Дуга Большого круга. От СССР к России: взлёт, крах и надежды «рыболовной державы»

Кунгасы, с рыбой от неводов – к берегу, а обратно – пустые, таскали два катера. У нас не было закрепления за катерами конкретных неводов, и плыли мы туда, где маячил сигнал о наличии рыбы.

Погода, как на заказ, установилась промысловая, но такая рыбацкая идиллия продолжалась не очень долго, а тот день, который я хочу описать, выдался особым.

Вдруг к обеду стало тихо, у берега совершенно исчезли волны, и море стало напоминать неглубокое озеро, где вода ровная как в ложке. Опытный технорук лова Алексей Миронов заметил перемену. Вооружившись биноклем, он внимательно вглядывался в горизонт на востоке, в сторону мыса Наварина. Там появилась на первый взгляд безобидная полоска белого тумана. Миронов сигналом, известному только нам двоим, подозвал меня к берегу и сказал, что ему не нравится эта белая полоса; он попросил, чтобы я тоже следил за горизонтом и почаще смотрел на восток, откуда тянул слабый холодный ветерок. Мы по-прежнему подавали рыбу по очереди, то я, то Володя. Потом Алексей просигналил мне с берега, чтобы я пробежал одну-две мили в туман, который уже подошел ближе.

Белая полоса заметно расширилась, закрыла белые снеговые сопки мыса Наварина. Я полным ходом двинулся навстречу туману, прошел в тумане уже около двух миль, и вдруг как-то резко почувствовался холод. Оглядевшись, я увидел сначала отдельные небольшие льдинки, а потом и крупные появились. Некоторые из них были размером с наш катер. Дальше идти становилось опасно, да и бессмысленно, и я полным ходом пошел к берегу, чтобы передать информацию Миронову. Он сразу все понял и дал команду снимать в первую очередь с неводов людей, высаживать их на берег. «Ост» тоже начал снимать людей, которых на каждом неводе было по шесть-семь человек. Примерно через час на неводах не осталось ни души. Миронов перебрался ко мне на борт, и мы отошли от берега. Что делать? Оказавшись в тумане, наплывшем на нас, с болью в сердце мы наблюдали, как льдины, гонимые течением, рвали попадающиеся на их пути оттяжки. Совсем недалеко от катера немаленьких размеров льдина, как паутину, подмяла под себя ловушки невода – те отскакивали, как пуговицы с куртки. На наших глазах рушилось то, что мы готовили целую длинную зиму.

Пошли вдоль берега мимо остальных неводов. Картина была страшная. В течение полутора-двух часов на берегу оказались все кунгасы, стоявшие на неводах. Хорошо еще, что не было приливной волны, и кунгасы были просто вытолканы на берег льдами. Плавсредства не получили повреждений, лишь на бортах были заметны полоски содранной смолы. Ловушки пяти неводов оказались полностью уничтожены, то там, то здесь виднелись наплава с оттяжками. Лишь три невода чудом избежали разрушительного действия стихии, но и они требовали ремонта.

Все закончилось так же стремительно, как и началось: спустя два часа туман рассеялся, и мы, проходя вдоль берега, видели на горизонте с десяток плавающих льдин. А на берег были выброшены мелкие льдины почти сплошной полосой. В течение четырех-пяти часов мы посдергивали все кунгасы на воду, а позже пошла небольшая зыбь, и за ночь прибой раскрошил весь выброшенный лед.

Для рыбаков наступила горячая пора – около двух суток пришлось буквально без перерыва, день и ночь, собирать из готовых литеров новые ловушки, звенья крыльев, готовить оттяжки и заново ставить невода. В помощь разрешено было брать всех свободных от других работ, и мужчин, и женщин.

К рунному ходу рыбы все было восстановлено – и завод, и посольный цех работали на полную мощность, но вынужденный перерыв в работе сказался отрицательно. Из-за стихии мы недополучили около трех тысяч центнеров рыбопродукции, а общий план у нас был 22 тысячи центнеров, кроме того, на собрании коллектива сверх плана решили дать еще пять тысяч центнеров.

