Дикая Охота: Легенда о Всадниках

Он помолчал, изучая меня. Я видела, как в его глазах идет внутренняя борьба. Он взвешивал риски – физические и, что более важно, дисциплинарные.

– Ладно, – наконец, с глубоким выдохом, сказал он. – Я спрошу у Люциана. Его слово будет решающим.

– Почему именно у Люциана? – удивилась я, искренне не понимая. – Разве ты, как лекарь, отвечающий за мое состояние, не можешь сам принять такое решение? Или я настолько опасна?

– Пока отсутствует капитан, у Люциана самый высокий ранг среди оставшихся в Особняке, – объяснил Рен, возвращаясь к своему стулу.

– Ранг? – я с трудом приподнялась на локте, заинтересовавшись. Острая, колющая боль в груди напомнила о себе, но любопытство, это последнее прибежище ума, было сильнее. – Вы… у вас, у Всадников, есть своя иерархия? Свои чины?

Рен вздохнул и откинулся на спинку стула, и мне показалось, что в его позе появилась легкая усталость, словно он понимал, что запустил механизм, который теперь будет сложно остановить.

– В Гримфале всегда существовали группы Всадников. И в каждой Дикой Охоте – всадники разных рангов, определяющих их обязанности и… потенциал. Каэлион – капитан. Носитель первой печати. Поэтому он имеет высший, первый ранг. Люциан… – он сделал небольшую паузу, – …старше его. И, объективно говоря, мощнее в некоторых, более тонких аспектах. Но его не повышают до следующего ранга и, полагаю, уже никогда не повысят. Причина… очевидна. Поэтому он имеет второй ранг. Близнецы и Джаэль – четвертый ранг. А я и Зориэн – третий.

Мой разум, несмотря на жар и истощение, заработал с лихорадочной скоростью, выстраивая разрозненные наблюдения, обрывки фраз, картину их безупречного строя в стройную, пугающую своей логикой систему.

– Так вот почему… – прошептала я, глядя на него с широко раскрытыми глазами. – Почему если Люциан имеет второй ранг, он в строю всегда последний? Я думала… мне казалось, это просто так, традиция. Или ваш строй… он не случайность?

Рен смотрел на меня с нескрываемым изумлением, смешанным с растущим уважением. Он медленно покачал головой.

– Строй имеет фундаментальное значение, Селеста. Это не эстетика. Это – ритуал. Первый ранг, ранг капитана, открывает портал. Проводит нас через границу миров. Поэтому он – первый. Второй ранг… его долг – закрыть врата, запечатать разлом после прохождения отряда. Поэтому он – последний. Четвертый ранг – это… стражи перехода. Они занимают позицию между первым и третьим, чтобы в случае необходимости стабилизировать коридор, помочь тем, кто в центре, ибо они… – он вновь слегка запнулся, подбирая нейтральное слово, – …наиболее уязвимы в момент пересечения границы.

– Значит, я не ошиблась, – выдохнула я, чувствуя странное удовлетворение. – Тогда, в ту ночь, с Лораном… когда я поняла, что в вашем строе есть своя железная логика. Он не просто для устрашения. Он – ключ к вашему могуществу и, возможно… к вашей слабости.

– Ты… – Рен наклонился вперед. – Ты пыталась расследовать нашу природу? Строить теории?

– Да, – призналась я, снова глядя в окно, в эту непроглядную белизну. – Мы с Лораном… мы сидели в «Последнем причале», строили догадки, искали закономерности в датах, в жертвах… Мы назвали это «Теорией нерушимого строя». Думали, что если нарушить его, то… – я горько усмехнулась, и в горле снова запершило. – Но как можно нарушить то, что является самой сутью? Как можно сломать шестеренку в часах, не остановив весь механизм? Мы так и не успели… ничего понять. Только приблизились к краю пропасти.

Я хотела спросить еще, спросить о многом – о природе самого портала, о том, почему именно такая последовательность, что дает силу первому рангу, но Рен резко поднял руку, останавливая меня.

– Селеста, ты задаешь слишком много вопросов. Слишком много. А я… – он покачал головой, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на сожаление, – …я уже рассказал тебе больше, чем следовало. Гораздо больше. Поэтому, пожалуйста… я прошу тебя. Больше не задавай таких вопросов никому здесь. Если у тебя есть потребность в знаниях – дождись Каэлиона. Спрашивай его. Он – единственный, кто точно знает, что тебе можно и нужно знать, а что должно остаться тайной.

В его голосе звучала непреклонная решимость. Я поняла, что наткнулась на невидимую, но абсолютно прочную стену. Доверие, возникшее на мгновение, было исчерпано.

– Ладно, – сдалась я, чувствуя, как густая волна усталости и безнадежности снова накатывает на меня, как тот самый туман. – Этого… этого уже и так более чем достаточно на один день. Спасибо, что… что рассказал.

