Дикая Охота: Легенда о Всадниках

Он не стал ждать моего ответа или сопротивления. Развернулся с удивительной для его габаритов легкостью и вышел за дверь, оставив ее открытой. Приглашение, больше похожее на приказ. Я медленно, чувствуя, как ноют каждое сухожилие, со скрипом поднялась на ноги. Побег? Мысль была смехотворной, как попытка плюнуть против урагана. Бежать некуда. Выхода, как я уже поняла, не существовало. Оставалось только одно – идти вперед, смотреть, слушать и, возможно, как сорока, утащить крупицы знаний, которые когда-нибудь сложатся в понимание. Понять, кто они, эти люди-призраки, зачем забрали Йена, и есть ли в этом чудовищном новом мире, Гримфале, хоть щель, в которую можно пролезть.

Я вышла в холодный каменный коридор и стала подниматься по крутой лестнице наверх.

Теплый, густой воздух, пахнущий дымом дорогого дерева, растопленным воском и чем-то невероятно вкусным – тушеным мясом, свежей выпечкой и пряными травами – ударил мне в лицо, едва я ступила в холл. После сырого подвала это было как попасть в иной, почти райский мир. Огромный камин, в котором пылали целые бревна, отбрасывал на стены и высокий потолок живые, пляшущие оранжевые тени. Они скользили по гобеленам с изображениями незнакомых пейзажей и по стеллажам, уставленным старыми фолиантами. А посреди зала стоял массивный дубовый стол, буквально ломившийся от яств. На резных деревянных блюдах лежали румяные окорока, паштеты, украшенные желе, несколько видов сыров с разной плесенью, груды свежего хлеба с хрустящей корочкой, фрукты, которые я видела только в книжках, и глиняный кувшин, из которого доносился сладковатый запах медового напитка.

Эта картина – уют, почти домашнее, роскошное тепло, исходящее от логова Дикой Охоты – вызвала у меня такое смятение, что я застыла на месте. Мой разум отказывался соединять воедино этих утонченных, почти аристократичных существ с теми безликими тенями, что уносили людей в ночь.

– О, смотрите-ка, наша пленница не только ожила, но и пришла с аппетитом в глазах! – раздался веселый, насмешливый голос Разиэля. Он и его брат, Сариэль, уже сидели за столом, их тарелки были полны, а на лицах играли одинаковые ухмылки.

– И даже сама нашла дорогу, – добавил Сариэль, подмигнув мне. – Надо же, а мы думали, Джаэлю придется тебя на руках нести, как котенка.

Остальные всадники присутствовали в молчаливой, почти ритуальной неподвижности. Рен сидел с идеально прямой спиной, его аристократичные черты были спокойны, пальцы сложены перед собой. Зориэн перебирал в длинных, ловких пальцах гладкий темный камешек, его взгляд был устремлен куда-то внутрь себя. Люциан сидел неподвижно, его слепые глаза были закрыты, а бледные, как полотно, веки с аккуратными шрамами придавали его лицу вид спящего мраморного ангела. Но я почувствовала, что он прекрасно осознает мое присутствие, каждый мой вздох и движение.

Джаэль, подошедший ко мне, молча кивнул на стол.

– Садись. Ешь.

Я медленно, почти на цыпочках, подошла и опустилась на свободный стул. И только тогда, окинув взглядом стол, заметила, что место это – одно из двух во главе этого импровизированного королевства.

– Смело, очень смело, – присвистнул Разиэль, откусывая кусок хлеба с сыром. – Сразу тянется к трону. Уважаю.

– Это что, место одного из вас? – спросила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя внутри все сжалось в комок.

– Нет, – успокоил Сариэль, махнув рукой. – Капитан сидит вон там, – он кивнул на другое, более массивное кресло во главе стола. – А мы, простые смертные, – по бокам. Но место, которое ты так лихо заняла… оно всегда свободно. Для почетных гостей. Или для тех, чья судьба еще висит на волоске. Так что да, шаг довольно отчаянный. На грани дерзости.

Я ничего не ответила, лишь сжала пальцы на коленях под столом. Что я могла сказать? Я просто сидела и ждала, чувствуя, как десятки глаз – зрячих и нет – изучают меня. Вскоре к столу подошли остальные Всадники, кроме капитана, и молча заняли свои места. Каэлион пришел последним.