Опишу структуру управления, сложившуюся к середине 1942 года. Управляющим был Плютто Всеволод Семенович. В администрацию входили главный бухгалтер, при котором были два помощника; заведующий химической лабораторией; мастер консервного цеха; мастер засольного цеха; мастер икорного цеха; флот был подчинен мастеру или, как его еще называли, начальнику добычи. Был главный механик, в чьем ведении находились слесари-наладчики консервного оборудования, мехмастерской и заводской котельни. В штате был главный нарядчик, который по заявкам мастеров каждое утро проводил развод рабсилы. И последнее звено – табельщик, он отмечал выход на работу (вел общий табель). В столовой висел список рабочих, занятых обработкой рыбы, и табельщик каждое утро проставлял у каждой фамилии сумму, заработанную за предыдущий день. Например, «Иванов Василий Петрович, 10 августа – 8 рублей 15 копеек». Благодаря этому каждый мог сам просчитать свой заработок без вычетов. Сумма месячного заработка в конце месяца могла увеличиться за счет премии, если человек ее получал. Всё прозрачно и понятно.

Интересным будет тот факт, что вопрос о премиях решал сам управляющий – на специальном совещании, где присутствовали все мастера, а точнее все 12 человек инженерно-технических работников, составляющих управленческий персонал. На это совещание в конце каждого месяца приглашали и меня как профорганизатора. Всеволод Семенович почти ежедневно общался с рабочими и знал многих: и хороших, и, конечно, ленивых, нерасторопных, а бывало, и отлынивающих от тяжелой работы, такие у нас тоже были. Табельщик зачитывал списки по цехам, затем следовали замечания. Выслушав, управляющий называл среднюю сумму премии, например, в икорном цехе премия по 40 рублей, мастеру 50, и точка. Подписав список, управляющий отдавал его бухгалтеру, и затем начинали обсуждать другой цех. Зарплату и премиальные Плютто выдавал лично, так как сейф с деньгами находился в кабинете-квартире у него.

Деньги, как правило, завозили на все шесть месяцев, поскольку ближайший банк находился во Владивостоке. Основная часть денег оседала в нашем поселке, но кое-что попадало в магазины фактории, которая не имела к рыбзаводу никакого отношения.

Обстановка в стране, а вернее на фронте, оставалась по-прежнему очень трудной. Немцы рвались к Москве и Ленинграду, фронт требовал все больше и больше продукции. На складах количество баночек для изготовления консервов было ограничено, их запасы подходили к концу, а рыба после возобновления лова шла хорошо. На одном из совещаний было принято решение рыбу разделывать и солить, складывая ее штабелями. Для этого прямо на земле, ближе к морскому берегу, расстелили брезенты, и на них рядами укладывали рыбу. Готовый штабель походил на египетскую пирамиду, только маленькую. Каждый штабель обкладывали японскими рисовыми мешками из-под соли, а сверху укрывали брезентом. Ни одна технология мира такой вид хранения не знала, но это позволило принимать и обрабатывать рыбу до полного прекращения хода лосося.

В тот год рыбы взяли около полутора планов. Так как у нас не было ни партийной, ни комсомольской организации, о перевыполнении плана особо не трещали. Без лишней шумихи управляющий поблагодарил коллектив за ударную работу и наградил повышенными премиями отдельных руководителей и десятка два рыбообработчиков. Особо он отметил рыбаков и состав двух катеров: «Норда» и «Оста».

После снятия неводов наступила передышка, но недолгая – через три дня развернулась подготовка рыбопродукции к отгрузке на материк.

Жил я на катере, так как в общежитии, где была моя койка, кроме меня обретались еще четырнадцать ребят, в основном мало мне знакомых. В свободное время мы заглядывали в женское общежитие или же все собирались в столовой, которая была местом отдыха молодежи, да и всех обитателей нашего небольшого поселка. Раньше я как-то не обращал на это внимание, а теперь дошло: ребят было очень мало, зато женщин, вернее, молодых девушек в возрасте от 19 до 30 лет, хоть отбавляй.

Часто в выходные дни то в одном, то в другом бараке играли свадьбы. Пели песни, плясали, пили за молодых, поднимали тосты за новые знакомства, в общем, жизнь шла своим чередом. Еще два-три месяца назад все работали до ночи, а когда путина прошла, люди ударились в веселье, словно нагоняя упущенное время. Местом встреч у нас в основном была тундра. И на берегу моря встречались, не всегда, надо сказать, приветливом. Вечерами, а они были еще длинными (солнце садилось в 22 часа), всегда можно было увидеть гуляющие по берегу пары.

