Дикая Охота: Легенда о Всадниках

– Слушай меня, – сказал он, и его шёпот был похож на скрежет камня. – Пока ты находишься под этой крышей, ты под моей защитой. Это мой дом. Мои правила. И я не нарушаю своё слово. Никто не причинит тебе вреда, до тех пор, пока я этого сам не захочу. – Он сделал паузу, и его пронзительный взгляд стал немного мягче. – А я… пока что не хочу.

И затем он подмигнул мне. Быстро, почти по-мальчишески. Этот жест, столь несовместимый с его грозной сущностью, был как глоток холодной воды в моём огне. Что-то в моей сжатой, перепуганной душе дрогнуло и расслабилось. Я не смогла сдержать слабый, сдавленный выдох, который мог бы сойти за подобие улыбки. И почти не думая, движимая лишь инстинктивной потребностью в подтверждении этого хрупкого залога безопасности, я протянула свою дрожащую, горящую руку и положила ладонь поверх его. Его рука под моими пальцами была твёрдой, как гранит, и прохладной, как ночной камень. Он не отстранился.

– Тогда… – прошептала я, чувствуя, как волна истощения накатывает с новой силой, – …вам стоит поторопиться. Я не… не уверена, сколько ещё продержусь в этой печи.

Я убрала руку, и мои пальцы оставили на его коже влажный, горячий след. Он медленно выпрямился, всё ещё глядя на меня с тем же сложным выражением. Он постоял ещё мгновение, будто фиксируя в памяти каждую деталь моего состояния, затем коротко, почти незаметно кивнул и вышел из комнаты, не сказав больше ни слова.

Почти сразу же в комнату вошёл Рен. Он нёс небольшой деревянный лоток, на котором стояли глиняные чаши, пучки засушенных трав и каменная ступка.

– Капитан проинформировал меня, – сказал он своим ровным, успокаивающим голосом, будто мы обсуждали планы на день. – Мы будем действовать по протоколу для острой фазы. Сначала собьём жар. Потом посмотрим на реакцию нервной системы.

Он поставил лоток на тумбочку и принялся методично растирать травы в ступке. Звук был ритмичным, почти медитативным.

– Это не лекарство в твоём понимании, – пояснил он, не глядя на меня. – Мы не боремся с болезнью. Мы… направляем её. Помогаем твоему телу найти новый баланс. Энергия Гримфаля не враждебна. Она просто… иная. И твоя смертная оболочка пытается найти с ней общий язык. Иногда это похоже на ссору.

– А чёрные вены? – тихо спросила я, смотря, как он заливает растёртый порошок тёплой водой из кувшина. – Это… слова, которые они друг другу говорят?

Рен на мгновение остановился и посмотрел на меня. В его карих, чуть раскосых глазах мелькнуло нечто похожее на одобрение.

– Очень точная аналогия. Да. Это каналы. По которым новая сила начинает течь. Пока они засорены остатками старой, оттого и выглядят так… драматично. Со временем, если процесс пойдёт правильно, они посветлеют. Станут похожи на наши.

Он поднёс чашу к моим губам.

– Пей. Медленно. Это поможет «ссоре» стать менее… шумной.

Я сделала небольшой глоток. Напиток был горьким, с терпким послевкусием полыни. Но почти сразу по моему телу разлилась волна глубокого, согревающего спокойствия. Внутренний огонь не погас, но он отступил и перестал обжигать изнутри. Рен тем временем смочил в оставшейся жидкости чистую ткань и начал протирать мне виски, шею и запястья. В этой его отстранённой заботе была странная, безмолвная поддержка. Пока он занимался мной, я могла просто быть больной, а не заложником чудовищной судьбы. Я могла закрыть глаза и просто чувствовать прохладу на коже, слушать мерный скрежет пестика и тихое, ровное дыхание целителя.

– А что… что будет дальше? – прошептала я, уже на грани сна.