Он был без плаща, в простом, но безупречно сидящем темном камзоле, подчеркивавшем мощь его плеч и грудной клетки. Его черные, слегка вьющиеся волосы были убраны в небрежный низкий хвост, и несколько непослушных прядей выбивались на лоб и виски. Он прошел к своему месту, его шаги были бесшумными, а осанка – прямой, как у командира на параде. Его холодные серые глаза, цвета зимнего неба перед бурей, на мгновение остановились на мне, скользнули по моему лицу, задержались на ране на руке, и я почувствовала, как по спине пробежал ледяной холодок. Я быстро отвела взгляд, уставившись на сложную резьбу на столешнице, изображавшую переплетающихся змеев. Краем глаза я заметила, как уголок его твердых, тонких губ дрогнул в легкой, почти невидимой усмешке. Он все видел и все замечал.

Он сел, и все присутствующие, кроме близнецов, которые уже вовсю уплетали еду, перевели на него взгляды, будто солдаты, ждущие команды.

– Ну что, – начал Каэлион. – Начнем с главного. Есть изменения в самочувствии?

Я покачала головой, глядя на свою пустую тарелку.

– Ничего особенного. Просто устала. И голова немного кружится. Никаких… изменений.

Я решила для себя. Раз они не спешат с объяснениями и держат меня в роли подопытного кролика, я не буду выказывать ни любопытства, ни страха, ни тем более интереса. Буду играть в их игру. Приму эту роль пассивной пленницы, смирившейся с судьбой, и посмотрю, куда это меня приведет.

– Головокружение – это нормально, – раздался тихий голос Рена. – Эффект от перехода. Он пройдет.

– Хорошо, – коротко кивнул Каэлион, и в его интонации я снова не уловила ни разочарования, ни одобрения. Он взял кувшин и налил себе в кубок темный напиток. – Тогда ешь. Тебе нужны силы.

Все принялись за еду. Я тоже налила себе воды из другого кувшина и взяла кусок хлеба с сыром. Еда была невероятно, божественно вкусной. Сыр таял во рту, а хлеб был таким воздушным и хрустящим, что на него можно было молиться. Это было одновременно приятно и унизительно до слез.

– Теперь, – произнес Каэлион, прерывая тишину, в которой было слышно лишь потрескивание огня и звон ножей, – нашим поварам-близнецам придется вспомнить все свои навыки. Готовить каждый день. Для нашей новой гостьи.

– О, великолепно! – воскликнул Разиэль, саркастично хлопая в ладоши. – Значит, так и запишем: мы теперь личные повара для дамы, которая смотрит на нас, как на исчадий ада.

– А вы разве не едите каждый день? – не удержалась я, поднимая на них глаза. Меня поразила эта странная, нечеловеческая деталь.

Ответил Джаэль, отламывая огромный кусок хлеба:

– Нет. Нам достаточно одного раза в три-четыре дня, чтобы полностью насытиться. У нас нет… постоянной тяги к пище. Это побочный эффект нашей природы.

– То есть весь этот пир… это для меня? – я невольно окинула взглядом переполненный стол.

– И для ритуала, – тихо, почти шепотом, вставил Люциан, не открывая глаз. – Совместная трапеза… напоминает о том, что мы все еще люди. Или то, что от них осталось.

Его слова повисли в воздухе, на мгновение приглушив даже болтовню близнецов. Я просто кивнула, запивая еду глотком прохладной воды. Так вот почему стол такой богатый. Это не просто еда, а некое символическое действо, поддержание иллюзии нормальности.

Вскоре все, даже близнецы, закончили есть. Сариэль и Разиэль, ворча что-то под нос о том, что «теперь они и дворники, и повара, и горничные», начали собирать со стола пустые тарелки. Остальные всадники, включая Каэлиона, остались сидеть. Они не разговаривали, просто сидели в тишине, и от этого ожидание становилось невыносимым и густым. Я ловила на себе их взгляды: любопытные – у близнецов, изучающие – у Рена и Зориэна, незримые, но самые тяжелые – у Люциана и Каэлиона.

– Долго мы еще будем так сидеть? – наконец спросила я, не в силах терпеть это молчаливое судилище. – Если все в порядке, мне можно вернуться в подвал? Или мы чего-то ждем?

Каэлион медленно повернул ко мне голову. Его серые глаза были чистыми и холодными, как горное озеро.

– Мы подождем, пока все члены отряда выполнят свои обязанности и присоединятся к беседе. Тогда и начнем обсуждать твое… положение.