Администрация потихоньку составляла списки людей, желающих остаться на зимовку. По согласованию с Владивостоком в этот раз было решено оставить больше людей, в том числе семейные пары, ну и молодых одиноких женщин. В общей сложности вышло шестьдесят пять человек. Из управленческого состава оставались начальник зимовки, бухгалтер, мастер консервного цеха, механик, мы – старшины катеров, все четыре бригадира неводов и главный курибан Петр Мироненко.

Во время снятия неводов, в августе, ловушки иногда забивались минтаем. Минтай тогда не считался промысловой рыбой, и его выпускали в море. Надо было видеть эту картину, когда полосы уснувшей, перевернутой вверх брюхом рыбы тянулись по течению на несколько километров. Рыбаки еще надеялись дождаться хода кеты и в ожидании «нормальной» рыбы держали невода в рабочем состоянии, на них дежурили по несколько человек (они-то и выпускали минтай).

Перед снятием неводов, когда стало ясно, что еще одного хода кеты не будет, вдруг в ловушки вместе с минтаем стала попадаться сельдь, да такая крупная и жирная, какой я еще не видел.

Осенние шторма Берингова моря

Алексей Иванович, наш начальник лова, распорядился набрать сельди в один свободный кунгас, центнеров 15–20. Мы быстро налили рыбу копром и подали кунгас на берег. Рыбы оказалось много, около пятидесяти центнеров. Управляющий, присутствовавший при выгрузке рыбы, распорядился посолить сельдь в брезентовом чане для дополнительного питания в предстоящую зимовку.

Может быть, мы бы и дальше прочищали ловушки от минтая, но неожиданно поднялась крупная зыбь, говорившая о том, что в море, недалеко от нашего берега, свирепствует шторм. Срочно стали снимать ловушки с оставшихся трех дежурных неводов.

Только работа была окончена, как подул северо-восточный ветер, который, и особенно в начале осени, приносит довольно сильные шторма. Трое суток бушевал ветер, срывая веер брызг с крутой волны, разливая воду по отлогим песчаным берегам. Иногда разливы достигали штабелей подготовленного к отправке груза. Тут же подавался тревожный сигнал, и все жители выходили убирать все подальше от берега. Больших разрушений не было, но лишней и авральной работы такие шторма прибавляли много.

После шторма мы собирали на берегу сорванные с якорей наплава, пеньковые тросы. Иногда и оставленный на якоре или буе кунгас, не выдержав напора ветра и волны, оказывались выброшенными на песок. Такие кунгасы мы снимали на воду и уводили, как правило затопленными, в речку, где их поднимали лебедкой на берег для ремонта и подготовке к путине следующего года.

Была и еще работа. Как только волны стихли, оба катера, взяв на буксир по кунгасу и десятка полтора рыбаков, вышли в море. В течение суток мы собирали все, что осталось на плаву от стоявших неводов. Зачистив рейд, кунгасы с добром отвели в реку, где рыбакам предстояло снятое просушить, рассортировать и привести в порядок.

Наконец, вышло распоряжение управляющего о подготовке рыбзавода к зиме. В документе перечислялись работы, выполнить которые было необходимо до отъезда основной группы людей во Владивосток. К примеру, намечалось переоборудовать под квартиры одно из общежитий. И, конечно, надо было провести консервацию оборудования завода, котельной, лебедки.

Пароход должен был подойти 1 октября, рыбопродукция была готова к отгрузке. Как я уже упоминал, из-за недостатка бочкотары рыбу солили стоповым посолом, навалом. Предполагалось, что так же, навалом, ее будут грузить на пароход и везти в трюме до порта назначения, то есть до Владивостока.

Пароход, на этот раз «Дальстрой», подошел как-то незаметно, хоть мы его ожидали уже давно. Море немного штормило, и утром сквозь дымку можно было рассмотреть довольно большое судно. Оно и правда было большим, потому что «Дальстрою» предстояло принять груз не только у нас, первых, но и в других пунктах.

