хорошего не жди, но, избавившись от кунгаса, у нас появился шанс справиться с крутой волной. Это меня успокаивало, но и настораживало: ночь есть ночь, нужно быть внимательным. Оглядываясь на берег, я еще долго видел дым от котельной лебедки. Значит, нас по-прежнему ждали на всякий случай. Долго нам виделись и огни рыбзавода, хоть и закрывали их огромные волны. Потом берег исчез совсем, и мы остались наедине со стихией. Нас было четыре человека на крошечной скорлупке с двигателем в 40 лошадиных сил, а вокруг море бушует. Мне не в первый раз приходилось попадать в шторм, но эта ночь показалась особенной – и темень непроглядная, и ветер ревет. Со всех сторон на нас обрушивались волны – такие огромные, что, сомкнись они, не видать уже белого света. Но катерок выныривал, мотор, оказавшись в воздухе, делал бешеные холостые обороты, а затем, когда корма резко погружалась в воду, на время останавливался. По крайней мере, так казалось. Горючего у нас оставалось часов на десять-двенадцать, и что тогда?

Мы устали, измотанные качкой, да это, пожалуй, и качкой трудно назвать – тряска, а не качка. Впечатление было, что мы, находясь в железной бочке, кубарем катимся в пропасть.

Ночь прошла, уже полдень был, а нам казалось – сумерки. Наконец я рассмотрел белевшие снегом верхушки гор, и мы пошли к берегу. Но выяснилось, что выносит нас много южнее рыбзавода, так что пришлось несколько часов вдоль берега двигаться. Близко подходить нельзя – выбросит. Потом увидел – лебедка дымит, значит, ждут нас. Слышу два длинных гудка и вижу два клубка белого пара – приглашают выбрасываться, знают ведь, что горючее у нас на исходе. Сделал я круг, тем самым давая понять, что понял их, и направился в сторону устья: я не я буду, если не попытаюсь в речку войти. Выбрасывать катер на берег – это огромный риск для команды, и катеру, конечно, конец, так как при сильном ударе о грунт корпус не выдержит, рассыплется на куски. По-любому получалось, в этих условиях попытка войти в устье более разумная, и это понимали все, следившие за нами с берега, и директор, и другие специалисты. Я рассчитывал, что к устью по реке обязательно пошлют другой катер – подстраховать нас. Так и вышло. Когда мы оказались хоть и далековато от берега, но все-таки напротив устья, увидел я дымок из трубы Володиного катера. Понятно, что условия плавания у нас были разные, но моральную поддержку я ощутил большую. Нам всем: и мне, и ребятам, членам команды, стало легче: за нами следят, нам готовы помочь, а это важнее любой другой поддержки.

Прежде чем решиться войти в реку, мне надо было установить, что в это время в устье происходит – прилив или отлив. Если отлив, входить нельзя – перевернет. Входить можно только с приливом, когда вода из моря идет в речку, а определить это на таком расстоянии очень сложно, но выхода не было, надо было набраться терпения и наблюдать. Стал я ходить вдоль берега то на север, то на юг, и все всматривался. Преследовала мысль, что вот сейчас у нас кончится топливо, и тогда всё, помочь нам будет некому. Я в то время не думал о Боге, мне и голову не приходило, что можно обратиться к Нему за помощью, и, наверное, зря не думал. Правда, как тут пословицу не вспомнить – «на Бога надейся, но сам не плошай». Ну ладно, стал я замечать, что по устью в сторону реки потянулась полоса пены – верный признак прилива. С момента подхода к рыбзаводу прошло уже около четырех часов, и я уже точно не мог оставаться в море. Горючее на исходе, и нужно было решиться на последний шаг. И я его сделал.

Дал полный ход, и ребят позвал в рубку – вместе легче, и отсюда, в случае беды, мы выбраться сможем. Полный ход, однако, выбрасывал наш катерок вперед волны, а это опасно, так что пришлось дать средний ход, и, оседлав самую большую волну, мы направились в горловину устья. Но эта волна укатила вперед, и я не заметил, как нас накрыла другая, более сильная. Накрыла – это почти в прямом смысле, на какое-то мгновение стало темно. Я понял, что крутить штурвал бесполезно – сжал его онемевшими пальцами и присел. Волна выбросила катер сначала вверх, а когда вода сошла, потащила нас к устью. Как только скорость волны спала, заработал винт, и я еле успел переложить руль вправо; катер выровнялся, и мы оказались на спокойной воде. Признаться, я не сразу осознал, что мы спасены, и то ли от радости, то ли от волнения даже не дал сигнала «стоп», так и продолжал машинально двигаться в сторону завода.