Мне ничего не оставалось, как откинуться на спинку стула. Я украдкой разглядывала капитана, пока близнецы возились с посудой. Он сидел расслабленно, откинувшись на спинку «трона», один локоть лежал на подлокотнике, а длинные пальцы барабанили по темному дереву. Но в этой расслабленности чувствовалась стальная пружина готовности и энергия хищника, притаившегося в засаде. Он был необыкновенным. Чужим, пугающим, но в его суровой, высеченной из гранита красоте и абсолютной, незыблемой уверенности была какая-то гипнотическая, почти магнитная сила. Он посмотрел на меня, и наши взгляды снова встретились. На сей раз я не отвела глаз сразу, пытаясь разгадать загадку, прочитать хоть что-то в этих ледяных глубинах. В них не было ни злобы, ни жажды власти, лишь тяжелая, многовековая усталость и… любопытство? Он усмехнулся – коротко, беззвучно, лишь легкое движение мышц у рта, – и я почувствовала, как горячая кровь приливает к щекам. Он снова все заметил. Я снова отвела взгляд, побежденная.

В это время Рен, сидевший рядом, беззвучно поднялся.

– Пока есть время, капитан?

Каэлион кивнул.

– Да, займись ею.

Рен подошел ко мне. Его движения были бесшумными и грациозными, как у дикой кошки.

– Давай посмотрим на твою руку.

Я молча протянула ему руку. Он аккуратно, почти с хирургической точностью, закатал мой рукав. Чёрная рана выглядела отталкивающе. Кожа вокруг нее была холодной на ощупь и имела странный, перламутрово-серый оттенок.

– Да, худо, – констатировал Рен спокойно. Он прикоснулся к краю раны подушечками пальцев, и я вздрогнула от неожиданного ощущения – не боли, а глубокого, пронизывающего холода, будто он дотронулся до льдины. – Но это не гангрена и не некроз. Это… следствие перехода. Энергия Гримфаля конфликтует с твоей, смертной. Ты не умрешь от этого. И без руки не останешься. Пока это главное.

– Какой же ты лекарь, если говоришь такими утешительными фразами? – вырвалось у меня, пока он доставал из складок своей одежды маленькую деревянную баночку.

Он посмотрел на меня, и в его карих, чуть раскосых глазах мелькнула искорка настоящей, живой иронии.

– Врачевание – это не сладкие речи, а результат. Все дело времени и правильного средства. А лекарь я хороший. – Он нанес на рану густую, почти черную мазь, пахнущую полынью, дымом и чем-то металлическим. На удивление, мазь оказалась не холодной, а наоборот, вызвала приятное, согревающее покалывание, которое постепенно вытеснило леденящий холод. Боль окончательно утихла, сменившись легким онемением.

Вскоре к столу, наконец, присоединились близнецы, вытирая руки о холщовые полотенца.

– Ну вот и мы! – объявил Разиэль, с грохотом плюхаясь на стул. – Посуда вымыта, крошки убраны. Теперь-то можно начинать самое интересное? Допрос с пристрастием?

– Или просто пристрастием? – тут же вставил Сариэль, подмигивая брату.

Каэлион проигнорировал их реплики, как привык игнорировать шум ветра. Его взгляд снова был прикован ко мне.

– Итак, – начал он, и в холле воцарилась тишина. – Давай вернемся к началу. Что, черт возьми, тебя вообще сподвигло на такую… феноменальную глупость? Прыгнуть на лошадь одного из моих всадников, зная, чем это может закончиться?

Я глубоко вздохнула, собираясь с мыслями. Пришло время частичной правды, выверенной и дозированной.

– Вы забрали моего брата. Йена.

– Мы забираем многих, – холодно, без колебаний парировал Каэлион. – Это наша работа. Но никто из оставшихся не бросается в погоню. Никто не выслеживает Охоту и не пытается совершить акт самоубийства, запрыгнув в седло к одному из нас.

– К сожалению, это было нашим упущением, – тихо, почти шепотом, вставил Люциан, не открывая глаз. Его бледные пальцы перебирали край стола. – Мы были сфокусированы на цели. Не почуяли погони. И уж тем более не ожидали, что погоня окажется столь… настойчивой и цепкой.

– Скажи честно, – Каэлион склонил голову набок, изучая меня. – Ты оказалась в той таверне случайно? Или это была охота?

– Нет, – я покачала головой, глядя ему прямо в глаза, стараясь не моргнуть. – Я шла по молниям. Я поняла, что вы придете. Когда вы пришли за моим братом, я решила попробовать последовать за молниями. Наугад. И не ошиблась. В этот раз я тоже последовала за ними. Но… – я опустила взгляд, и в горле снова встал ком. – У меня не получилось никого спасти. Как и тогда.