Через двое суток море успокоилось, пароход подошел ближе к берегу, на безопасную для него глубину, и стал на якорь. Двумя длинными гудками было извещено о готовности к погрузке, и на борт отправился наш представитель. Первый катер потащил груженный рыбой кунгас.

На берегу работа спорилась, и мы на двух катерах еле успевали подводить к борту парохода полные и отводить к берегу пустые кунгасы. Погода в это время года бывает изменчивая. Все чаще ветер дул с моря, начинался дождь, а по воде шла крупная зыбь. Временно, до улучшения погоды, работа прекращалась. Мы сутками болтались на рейде, или стояли на якоре, или на специально поставленных на якоря буях. За состоянием береговой полосы следили все: и мы с катеров, и круглосуточно дежурившие курибаны, и технорук лова. Как только высота прибоя уменьшалась, нам сигналили, мы сразу же подавали кунгас к берегу, и опять возобновлялась погрузка. При зыби кунгас, особенно пустой, то поднимало вверх, то резко опускало вниз. Грузчики, а с ними и курибаны, катили бочки или несли ящики, при этом брызги прибоя обдавали людей с ног до головы, а дело, напомню, было осенью, когда по ночам стоит минусовая температура.

Затаривание готовой продукции, подготовка к отгрузке на транспорт

И опять управляющий обратился к испытанному методу – разложили два больших костра по обе стороны протоптанной дорожки от штабелей груза до трапа на кунгас, поставили двух женщин – одна подавала желающим кружку с водкой и закуску, другая – горячий компот или чай тем, кто спиртного не хотел. Надо заметить, что из-за большого прибоя мокрыми были все, но не каждый согревался водкой, и пьяных на погрузке не было. За этим следили бригадиры, да и сами люди понимали: не тот случай, когда можно себе позволить выпить лишнего.

Погрузка с небольшими перерывами в два-три дня длилась примерно полмесяца. Грузили консервы и соленую рыбу в 250-литровых бочках, россыпь столпового посола и, наконец, лососевую икру в 50-литровых бочках – около 7,5 тысячи тонн.

Пароход «Дальстрой»

Последними двумя кунгасами за два рейса на «Дальстрой» отправили 220 отъезжающих, и тут не обошлось без неприятности. Большой волной кунгас подняло так высоко, что веревки, крепящие трап к корме, не выдержав, лопнули, и трап, на котором в этот момент было пять женщин, обрушился в воду. Курибаны тут же повытаскивали женщин на берег, а одна из них каким-то образом добралась до берега сама, и ее, подхватив под руки, подвели к костру. Трап снова поставили, и женщин, дрожащих от страха и холода, под руки свели по трапу на кунгас. Затем быстро отдали оттяжки, удерживающие кунгас у берега, и я с помощью буксира повел его к борту парохода.

Отгрузка рыбопродукции

Посадка на пароход заняла немного времени, и когда я отводил кунгас от борта, пароход уже поднимал якорь. Под кормой забурлила вода, сначала малым, потом полным ходом. Направляясь в открытое море, «Дальстрой» дал три длинных гудка и вскоре скрылся в дымке. Мы с Володей, старшиной второго катера, взяли на буксиры кунгасы и отправились к устью реки. С отходом парохода навигация была завершена, до весны будущего года прибытия судов не планировалось, у нас был объявлен двухдневный перерыв.

Жизнь в поселке шла своим чередом. Люди, оказавшиеся в суровых условиях Севера, кое-кто и впервые, готовились к зиме. В окрестностях поселка было очень много ягод, особенно брусники и шикши – «черной ягоды», любимой еды медведей. Брусники было так много, что при желании один человек мог собрать в день два, а то и три ведра, что и делали наши женщины.

Когда объявили двухдневный отдых, особо расчетливые хозяйки вдоволь запаслись ягодой, засыпав ее в столитровые бочки, а спустя неделю не было ни одной хозяйки без запасов. Мы, холостяки, не отставали, в коридоре стояли бочки, доверху наполненные брусникой. Достоинство этой ягоды, помимо лечебных свойств, заключалось в том, что она не требовала сахара и ее не нужно было консервировать, она и так могла сохраняться в бочках до лета.

На длинную зиму нужно было запастись дровами, так как одного угля нам не хватило бы. Миронов распорядился организовать экспедицию в сопки, где было большое озеро, по берегам которого росло много кедрача и стланика, подходящих для топлива. Нужно было спешить, пока озеро и выходящая из него речка не покрылись льдом.