– Дальше? – Рен ненадолго замолк. – Дальше мы будем ждать и наблюдать. А ты, Селеста, будешь делать самое трудное. Ты будешь жить. Один час. Затем другой. И мы посмотрим, какая из трёх троп выберет тебя саму.

Я кивнула, чувствуя, как сознание уплывает в тёплые, тёмные воды. Битва не была окончена. Она только начиналась. Но теперь поле битвы было внутри меня. И от её исхода зависело не просто узнаю ли я о судьбе Йена, но и то, кем я стану. Останусь ли я Селестой? Или стану кем-то другим? Кем-то третьим? И пока я проваливалась в сон, последнее, что я видела, был сплошной белый туман за окном – не символ забвения, а огромная, безразличная страница, на которой только предстояло проявиться моей судьбе.

Глава 17: Шёпот сквозь жар

Трек: Fade Into You – Mazzy Star – Глава 17

Сознание возвращалось ко мне нехотя. Я не открывала глаза, пытаясь сначала просто ощутить себя. Тело было чужим, тяжёлым и налитым усталостью. Внутренний жар, тот самый, что прожигал изнутри, никуда не ушёл; он лишь притих, превратившись в тлеющий уголёк, готовый в любой момент вспыхнуть с новой силой. Каждый вздох давался с усилием, а в горле стоял комок, мешающий глотать. Я лежала, прислушиваясь к собственному хриплому дыханию и пытаясь разглядеть сквозь полуопущенные веки знакомые очертания комнаты. Бледный, рассеянный свет, пробивавшийся сквозь огромное окно, был таким же больным, как и я. За стеклом, как и прежде, бушевало море молочно-белого тумана, настолько плотного, что казалось – протяни руку, и упрёшься в мягкую вату. Ни деревьев, ни неба, ни земли. Лишь вечная, безжизненная белизна. Может, это и есть смерть? – пронеслось в голове туманной мыслью. Не тьма, а вот эта бесконечная, немая белизна?

– Ну наконец-то! А мы уж думали, ты решила проспать до возвращения капитана и всех нас пережить!

Голос был насмешливым и врезался в моё апатичное оцепенение. Я с невероятным усилием, повернула голову на подушке. На краю кровати, с непринуждённостью полновластных хозяев, сидели Разиэль и Сариэль. Они смотрели на меня с одинаковыми ухмылками, но в их глазах я, к своему удивлению, уловила тень беспокойства.

– Целых полтора дня, – сообщил Сариэль, подчёркивая значимость цифры. – Рен начал уже нервничать, что лихорадка перешла в какую-то новую, неизвестную даже ему стадию ступора. Но, похоже, ты просто решила как следует выспаться. Запасаешься силами для новых подвигов?

– Принесли тебе подкрепление, – Разиэль указал большим пальцем на грубый деревянный поднос на тумбочке, где дымилась глубокая миска с густой похлёбкой, лежал ломоть тёмного, душистого хлеба и стояла глиняная кружка с чем-то тёплым. – Но, если честно, глядя на тебя, складывается впечатление, что даже ложка в твоих руках будет весить как кузнечный молот. Видимо, нам, великим и ужасным Всадникам Дикой Охоты, придётся освоить новую профессию – сиделок для заболевших девиц.

Он взял миску, с преувеличенной важностью помешал в ней ложкой и поднёс ко мне. Аромат был густым, наваристым, с нотками незнакомых трав и копчёного мяса. Но моё тело, измученное внутренней борьбой, ответило на него лишь новой волной тошноты.

– Не… не могу, – прошептала я, с трудом отводя голову. Горло саднило невыносимо.

– Не «не могу», а «надо», – поправил Сариэль, и в его голосе впервые зазвучали нотки не шутки, а лёгкого, но твёрдого приказа. – Твой организм сжигает последние запасы, пытаясь адаптироваться. Если ты не будешь есть, он начнёт пожирать сам себя. Хочешь стать первым в истории Утвалгом, который умер от голода, не дойдя до стадии превращения? Открой рот.