Володя на своем катере (а у него на катере был и Алексей Федорович) в полном недоумении следовал за нами до самой речной пристани, где мы, заглушив машину, наконец пришвартовались. Потом я сидел в рубке, прислонившись головой к задней стенке, и некоторое время молчал, а с пристани на меня с добрыми улыбками смотрели мой начальник и Володя Клочков. Усталость была такой, что не было сил встать и выйти к людям, я только сейчас ее почувствовал. Ребята мои были уже на берегу, окруженные друзьями. А когда и я наконец с катера сошел, то сразу попал в объятия двух здоровых мужиков: они по очереди трясли мне руки и чуть спину не отбили, хлопая по плечам.

Потом, немного погодя, Алексей Федорович, как бы спохватившись, спрашивает: «Коль, а сколько у тебя горючего?» Я подозвал Витю, моториста своего, и он выпалил: «Да почти ничего!» Немая сцена. Горючее было на исходе, и я постоянно об этом помнил. Решение войти в речку, будь оно принято часом раньше, могло бы окончиться трагедией – был отлив, а часом позже – всё, горючего нет, и мы бы болтались в волнах беспомощными.

Понемногу успокоившись, я рассказал все по порядку. Вопросов мне не задавали: Володя и сам бывал в таких переплетах, да и Алексей Федорович не новичок. Володя чуть ли не силком утащил меня к себе домой, где его жена Лена приготовила хороший обед. Я даже рюмку выпил, хотя до этого спиртное не особенно жаловал. После угощения меня потянуло в сон, я ж больше суток не спал. Улегся прямо у Володи и заснул сном праведника. Так до следующего дня и проспал.

А шторм и не думал утихать. Времени у меня свободного было много, и я ходил по гостям. Уж сколько восторженных слов я наслушался за эти дни, особенно от женщин! Но и работой помаленьку мы с ребятами занимались. Подремонтировали рулевое управление, заменили тросы рулевой тяги на новые, подконопатили швы в бортах и на палубе, подкрасили катерок, заправились горючим, сменили постель, водой запаслись – в общем, подготовились к выходу в море.

Закончив ремонт, сходили в Хатырку, надо было привезти оттуда радиоспециалиста, чтобы тот помог смонтировать доставленную нам установку, и еще в Апуку за стройматериалами заглянуть. Погода вроде наладилась: небольшой морозец, легкий ветерок, безоблачное небо, и до Хатырки мы быстро добрались. Взяли на культбазе Володю Махныря, радиотехника, с его аппаратурой и поздно ночью вернулись домой.

Из Анадыря неожиданно пришел катер «Аскольд» под командованием капитана Дмитрия Новосёлова. Катер типа «Ж», малый морской буксир, мощность – сто пятьдесят лошадиных сил, путь из Анадыря он проделал за десять часов. На катере привезли нам почту и очень много журналов, а мне лично пришли два письма. Одно письмо горькое, из дома. В нем говорилось о гибели на фронте моего двоюродного брата Ивана, воевавшего в звании майора. Подробностей не сообщили, но потом уже мы узнали, что Иван служил в особых войсках и его гибель как-то была связана с партизанами: он погиб или в тылу врага, или при десантировании.

Катер «Аскольд» типа «Ж»

Другое письмо я получил от второго секретаря райкома партии Сидоренко, который зимой 1942 года приезжал к нам создавать партийную и комсомольскую ячейки.

Иван Федорович писал, что следит за моей работой. И самое главное – что он написал мне рекомендацию для вступления в партию, заверив ее в райкоме. Он посоветовал мне не тянуть, взять вторую рекомендацию в комсомоле, а третью – у наших коммунистов. А отдать их надо было нашему партгруппоргу Андрею Андросенко.

Чтобы оформить документы, много времени не потребовалось, и на очередном собрании партгруппы меня приняли в ВКП (б), правда, я пока еще не был утвержден на бюро райкома. После этого я стал думать, что могу влиять на жизнь коллектива через членство в партии.

Незаметно закончилось время навигации, флот был поставлен на зимовку, консервный завод наш закрыли до весны, и, пока еще не завьюжило по-северному, все силы были брошены на строительство жилья. Людей теперь оставляли больше, а жилья не хватало. Так что строительством занимались все вместе: и флотские, и рыбаки, и служащие, и инженерно-технические работники.