Вывозка дров была поручена команде катера «Норд» при двух грузовых кунгасах. В помощь нам была выделена бригада рыбаков из шести человек, вооруженных топорами и двумя карабинами, ибо в это время года по берегам речушек ходили медведи, доедая отнерестившуюся полуживую горбушу.

Чтобы попасть на озеро, нужно было по небольшой речушке пройти около пятнадцати километров. Речушка была извилистой, и приходилось тратить много времени, чтобы по очереди протащить кунгасы. Хоть и мелководная была речка, но глубины все же было достаточно, чтобы пройти это расстояние и выйти к озеру. А как только мы в озеро вошли, я с удивлением обнаружил, что это целое море: в ширину километров 25–30, и длиной немаленькое – километров на 30–35 врезалось оно в огромные сопки. И нам предстояло это пространство пересечь.

На середине накрыл нас небольшой шторм: ветер поднял болтанку. Попробовал замерить глубину озера – в одном месте оказалось около 50 метров, а чуть дальше замер показал все 75.

Доставка грузов по реке

Когда мы достигли противоположного берега, то обнаружили очень красивые места, где было так тихо, что даже в ушах звенело. У берега рос карликовый тальник, чуть дальше кедры поднимались и стланика полно. Еще там было множеством мелких речушек и ручьев. На песчаных берегах и илистых островках между протоками видны были следы медведей.

Поставив кунгасы и пришвартовав катер, мы все высыпали на берег. Я сразу предупредил, чтобы по одному никто не ходил, – надо вместе держаться, а вдруг медведи появятся.

Долго ждать гостей не пришлось: как только ребята приступили к рубке кедрача, видимо, потревоженный нашим вторжением, на поляну вышел медведь, а поодаль мы еще двоих заметили. Звери с интересом рассматривали нас, ну и ребята, побросав топоры, с испугом уставились на медведей. Вася Казанков хотел было побежать за карабинами, но я его остановил. Было и интересно и боязно наблюдать за действиями косолапых. Большой медведь подошел к двум поменьше. Они постояли минут десять-пятнадцать, а потом большой медведь (я так думаю, это была медведица) двинулся в сторону зарослей кедрача, а следом засеменили наперегонки медвежата.

Заготовка дров шла до позднего вечера, оба кунгаса были полностью загружены, когда солнце давно уже скрылось за высокими сопками, окружавшими озеро. В ночь при ограниченной видимости отправляться домой было опасно – даже в дневное время выход из озера трудно различить, и я решил переждать до утра. На всякий случай мы отошли вместе с кунгасами от берега метров на 80–100 и бросили якорь. Оставив вахтенного, все улеглись спать, места и на катере, и в кунгасах хватило всем. Ночь прошла спокойно, лишь на рассвете вахтенный слышал на берегу рев медведей.

С восходом солнца наш караван, под завязку нагруженный дровами, отправился в обратный путь. По озеру мы прошли спокойно, но найти выход из озера оказалось не так-то легко. Впереди по всему горизонту тянулась песчаная полоса, и я, не доходя до этой полосы с полкилометра, пустил картер на малом ходу вдоль берега, попросив ребят всматриваться, куда же нам держать курс.

Наконец, сидевший на ходовой рубке матрос Гриша Оленкин закричал, что видит впереди большое стадо нерп, а это верный признак близкого устья реки. И действительно, направив катер ближе к берегу, я обнаружил 15-метровый проход. По этой безымянной речушки мы должны были пройти в Майну, на берегу которой, примерно в 20 километрах отсюда, стоял наш рыбзавод.

К вечеру мы благополучно добрались. К нам на катер пришел Алексей Миронов и, расспросив о рейсе, сказал, что было бы неплохо сделать еще ходку за дровами. Море штормило, а это означало, что мороза не будет дней пять-шесть. Привезенных нами 15–20 кубометров леса на весь поселок маловато, а зима предстояла длинная.

Развивая дальше свою мысль, он сказал:

– Оленье мясо мы получим лишь к концу ноября, когда будет забой оленей. А пока мы можем обеспечить себя медвежатиной. Судя по вашим рассказам, сделать это будет не трудно. В следующий рейс с вами пойдет Петр Мироненко с карабином и Иван Дьяков с винчестером.