Я покорно разомкнула губы, чувствуя себя беспомощным птенцом. Он с неожиданным терпением, влил мне в рот ложку бульона. Он был тёплым, жирным и на удивление не противным. Я сглотнула, чувствуя, как по пищеводу разливается слабая, но реальная волна тепла.

– Вот и умница, – Разиэль снова заулыбался, но на сей раз его улыбка казалась более мягкой, почти одобрительной. – Рен говорит, что пища – это якорь. Она не даёт твоей смертной сущности полностью раствориться, пока новая не сформируется. Так что ешь.

Они кормили меня по очереди, ложка за ложкой, и между делом без умолку болтали. Их болтовня была хаотичной, весёлой и странно успокаивающей. Они рассказывали о том, как Джаэль на тренировочном дворе в ярости разнёс вдребезги несколько манекенов, заподозрив в них личных врагов; как Зориэн нашёл новый, странно вибрирующий камень и теперь не расстаётся с ним; как Рен просидел в библиотеке всю ночь, окружённый грудой древних свитков, в поисках ответа на какой-то сложный вопрос – возможно, даже на мой.

– Знаешь, мне до сих пор не даёт покоя один вопрос, – сказал Сариэль, вытирая мне губы куском мягкого хлеба. – Как ты, даже в полубреду, умудряешься нас так легко различать? Все, кто годами знают о нашем существовании, путают нас до последнего. А ты… с первого взгляда.

Я слабо улыбнулась, глядя на них. Да, они были точными копиями друг друга – одни и те же веснушки, рассыпанные по носу, одинаковый озорной, почти дерзкий блеск в зелёных глазах, одинаковые язвительные ухмылки, сдвигающие уголки губ.

– Вы… только кажетесь одинаковыми, – прошептала я, заставляя свой затуманенный разум работать. – Разиэль… его голос чуть выше, и когда он концентрируется, у него собирается маленькая вертикальная морщинка вот здесь, – я попыталась указать на свою переносицу. – А Сариэль… он, перед тем как вставить колкость, на долю секунды замирает, будто прицеливается. И смотрит он… глубже. Как будто ему на самом деле интересно, что ты ответишь.

Братья переглянулись, и на их лицах появилось неподдельное изумление, а затем они заразительно рассмеялись.

– Слышишь, братец? Мы – открытая книга, но с разными опечатками в каждом экземпляре!

– Видимо, так оно и есть! Надо будет потренироваться в полной синхронности. Может, даже думать одинаковыми словами!

Разиэль снова покачал головой, смотря на меня с нескрываемым уважением.

– И всё-таки ты не перестаёшь удивлять. Даже в таком состоянии ты подмечаешь такие мелочи. Обычно на этой стадии Утвалги либо молят о пощаде, либо впадают в неистовство, ломая всё вокруг. А ты… сохраняешь ясность ума и даже шутишь. Капитан был прав – ты не такая, как все.

Мы ещё немного поговорили. Я слушала их перебивающие друг друга рассказы о мелких, бытовых происшествиях в Особняке – о том, как на кухне сломался жернов, и им пришлось молоть муку вручную, с сопутствующими драматическими описаниями их «титанического труда»; о том, как в конюшне одна кобыла жеребилась, и все, даже обычно невозмутимый Рен, бегали вокруг, словно обезумевшие. И в эти минуты мне снова показалось, что я не в логове легендарных чудовищ, а в гостях у странных, эксцентричных, но вовсе не злых людей. Это ощущение было обманчивым и опасным, но таким желанным в моём положении, что я позволила себе на несколько минут в него погрузиться.

– Скажите… – спросила я, когда пауза в их болтовне стала чуть длиннее. – Каэлион… когда он вернётся?

Близнецы снова переглянулись, но на этот раз без улыбок. Воздух в комнате словно сгустился.