В холле повисла напряженная тишина. Всадники переглянулись. Близнецы даже перестали ухмыляться.

– Понятно, – наконец сказал Каэлион. Его лицо оставалось непроницаемой маской, но я уловила легкую тень уважения в его взгляде. Не одобрения, а признания факта: перед ним не просто испуганная девочка.

Я знала, что сейчас мой главный шанс. Я собралась с духом, сжала руки в кулаки под столом и задала вопрос, который жёг меня изнутри, ради которого я и совершила этот безумный прыжок.

– Зачем? – выдохнула я, и мой голос прозвучал громче и тверже, чем я ожидала. – Зачем вы все это делаете? Зачем забираете людей? Какая в этом причина? Что вы с ними делаете? С моим братом!

Наступила пауза, такая густая, что ее можно было резать ножом. Ответил не Каэлион, а Джаэль. Его низкий, спокойный, невероятно глубокий голос прозвучал как окончательный приговор:

– Ты узнаешь об этом позже. Не сейчас. Сначала ты должна узнать наш мир. Гримфаль. Нас. Его законы. Других его обитателей. Ты стала его частью, войдя в него, а добровольно или нет – это уже неважно.

– Только какой именно частью – пока неизвестно, – добавил Рен, по-прежнему стоя рядом с моим стулом. Его присутствие было удивительно успокаивающим. – Песчинкой, которую унесет ветром, или… чем-то большим.

– Сейчас главное – дождаться твоих изменений, – заключил Каэлион. – Они проявятся. Тогда мы сможем решать, что с тобой делать. И что тебе можно будет рассказывать.

– Каких изменений? – в голосе моём снова зазвучала тревога, которую я так старалась подавить. Я обвела взглядом их лица – красивые, странные, абсолютно серьезные. – Что должно со мной произойти?

– Сказать не можем, – покачал головой Зориэн, на мгновение оторвавшись от своего камня. Его задумчивый взгляд скользнул по мне. – Они должны прийти сами. Это внутренний процесс. Если проявятся… то мы будем действовать по ситуации. А если нет… – он перевел вопрошающий взгляд на Каэлиона.

– Если нет, – холодно, отчеканивая каждое слово, закончил капитан, – то нам придется придумать другой выход. И, скорее всего, он будет для тебя не лучшим. Единственное, что я могу сказать сейчас – изменения проявятся в одной из двух форм. Все остальное… – он отпил из своего кубка, – …дело времени. Твоего и нашего.

Я сидела, сжимая под столом окоченевшие пальцы, и смотрела на них. Они не шутили. Они ждали, как садовники ждут всходов, не зная, прорастет ли сорняк или ценный злак. А я была этим семенем, затерянным на чужой, негостеприимной почве. Впереди была только тьма неизвестности, и единственным моим утешением и оружием была твёрдая решимость: я докопаюсь до правды. Какой бы ужасной она ни оказалась.

Глава 16: Черные жилы Гримфаля

Два дня, расплывшихся в лихорадочном мареве, где время текло не минутами, а приступами жара и озноба. Сырость подвала, казалось, была не просто внешним условием, а ядовитым ингредиентом моей болезни. Она впитывалась в легкие с каждым вдохом, конденсировалась на коже липкой испариной, просачивалась в кости ледяной дрожью. Сначала я пыталась убедить себя, что это простуда – расплата за промокшие до нитки одежды, за ледяное объятие ливня в ту ночь. Но это была ложь, и я знала это с самого начала.

Болезнь подкралась не с насморком и першением, а с глубокой, костной усталостью. Словно из меня выдернули стержень, оставив лишь мягкую, бесформенную плоть. Кашель не просто терзал горло; он рождался где-то в глубине грудной клетки, булькая и хрипя, как будто мои легкие были наполнены горячей золой. Каждый приступ выворачивал меня наизнанку, оставляя на губах вкус меди и тления, а в ушах – звон собственной слабости.

К концу второго дня я уже не могла подняться с холодного каменного пола. Я лежала, закутанная в грубое, пропахшее плесенью одеяло, и наблюдала, как танец теней от решётки на двери сливается с пляской черных пятен у меня перед глазами. Сознание то уплывало в тяжёлые, кошмарные видения, где призрачный Йен молча указывал пальцем на мои черные вены, то возвращалось с щемящей ясностью к реальности: каменный мешок, холод и всепоглощающий ужас того, что происходило с моим телом.

