Дикая Охота: Легенда о Всадниках

Облачившись в свой кошмарный доспех, я заняла позицию. Спина в стык двух стен, чтобы видеть оба темнеющих прохода. Подложила свёрток под голову, съёжилась, подтянув колени к подбородку, обхватив их руками. Я старалась стать маленьким и незаметным комочком и сохранить каждую частицу тепла, которое ещё вырабатывало моё тело.

Тьма воцарилась полноправной хозяйкой. Светящиеся вены теперь были похожи на тлеющие угли, засыпанные пеплом. Они обозначали лишь смутные силуэты ближайших стен. Я закрыла глаза, но тьма была и под веками. Она была повсюду. И в неё полезли картины.

Тёплый свет камина, играющий на потёртой коже кресла. Глубокий голос Джаэля, объясняющий баланс меча. Искрящийся смех Разиэля, подхваченный эхом Сариэля. Тихий скрип пера Рена в его журнале. Пар, поднимающийся от кружки с горьким отваром. Сухое прикосновение Люциана к моему запястью, когда он «смотрел» пульс. И… тепло. Тяжёлая, уверенная рука на моем бедре, поправляющая стремя. Шершавый палец, смахивающий прядь волос с лица. Глаза цвета зимней грозы, в которых таял лёд, когда он смотрел на меня…

Я вцепилась в эти образы, как в спасательные канаты. Они были моей реальностью. Эта грязь, этот камень, этот пульсирующий мрак – всего лишь дурной сон. Я повторяла про себя имена, как мантру: «Джаэль, Разиэль, Сариэль, Люциан, Рен… Каэлион…» Но последнее имя обжигало, и я заставляла себя думать о чём-то другом. О Йене. О его улыбке. О том, что он, возможно, тоже прошёл через подобное. И выжил.

А настоящее было вот этим: леденящий холод, ползущий от камня сквозь все слои ткани; влажная одежда на плечах, которая, казалось, никогда не высохнет; неумолимый гул, становящийся фоном самого существования; и звуки. Они возвращались, когда я затихала. Шуршание. Не такое, как от ползущей ящерицы, а более массивное, будто чешуя трётся о камень. Щелчок прямо за поворотом в левом проходе.

Оно знает, что я здесь. Лабиринт не был бездушными стенами. Он был существом. Хищником. А я – незваным гостем в его кишечнике, крошечным кусочком тепла и жизни, который он рано или поздно попытается переварить или извергнуть. Испытание Берты не было интеллектуальной задачей. Это было погружение в суть Гримфаля: в бесконечное и одинокое противостояние с миром, который жив, но чья жизнь чужда, холодна и безжалостна.

Спать я не могла. Я проваливалась в странные, обрывистые состояния, на грани бреда и яви. Мне чудилось, что стены дышат, сжимаясь и расширяясь. Что светящиеся жилы – это глаза, которые медленно мигают, следя за мной. Что шорохи складываются в шёпот, на языке камня и ржавчины, и этот шёпот зовёт меня глубже, предлагает просто… перестать сопротивляться. Стать частью тишины. Частью холода.

Но каждый раз, когда сознание готово было ускользнуть в эту соблазнительную бездну, во мне вспыхивала искра. Не надежда. Надеяться было не на что. А ярость. Я пережила лихорадку, когда чёрные вены ползли по коже, а сознание растворялось в кошмарах. Я выдержала правду о брате и о природе Всадников. Я не отпустила Каэлиона в бане, когда весь мир рухнул в тот поцелуй. Я, чёрт побери, не позволю этому каменному чреву проглотить себя без боя. Я всё ещё дышу. И пока я дышу, я могу думать. А пока могу думать – я могу искать и, сжавшись в дрожащий комок в грязи подземного лабиринта, только-только начинала понимать, что битва будет не за выход. Она будет за саму возможность сделать следующий шаг. За право не сойти с ума. За право помнить, кто я. За право сохранить этот тлеющий огонёк внутри – огонь, который однажды растопил лёд в другом, и который теперь был всем, что у меня осталось.

Я стиснула челюсти так сильно, что заболели виски. Вжалась спиной в холодный, пульсирующий камень, будто бросая ему вызов своей хрупкой спиной. И стала ждать того момента, когда силы вернутся хотя бы для того, чтобы снова подняться и пойти. Шаг за шагом. Пока не кончатся шаги.