– Путь до столицы не близкий, – сказал Сариэль, вдруг став серьёзным. – Даже на быстром скакуне, не останавливаясь на сон… дня три в один конец. Если дороги не размоет этим чёртовым туманом. И столько же – обратно.

Три дня туда, три обратно. Шесть дней. Шесть долгих дней в этом аду неопределённости и в этой лихорадке, которая пожирала меня изнутри.

– Я… я не умру за этот срок? – выдохнула я, и голос мой предательски дрогнул, выдав весь мой страх.

Разиэль и Сариэль смотрели на меня, и в их всегда беззаботных глазах я увидела то же, что и у Каэлиона – тяжёлую, безрадостную правду, которую не спрячешь за шутками.

– Мы не знаем, – тихо, почти извиняясь, сказал Разиэль. – Прости. Твои изменения… они начались слишком стремительно и пошли по какому-то невиданному пути. То, что мы видим… это уже далеко не начальная стадия. Никто из Утвалгов не проходил через такое так быстро. Мы… мы не можем дать тебе никаких гарантий.

Горькие и совершенно бесконтрольные слёзы снова подступили к глазам. Они текли по моим горящим щекам, и я даже не имела сил поднять руку, чтобы вытереть их. Всё моё временное спокойствие рухнуло, разбившись о жестокую реальность моего положения.

– Эй, нет, не надо, – Сариэль потянулся и неловко, по-братски, похлопал меня по здоровому плечу. – Не думай об этом. Ты не одна. Рен здесь. Он лучший лекарь, которого я знаю. Он не даст тебе просто так сгореть. И потом… – он запнулся, подбирая слова. – Ни один Утвалг не проходил через такое. А значит, нет и правил. Всё может пойти так, как никто не ожидает. Возможно… возможно, это к лучшему.

– Да, – подхватил Разиэль, снова пытаясь вернуть бодрость в голос, но теперь это звучало чуть натянуто. – Может, ты не «сгоришь-за-три-дня», а, например, «пробудишься-в-невероятной-силе-и-станешь-нашей-новой-королевой». Мы бы тогда при дворе местечко присмотрели. Я, например, вижу себя главным шутом. Без обид, брат, ты на эту роль не годишься.

Я попыталась улыбнуться сквозь слёзы, и у меня это почти получилось. В этот момент дверь бесшумно отворилась, и в проёме, словно материализовавшись из самого тумана, возникла высокая фигура Люциана. Его слепые глаза были открыты, а бледное лицо казалось совершенно невозмутимым. Но я почувствовала, как атмосфера в комнате снова переменилась.

– Братья, капитан оставил указания. Не утомляйте её.

– Мы уже уходим, мы уже уходим! – поднялись близнецы, мгновенно став серьёзными. – Выздоравливай, девочка, – сказал Сариэль, уже на пороге. – И помни про королевскую свиту. Мы на подхвате.

– Держись, – коротко бросил Разиэль, и в его взгляде я прочитала искреннее пожелание.

Они вышли, оставив меня наедине со слепым всадником. Люциан неслышно подошёл к кровати и присел на то же место, где сидел Разиэль. Он не говорил несколько долгих секунд, и я чувствовала, как его незрячий, но невероятно пронзительный «взгляд» сканирует меня, считывая каждый мой вздох, каждый стук моего ослабевшего сердца, каждый невыплаканный до конца страх.

– Как ты? – наконец спросил он.

– Я… боюсь, – призналась я, не в силах и не желая лгать. Говорить с ним, странным образом, было легко, будто его слепота снимала все привычные барьеры. – Боюсь смерти. Но ещё больше я боюсь, что, может быть, я уже мертва. Если то, что вы сказали о разломе, правда… если он испепелит любого, кто попытается вернуться… это ведь и значит, что я уже в ловушке. Навсегда. Я никогда не смогу вернуться. Никогда не увижу свой дом, родителей… Лорана…

– Лоран? – Люциан слегка наклонил голову, словно прислушиваясь к отзвукам этого имени в моём голосе. – Это твой возлюбленный?