Внезапно дверь со скрипом отворилась, нарушив гнетущую тишину. В проёме, залитый светом факела из коридора, стоял Джаэль. Его массивная фигура казалась вырезанной из самой тьмы.

– Капитан приказал переместить тебя. В подвале ты превратишься в гниющее полено.

Он шагнул вперёд, и его шаги, несмотря на размеры, были на удивление бесшумными. Я почувствовала, как по мне пробегает новая, ничтожная дрожь – не сопротивление, а агония беспомощности. Он наклонился, и его огромные руки с неожиданной бережностью подхватили меня вместе с одеялом. Я была легка, как высохший лист. Моя голова беспомощно откинулась на его мощное, твёрдое плечо. Он пах – о, жуткая, обжигающая обыденность! – дымом, холодной сталью, лошадиным потом и чем-то простым, глубоко человеческим, как запах старой кожи у отца. Это знакомое в чужом, это человеческое в монстре вызвало у меня новый спазм тошноты. Он понёс меня по коридору, вверх по крутой лестнице, и я зажмурилась, пытаясь отсечь хоть часть реальности.

Он вошёл в комнату и уложил меня на постель. Кровать скрипнула, но оказалась на удивление мягкой после каменного пола.

– Рен скоро подойдёт. С капитаном, – бросил он коротко и вышел, оставив дверь приоткрытой.

Я лежала, пытаясь совладать с дрожью и осмотреться. Комната была небольшой: кровать, грубый деревянный сундук, тумбочка с глиняным кувшином. Но главным было окно. Большое, почти во всю стену, затянутое грязноватым стеклом. И за ним… за ним был сплошной, непроглядный, молочно-белый туман. Он был настолько плотным, густым и безжизненным, что не было видно ни деревьев, ни неба, ни земли. Лишь стена белизны, подступающая вплотную к стеклу.

– Бред, – прошептала я, чувствуя, как жар снова затуманивает разум. Это галлюцинация. Просто жар.

Шаги в коридоре вернули меня к реальности. В комнату вошли Рен и Каэлион. Капитан остался у порога, его скрещенные на груди руки и бесстрастное, высеченное из мрамора лицо были воплощением отстранённого наблюдения. Рен же приблизился ко мне.

– Джаэль сообщил, что твоё состояние ухудшилось.

Он не ждал ответа. Его длинные, ловкие пальцы нашли моё запястье. Прикосновение было прохладным и твёрдым, как скальпель.

– Пульс частый.

Он медленно стал закатывать рукав моей рубахи. Я наблюдала за его действиями с растущим трепетом, чувствуя, как под тонкой тканью холодеет кожа.

– Что… – мой голос сорвался на шепот. – Что там?

Кожа на предплечье, где была рана от кнута, казалась почти зажившей, лишь слегка отливала мертвенной синевой. Но вены… Вены от запястья и выше, к локтю, были угольно-чёрными. Не тёмно-синими, не фиолетовыми, а именно чёрными, как жидкий обсидиан, как чернила, вылившиеся под кожу. Они проступали наружу извилистыми, чудовищными линиями, словно невидимый паук выткал под моей кожей карту преисподней.

– Капитан, – тихо, но чётко произнёс Рен, не отпуская моей руки.

Каэлион неслышно подошёл к кровати. Его тень накрыла меня, и стало холоднее. Его серые глаза уставились на мою руку. Он изучал чёрный узор несколько секунд, которые показались вечностью. В воздухе повисло молчание, густое и тяжёлое.

– Процесс начался, – наконец изрёк он. Его голос был низким и ровным, но в нём, как мне показалось, прозвучало нечто неуловимое – не удивление, а скорее… подтверждение давней догадки.

– Нет… – я попыталась дёрнуть рукой, вырвать её из хватки Рена. Мой мозг отдал команду отчаянно рвануться, но мои мышцы ответили едва заметной, жалкой дрожью. Я застыла, с ужасом взирая на эти чёрные реки, текущие под моей кожей. – Нет… этого не может быть…

Слёзы, которые я так яростно сдерживала все эти дни, хлынули внезапно и неудержимо. Они текли по вискам, горячие и солёные, смешиваясь с потом и смывая последние остатки гордости. Всё – ярость, сопротивление, ненависть – растворилось в этом немом ужасе перед предательством собственного тела.

– Что это? – всхлипнула я. – Что со мной происходит? Скажите… я умираю?

Каэлион медленно перевёл взгляд с моей руки на моё лицо. Его пронзительные серые глаза встретились с моими, залитыми слезами.