Наш директор был вынужден с пароходом уехать во Владивосток – жена у него болела, и вместо себя он оставил Алексея Миронова. Стройматериалов нам не хватало, и в дело пошли старые и уже негодные японские кунгасы. Их разбирали, пускали частично на каркасы домов, засыпали шлаком стены, штукатурили… Получалось сносно.

В зимнее время я много читал. Сначала увлекся приключенческими романами вроде «Острова сокровищ» Стивенсона. «Дон Кихот» Сервантеса очень понравился. Потом меня было не оторвать от книг, где описывались морские путешествия, ими я буквально зачитывался, но библиотека у нас в поселке была бедноватой, и скоро читать стало нечего. Но мне повезло – в книжном шкафу в красном уголке я обнаружил несколько учебных пособий по навигации и основам судовождения. С каким же интересом я на них навалился! Мало иметь практику, нужна еще и теория, а теория, она в книгах описывается.

Читал я, читал и подумал: может, мне привлечь к изучению теории и других ребят? Переговорил с Володей Клочковым – у Володьки хоть и не было диплома, но практики побольше чем у меня, – и он поддержал мою идею. Пошли мы с ним вдвоем за поддержкой к Алексею Федоровичу. Он нашу инициативу одобрил и предложил организовать спецкурсы, на которых молодежь могла бы изучать:

1. Такелажные работы, вязку узлов;

2. Сетевязальное дело;

3. Теорию судостроения;

4. Строение ставного невода.

Чтобы все было официально, Алексей Федорович написал приказ об открытии курсов, открыли запись желающих, определили место занятий. Ответственным был назначен я – Николай Якунин, а в качестве преподавателей должны были выступить сам начальник, Володя Клочков, ну и я тоже.

Курсы заработали, желающих поучиться набралось и из рыбаков, и из флотских 24 человека. Для удобства обучения людей разбили на две группы: с рыбаками занимался Алексей Федорович, технорук лова, с такелажниками – Володя Клочков, а я проводил в группах занятия по навигации и устройству корабля.

Занимались три раза в неделю, по три часа. Посещаемость была очень высокая. Женщины тоже захотели поучиться, и с ними стал заниматься Казимир Козловский; у Казимира было соответствующее образование, еще до войны он получил диплом по технологии обработки рыбопродукции и морепродуктов. Практически все наше женское население – 18 человек – пошли на курсы рыбообработчиков. Кроме того, комсомольцы изучали историю партии и основы ленинизма.

Важным событием в нашей зимней жизни стал приезд из Анадыря киномеханика. Привезли его на нартах, и, понятно, с киноаппаратурой, причем звуковой! А теперь представьте: среди нас было много людей, которые жили здесь по пять-шесть лет и, естественно, все это время кино не видели. Всем было очень интересно, ведь перед каждой картиной показывали журнал минут на пятнадцать. В основном это были эпизоды боевых действий на фронтах Великой Отечественной или хроника о героическом труде рабочих и колхозников в тылу.

Мне запомнился самый первый показ: аппаратура барахлила, то с лампой что-то, то лента рвалась, но энтузиазма нам это не убавило. Люди настолько соскучились по кино, что готовы были сидеть и ждать, пока механик исправит неполадку. В порядке исключения, как механик сказал, он в тот вечер прокрутил для нас две картины: «Ленин в Октябре» и «Чапаев». «На кино» к нам ежедневно приезжали на собаках и работники фактории, и из школы-интерната, и даже чукчи-колхозники, в том числе те, кто по-русски не знал ни слова.

Кино, тем более звуковое, было событием, и после просмотра всех десяти привезенных картин посыпались просьбы повторить ту или иную ленту. Так, «Чапаева» крутили раз пять, хотя многие видели эту картину на материке, и не по одному разу. Через месяц фильмы знали уже наизусть, но зрителей все равно хватало.

Глава 5

1944 год. Образование семьи

Празднования Нового года в этот раз прошло как-то незаметно. Семейные встречали праздник по квартирам, а мы, холостяки, посмотрели кино, потом танцы были. Самые смелые выходили погулять на морозный воздух, полюбоваться северным сиянием, которое в новогоднюю ночь, как по заказу, особенно красочным выдалось.