Я закрыла глаза, и передо мной всплыло его лицо – уставшее, умное и с морщинками у глаз.

– Я… не знаю, – честно ответила я, и в голосе моём прозвучала вся горечь недостигнутого. – Мы не успели… ничего понять. Только надеяться.

– Понятно, – он кивнул, как будто этого скупого объяснения было вполне достаточно. – И да. То, что мы сказали о разломе – суровая правда. Никто не может покинуть Гримфаль. Никто из пришедших извне.

– Почему? – прошептала я, и в этом вопросе был не только страх, но и отчаянная попытка докопаться до сути. – Почему так? Почему вы, Всадники, переходите его без проблем, а для нас, для таких, как я, это смерть?

Люциан замер. На его бледном лице на мгновение отразилась какая-то внутренняя борьба.

– В этом и заключается суть Всадников, Селеста, – произнёс он наконец, и его шёпот стал ещё тише, ещё пронзительнее. – Я не могу раскрыть тебе всю тайну нашей природы. Не сейчас. И, возможно, никогда. Но тебе достаточно знать одного: мы уже сгорели. Мы сгорели заживо изнутри. Давно. Там нечему больше гореть. Мы – пепел, которому придали форму. Пепел, наделённый волей. А пепел… он не боится огня.

Его слова повисли в воздухе, леденя душу своим безмолвным ужасом. Они уже сгорели. Эта простая фраза объясняла так много – их силу, их отстранённость, их древнюю, нечеловеческую усталость. И в то же время делала их в моих глазах не чудовищами, а… такими же жертвами. Жертвами чего-то гораздо большего.

– И этот пепел… он подчиняется земле? – спросила я, возвращаясь к нашему предыдущему разговору. – Это Гримфаль решает, кого вам забирать? Кто станет Утвалгом?

Люциан снова замолчал, и я почувствовала, как он взвешивает каждое слово.

– Процесс отбора Утвалгов… это долгий и сложный ритуал, – начал он осторожно. – Не все жители Гримфаля знают о его тонкостях. Даже не все Всадники посвящены во все его тайны. Но… – он сделал паузу, будто прислушиваясь к чему-то внутри себя. – Скажу так: да. Земля указывает на следующего. Она шепчет его имя в ветре, выжигает его образ в молниях. А мы… лишь её слуги. Исполнители её воли.

Я переваривала его слова. Это было одновременно ужасающе и… логично. Это снимало с них часть личной вины, перекладывая её на безличную, могучую силу, и от этого становилось лишь страшнее и… спокойнее. Странное и противоречивое чувство.

– Слишком много вопросов для одного дня, – тихо, но твёрдо сказал Люциан и поднялся. – И для твоего состояния. Тебе нужен покой, а не мои мрачные истории.

– Можно… ещё один? – попросила я, чувствуя, как тяжёлые волны сна снова накатывают на моё сознание. – Последний…

Он вздохнул, коротко и почти неслышно, но остался стоять.

– Последний.

– Ваше отличие… в этом? – я слабо махнула рукой в сторону окна. – В тумане? Это то, что скрывает Гримфаль от чужих глаз?

– Да, – ответил он. – Туман… это не просто погода. Это дыхание Гримфаля. Его покров и вечный спутник. Днём он редко рассеивается, и то ненадолго.

– Я, кажется, быстро разгадываю ваши загадки, – прошептала я, чувствуя, как веки наливаются свинцом, а голова становится тяжёлой и пустой.

На его мраморном лице появилась настоящая и почти невесомая улыбка. Она преобразила его, сделала моложе и… человечнее.

– Да, – согласился он, и в его слепых глазах, казалось, мелькнул отсвет какой-то давней, смутной надежды. – Очень быстро. Спи, Селеста. Наберись сил. Загадки ещё не закончились.