– Выйди, Рен, – тихо сказал он. – Нам нужно поговорить наедине.

Рен молча кивнул, аккуратно положил мою руку на одеяло и вышел, притворив за собой дверь. Щелчок замка прозвучал как приговор. Мы остались одни. Каэлион не спеша, с какой-то странной, почти церемонной медлительностью, присел на край кровати. Лёгкий прогиб дерева под его весом отозвался во всём моём истощённом теле.

Он не говорил ничего, просто смотрел на меня. И в его взгляде я вдруг увидела нечто новое. Не жалость – нет, это слово было бы слишком мягким. Это было… понимание. Глубокое, безрадостное понимание обречённости, которую он видел, мне кажется, бессчётное количество раз.

– Жар, – начал он тихо, и его голос потерял привычную стальную хрипотцу, став глубже, почти интимным. – Ломота в костях. Кашель, который рвётся из самых глубин. И этот… рисунок. Это не болезнь, Селеста. Это метаморфоза.

Он назвал меня по имени. Не «девчонка», не «пленница». И от этого стало ещё страшнее, потому что это означало – он говорит с той частью меня, которая ещё оставалась человеком.

– Я не понимаю, – прошептала я, и слёзы текли ручьём. – Что… что со мной делают?

– Никто ничего с тобой не делает, – он покачал головой, и его чёрные пряди, выбившиеся из небрежного хвоста, колыхались в такт движению. – Это естественная реакция. Как нарыв, пытающийся изгнать занозу. Твое тело, твоя душа… они пытаются изгнать саму суть того, кем ты была. Или принять её. Ты вошла в мир, для которого не была рождена. Мир, дышащий иной магией. И он в тебе… укореняется.

– Утвалги… – выдохнула я, цепляясь за это слово, как за единственный знакомый ориентир в этом хаосе. – Это… то, что происходит со всеми, кого вы забираете?

– Да. Все, кого мы приносим в Гримфаль, проходят через это.

В моём воспалённом сознании, сквозь пелену жара и отчаяния, брызнул крошечный, слабый лучик.

– Значит… Йен… он… он пережил это? Он жив?

Каэлион отвел взгляд, уставившись в сплошную белую стену тумана за окном. Его профиль на мгновение показался усталым до предела.

– Я не могу дать тебе ответ, который ты хочешь услышать. Путь, который он прошёл… был его собственным. Твой путь – твой. Если твоя трансформация пойдёт по одной из двух известных нам троп… тогда, возможно, ты найдёшь свои ответы.

– А если… по другой? – спросила я, замирая от ужаса.

– Тогда ответы станут не важны. Исход предрешён.

В комнате повисла гробовая тишина. Даже моё хриплое дыхание казалось неуместно громким.

– Но с тобой… – он сделал паузу, и его глаза сузились, в них загорелся тот самый огонёк учёного, унюхавшего нечто новое. – С тобой всё иначе. Ты не была принесена. Ты пришла сама. Такого… не случалось веками. Возможно, поэтому и реакция мира столь стремительна. Возможно, именно поэтому я вижу в тебе не вторую, и не первую… а намечающуюся третью тропу.

– Третью? – прошептала я, не веря.

– Чтобы это проверить… мне придётся покинуть Особняк и отправиться в столицу. Там… есть те, кто хранит знание о самых тёмных и самых светлых законах мироздания. О природе Охоты и о таких, как ты.

– Столица? – я с трудом заставила себя произнести это слово. Оно казалось таким чуждым, таким невозможным здесь, в этом мире тумана и скрытых чудовищ. – У вас… есть города?

На его губах дрогнула тень улыбки. Не насмешливой, а почти что уставшей.

– У нас есть всё, Селеста. Империи, руины, леса, в которых не ступала нога человека из твоего мира… и да, столица, что затмит любое из ваших жалких поселений. Мы не призраки, блуждающие в пустоте. Мы – часть мира, столь же сложного и живого, как и твой. Просто… иного.

Я смотрела на него, на этого человека-загадку, который был и тюремщиком, и теперь – единственным проводником в моём личном аду. Страх сжимал горло, но сквозь него пробивалось что-то ещё – хрупкий и безумный росток надежды.

– Каэлион… Могу я… могу я вам доверять? Дадите ли вы слово, что… что вы не позволите мне просто сгореть в этой лихорадке? Что вы не… не избавитесь от меня, как от бракованной вещи?

Он наклонился чуть ближе. От него пахло холодным ветром, старым пергаментом и той же странной, древней магией, что прожигала сейчас мои вены.