Сразу после празднования Нового года Яша Григорьев, киномеханик, командированный к нам на месяц, засобирался обратно, в Анадырь, аппаратуру он конечно же увозил с собой. Вот уж огорчение так огорчение! И тогда наш партгрупорг Андросенко написал письмо секретарю райкома партии Елисеенко, чтобы тот решил вопрос о выделении поселку киноустановки на постоянное время, желательно с киномехаником. Подписаться под этим письмом предложили и мне, как профорганизатору. Письмо отправили вместе с Яшей.

Зима

В середине января у нашего поселка появилась первая связь с материком: заработала ведомственная радиостанция. Мы могли связаться с Владивостоком, Анадырем, Хатыркой и с бухтой Угольная.

Кроме того, мощность станции позволяла связываться с судами, выходящими к нам из Владивостока, причем с момента их выхода в море.

Но и это еще не все. Теперь каждый из нас мог слушать Москву с 8 часов утра и до 12 часов ночи. Приемники были и на квартирах, и в общежитиях.

Когда у нас крутили кино, я все чаще встречался с Тасей Егоровой. Как оказалось, она была моей землячкой. Приехала, как и я, в сорок первом, но не одна, а с братом Васей. Осенью 1941-го Вася уехал, а Тася осталась работать в школе-интернате у чукчей.

В 1942 году Вася погиб на фронте, о чем она узнала из письма. Работа в интернате ей не нравилась, там русских всего одна семья была, а бегать на рыбзавод далеко, и она перебралась к нам в поселок. Когда Аня Черникова уехала, Тася заняла ее место, стала продавщицей в магазине.

Тася была комсомолкой, и мы с ней встречались на политзанятиях. Жила она вместе семьей бондаря Плесовского, у него были жена, дочь, ну, и Тася с ними. По ее приглашению я часто заходил в гости, но подолгу никогда не засиживался. Отношения наши постепенно развивались, но не бурно, все шло своим чередом.

Весной сорок четвертого года наш коллектив потрясло самоубийство начальника зимовки, технорука лова Алексея Федоровича Миронова. Это случилось рано утром в понедельник, а накануне, в субботу, он с семьей (у него уже были две дочки) уехал погостить к лучшему другу, заведующему факторией Павлу Бурмистрову.

Как они там время провели, неизвестно, но вечером в воскресенье Мироновы вернулись домой, а утром Алексей Федорович пошел на работу, закрылся в своем кабинете в здании радиостанции и там, сидя за письменным столом, выстрелил в себя из малокалиберной винтовки.

Трудно описать горе, которое свалилось на всех нас, ведь Миронова уважали и старые, и молодые. Но хуже всего было Люсе и ее девочкам. Дня два до самих похорон Люся словно в прострации находилась. Она не кричала, не плакала, сидела у гроба, уставившись в одну точку, и только головой качала, прижимая детей к себе. Тяжело было видеть это. Женщины уговаривали Люсю пойти отдохнуть немного, но бесполезно. Так она и просидела без слов. И только когда гроб опустили в могилу и детей увели, она бросилась на землю и разрыдалась, словно очнулась.

Для всех нас это было тяжелое прощание. Алексей Федорович был нам как брат. А мне он был и товарищем, и учителем, и примером настоящего труженика моря. Таким я его и запомнил, и не важно, какие причины побудили его к этому поступку.

Рыбзавод не мог долго функционировать без руководителя, и мы, коммунисты, собрались обсудить, как быть. Директор из Владивостока к нам, конечно, приедет, но это еще не известно – когда, а готовиться к путине надо уже сейчас.

Решили, что руководство нужно возложить на Андрея Владимировича Андросенко: у него и партийный стаж большой, и по возрасту он был старше нас.

Тут же составили телеграмму в «Дальрыбопродукт» и в Анадырь. В телеграмме сообщили о смерти Миронова и о том, что его обязанности временно возложили на товарища Андросенко, попросили поддержать наше решение. В этот же день райком партии одобрил кандидатуру Андрея. А дня через два пришла радиограмма из «Дальрыбопродукта», в ней официально сообщалось, что временно исполняющим обязанности до приезда нового директора рыбокомбината – Галлера Георгия Григорьевича – назначается Андросенко Андрей Васильевич.

После похорон Алексея Люся долго ходила сама не своя. В прямом смысле этого слова – она даже заговариваться начала. Женщины наши, посоветовавшись, решили прикрепить к ней на первое время трех помощниц, чтобы те за детьми присматривали, да и за самой Люсей. Но самое главное – чтобы одну ее не оставлять, отвлечь как-то от горьких мыслей.