Он развернулся и бесшумно вышел, словно растворившись в воздухе. Я не стала бороться с истощением. Последнее, о чем я успела подумать, прежде чем тёмные воды сна сомкнулись над моей головой, было то, что его улыбка и его слова – «мы уже сгорели» – сделали этих существ не просто загадочными монстрами, а кем-то бесконечно сложным и трагичным. И эта мысль была самой большой и самой страшной загадкой из всех.

Глава 18: Дыхание Тумана

Трек: Zombie – The Cranberries – Глава 18

Четыре дня. Для мира – миг. Для умирающего – вечность. Четыре дня, которые растворили границы между болью и существованием, между сном и кошмаром. Время перестало быть линейным; оно сжалось в тугой клубок, где каждая минута была похожа на предыдущую, отмеряемая лишь ритмом хриплого, прерывистого дыхания и волнами жара, накатывавшими изнутри.

Я больше не просто болела. Я горела. Мое тело стало хрустальным шаром, наполненным бурлящей, черной лавой. Жар был не внешним, а внутренним, исходящим из самого центра, из костей, прожигающим плоть и выходящим наружу испариной, которая тут же холодела на коже, вызывая мурашки и дикую дрожь. Каждое движение, даже малейшее – поворот головы или шевеление пальцем – требовало невероятных усилий и отзывалось глухой, ноющей болью во всем теле, словно меня избили палками.

А потом пришел кашель. Сначала просто надсадный, выворачивающий душу. Но сегодня утром он изменился. Проснулась я от того, что в груди что-то клокотало и булькало, требуя выхода. Я с труда приподнялась, давясь, и мое тело сотряс мощный, влажный спазм. В горле стоял противный, сладковато-металлический привкус. Когда приступ прошел, я, тяжело дыша, опустилась на подушку и в тусклом, больном свете, что пробивался сквозь белую пелену за окном, увидела на своей бледной ладони алое пятно. Кровь. Я уставилась на него со странным и отстраненным любопытством, будто это было не частью меня, а просто еще одним элементом этого нового, жестокого бытия – как туман за окном или как…

Черные узоры. Они больше не были просто линиями на предплечье. За эти четыре дня черные, как смоль, жилы поползли выше, к плечу, тонкими, извилистыми ручейками спустились по бокам к груди, оплели ребра. Иногда, в моменты особой слабости, мне казалось, будто я чувствую, как они пульсируют под кожей. Это была не просто пигментация. Это было нечто живое и паразитирующее на мне, перекраивающее мою плоть по своим неведомым законам. Я ловила себя на том, что в страхе трогаю их, пытаясь стереть, но они были частью меня, и прикосновение к холодной, чуть шершавой коже в тех местах вызывало лишь новый приступ тошноты и ужаса.

В комнате был Рен. Он сидел на своем привычном стуле в углу, его стройная, прямая фигура казалась воплощением спокойствия и порядка в моем хаосе. Он был погружен в чтение толстого, потрепанного фолианта в кожаном переплете. Услышав мой хриплый, булькающий кашель, он поднял взгляд. Его глаза, обычно такие невозмутимые и сосредоточенные, на мгновение сузились, а губы сжались в тугую ниточку, когда он заметил алое пятно на моей руке и следы крови на губах.

Он отложил книгу без малейшей суеты, подошел и, не говоря ни слова, взял мою руку. Его пальцы, прохладные и удивительно твердые, были безжалостно точны в своих движениях. Он аккуратно вытер кровь влажной тряпицей, которую, казалось, всегда носил при себе.

– Почему? – прошептала я. – Почему мне становится только хуже? Ты же… ты же лекарь. Ты должен был помочь. А я… я кашляю кровью. Смотрю, как эти черные черви ползут по мне все выше. Где же твоя помощь, Рен?

Он закончил вытирать кровь и опустил мою руку на одеяло. Его лицо оставалось маской профессионального спокойствия, но в глубине его карих, чуть раскосых глаз я увидела тень той самой тяжести, что видела у Каэлиона и близнецов.