На том и порешили.

Через день мы вместе с охотниками снова вышли в рейс.

Путь был уже знаком, и нам не составило труда благополучно пройти все извивы 15-километровой речушки, пересечь озеро и найти то место, где мы накануне запасались дровами. За трое суток, пока нас не было, у берега появилась небольшая полоска льда (припай). В общем-то, ничего удивительного, от моря озеро отгораживали высокие сопки, а потому и температуры здесь стояли пониже – градусов 4–5 мороза, но нам это ничем не грозило.

Мироненко и Дьяков пошли со своими ружьями вдоль берега на север, а остальные ребята занялись заготовкой дров: рубили и сразу грузили в кунгасы. Через несколько часов мы услышали выстрелы, один за одним. Все невольно остановили работу и стали прислушиваться: по звуку было понятно, что стреляют не так далеко от места нашей стоянки.

Спустя какое-то время подошел один из охотников:

– Подстрелили большого самца, нам нужна помощь, чтобы притащить его сюда для разделки.

Медведя приволокли на брезенте, один из нас, Гришка, занялся разделкой, другие продолжили рубить дрова. Вдруг совсем близко, за ближайшим кедрачом, послышались сначала два выстрела, затем еще три. Потом все смолкло.

– Ребят, подойдите-ка к нам, – услышали мы откуда-то из-за деревьев голос Мироненко.

Тут же на крик бросились двое, и вскоре вместе с Мироненко и Дьковым на длинных жердях притащили огромную тушу. Подстреленный медведь был настолько большим, что его задние лапы волочились по земле.

– Что вы так долго охотились? – поинтересовался я. – Или мы стуком топоров распугали всех топтыгиных поблизости?

– Да нет, – усмехнутся Мироненко. – Медведей тут и правда много. Каких-то совсем близко видели, а других издали. Самок и молодняк решили не трогать, так что выжидали матерых.

Немного передохнув, охотники снова ушли за добычей, а Гриша, который наловчился в разделке, принялся за второго зверя. До конца дня подстрелили еще двух медведей, поменьше. Тут уж Гришке пришлось помогать, пока сумерки не наступили. Как солнце село, мы отошли от берега и стали на якоре в ожидании утра.

С рассветом, взяв на буксир кунгасы, тронулись в путь. Искать выход из озера на этот раз долго не пришлось: мы благополучно вошли в речушку, на малом ходу, чтобы не сесть на мель, прошли пятнадцать километров и вышли в главную речку.

На причале рыбзавода нас опять встречал Миронов, а с ним группа любопытных – зная, что мы должны привезти медведей, пришли посмотреть хоть на убитых. Предполагая такой интерес, одну тушу мы разделывать не стали, привезли целиком.

Второй поход оказался более удачным: в два раза больше дров привезли, чем в первый рейс, и к тому же еще около тонны отличной медвежатины.

– Как говорят, аппетит приходит во время еды, – вспомнил пословицу начальник зимовки. – А что, ребят, не сходить ли вам еще разок, последний?

Ночью мороз был сильным, но река ледком подернулась только у берега, так что можно было рискнуть.

Утром нас проводил Миронов с напутствием быть внимательными. Но я не сомневался, что все будет хорошо, чувствовал уверенность, и с этим настроением повел катер.

В тот день с утра потянул северный ветер, и ночью мороз уже стоял около десяти градусов. А когда мы вошли в озеро, попали в настоящий шторм. Конечно, с морским его не сравнить, но… Дул встречный ветер, волны на полном ходу ударяли в нос катера. Веером рассыпались брызги, окатывая людей, заливая лобовое стекло рубки. Сразу же от мороза образовывалась наледь на стекле и на палубе. Пришлось уменьшить ход до малого, вперед мы почти не шли – топтались на месте. Двигаться к противоположному берегу, преодолевая ветер, пришлось часов пять. Вблизи берега ветер дул уже не так сильно, я прибавил скорость, но все равно к месту назначения подошли уже затемно. О высадке речи не шло, но катер я поставил поближе к берегу из-за боязни вмерзнуть в лёд, так как мороз усилился и доходил уже градусов до двадцати.