– Моя задача, Селеста, – начал он ровным, методичным голосом, – не вылечить тебя в общепринятом смысле. Метаболические процессы, которые сейчас в тебе происходят, не поддаются ни одному известному мне протоколу. Моя задача – поддерживать в тебе жизнь и, по возможности, сознание, до возвращения Каэлиона. Я не могу вслепую, не зная природы и вектора твоих изменений, вводить сильнодействующие отвары или алхимические эликсиры. Понятно, что корень лежит в самой сути Гримфаля, но такая стремительная и агрессивная трансформация…

– Да, да, да, – с внезапной, болезненной вспышкой раздражения, рожденного от бессилия, перебила я его. Слезы снова подступили к глазам. – Вы не встречали. Я уже заучила эту мантру наизусть. «Аномалия», «неклассифицированный случай», «третья, неизведанная тропа». От этих умных слов мне не легче, Рен! От этих ваших ученых терминов у меня вот здесь, – я с силой ткнула себя в грудь, вызвав новый приступ кашля, – все клокочет и вырывается наружу кровью! Ваши слова не останавливают эту заразу внутри меня!

Он не смутился моей истерики.

– Это не просто слова, Селеста. Это – клинический факт. Я имею дело с феноменом, которого нет в книгах. И действовать наугад, пытаясь подавить симптомы, – верный способ убить тебя быстрее, чем это сделает сам процесс трансформации. Я могу лишь наблюдать, поддерживать твои силы и пытаться понять логику происходящего. Пока что единственная логика – это ее отсутствие.

Я закрыла глаза, чувствуя, как волна бессильной ярости и отчаяния смывает последние остатки самообладания. Затем снова открыла их, уставившись в туман за окном.

– Рен… – начала я тихо, почти умоляюще, когда очередной спазм кашля отпустил меня. – Можно мне… хоть раз спуститься вниз? Выйти на улицу? Я… я хочу подышать свежим воздухом. Настоящим. Не этим спертым, больничным воздухом, которым я дышу уже четвертые сутки.

Рен медленно скрестил руки на груди. Его поза выражала скептицизм.

– Джаэль проветривает твою комнату каждый день по несколько раз. Воздух здесь циркулирует. Разве этого недостаточно?

– Нет! – вырвалось у меня с силой, которой я сама от себя не ожидала. – Не достаточно! Я… я не чувствую в себе тех сил, той искры, которая дала бы мне надежду быть уверенной, что завтра я проснусь! Поэтому я хочу… я хочу хотя бы раз походить по вашей земле. По этой земле, что теперь, видимо, становится и моей. Раз уж эти чёрные черви впиваются в меня всё глубже. И… – я посмотрела прямо на него, вкладывая в свой взгляд всю свою остаточную волю, – …я хочу побывать в вашем тумане. Почувствовать его на своей коже. Увидеть, обволакивает ли он так же, как эта болезнь обволакивает мой разум. Может быть… может быть, он даст ответ. Или станет последним, что я почувствую. Но это будет мой выбор.

– Без прямого разрешения капитана я не могу позволить этого, – отрезал Рен, но я заметила, как его взгляд на секунду скользнул по моему лицу, по моим запавшим, лихорадочно блестящим глазам, по дрожащим рукам. В его голосе прозвучала не привычная железная уверенность, а слабая, едва уловимая неуверенность. Долг лекаря, видящего в моей просьбе отчаянную, но искреннюю попытку ухватиться за жизнь, боролся в нем с долгом солдата, следующего уставу.

– Да брось, Рен, – я попыталась изобразить что-то вроде улыбки, и это вышло жалкой гримасой. – Неужели для короткой прогулки под присмотром требуется разрешение Каэлиона? Кто-то из вас будет со мной, я не сомневаюсь. Или ты всерьез полагаешь, – я слабо махнула рукой, указывая на свое иссохшее тело, – что в таком состоянии я смогу от кого-то убежать? Куда? В этот вечный туман? Чтобы заблудиться и умереть в ста шагах от порога?