– Тебе пора отдыхать, – сказал Рен, поднимаясь. – Я найду Люциана и переговорю с ним. Если он даст свое согласие, то завтра, при условии, что твое состояние не ухудшится, ты получишь свой ответ и свою прогулку.

Он направился к двери, но я, охваченная внезапным, паническим страхом одиночества, протянула к нему руку.

– Рен… подожди.

Он обернулся на пороге, а его силуэт вырисовывался на фоне светлого коридора.

– Мне действительно нужно поговорить с Люцианом, пока он не ушел на тренировку.

– Я знаю. Просто… – я сглотнула комок в горле. – Посиди со мной, пожалуйста. Хоть немного, пока я не усну.

– Я уже сказал, мне…

– Я не хочу оставаться одна! – перебила я его. Горячие и беззвучные слезы снова потекли по моим щекам. – Я… я боюсь. Боюсь просто закрыть глаза и не открыть их снова. Боюсь умереть здесь, в этой комнате, в одиночестве. Под дыхание этого тумана за окном. Просто… посиди. Вот так. Молча.

Я видела, как он колеблется. Его долг солдата и дисциплина требовали идти, но долг врача, а возможно, и что-то более глубинное, простое человеческое сострадание, удерживало его. Он посмотрел на мое искаженное страхом лицо, на мои дрожащие руки, вцепившиеся в одеяло.

– Хорошо, – тихо, почти нерешительно, сказал он. – Но только до тех пор, пока ты не уснешь. Ни минутой дольше.

– Спасибо, – прошептала я, опускаясь на подушку и закрывая глаза. – Спасибо, Рен.

Я не слышала его шагов, но почувствовала, как он вернулся и снова занял свое место на стуле. Я не открывала глаз, просто прислушивалась. Сначала к гулу в собственной голове, к хриплому свисту в груди. А потом – к его дыханию. Оно было ровным, глубоким и удивительно спокойным. Не таким, как у Каэлиона – не ледяным и властным. Оно было… просто дыханием живого существа, находящегося рядом. В нем не было ни жалости, ни слабости. Была лишь тихая и уверенная реальность.

Это дыхание стало моим якорем. Оно было тише, чем бульканье в моих легких, тише, чем стук моего сердца, но оно было сильнее их всех. Пока я слышала его, пока чувствовала это молчаливое, но неотлучное присутствие, паника отступала, уступая место всепоглощающему истощению.

И на этот раз, проваливаясь в сон, я не видела за окном лишь белую стену. Я чувствовала ее как последнюю границу, которую мне предстояло пересечь. Завтра. Возможно, завтра я смогу вдохнуть ее полной грудью. Вдохнуть и стать ее частью. И, возможно, этот вдох станет моим первым шагом по новой, третьей тропе, о которой говорил Каэлион, или последним. Но хотя бы это будет мой осознанный шаг.

Перед самым погружением в небытие, в том самом состоянии, где стирается грань между мыслью и видением, мне померещился образ. Пара глаз. Холодных, пронзительных, цвета зимнего неба. Глаз Каэлиона. Они смотрели на меня из темноты не с осуждением и не с гневом. В них читалось то же самое, что я слышала в дыхании Рена – безмолвное, тяжелое наблюдение. И странным образом, этот образ, вместо того чтобы напугать, дал мне последнюю крупицу надежды. Пока они смотрят, пока они наблюдают… я еще не потеряна окончательно. И тогда тьма, наконец, поглотила меня целиком, унося в объятия короткого и тревожного забытья.

Глава 19: Глоток тумана и свинцовое платье

Wait – Earshot – Глава 19

Утро не наступало – оно подкрадывалось, как вор, крадучись за плотной завесой тумана. Свет, пробивавшийся сквозь огромное окно, был бледным и больным. Он не будил, а лишь констатировал факт нового дня, такого же серого и безысходного, как предыдущий.

Я не спала. Сон стал редким и ненадежным гостем, вырывавшим меня из реальности лишь на короткие промежутки, заполненные кошмарными видениями. Чаще я проваливалась в тяжелое и лихорадочное забытье, где граница между болью и бредом была стерта, а каждое пробуждение было мучительным возвращением в реальность собственного тела.

Жар пожирал меня изнутри. Он был не просто температурой, а средой обитания, плотной и вязкой, как расплавленный сахар. Он пульсировал в висках тяжелым молотом, стучал в каждом ударе сердца, выходил наружу испариной, которая мгновенно холодела на коже, заставляя меня дрожать неконтролируемой дрожью. Мои легкие были набиты колючей и влажной ватой, и каждый вдох давался с усилием, сопровождаясь свистящим звуком где-то глубоко в груди. А потом приходил кашель – не просто надсадный, а влажный, булькающий и выворачивающий душу наизнанку. Он сотрясал моё истощённое тело, вырываясь наружу с таким напряжением, что казалось – вот-вот лопнут сосуды в глазах.

И черные жилы. Они больше не были статичным узором. За ночь они пустили новые щупальца. Теперь они поднимались выше, к самым ключицам, тонкими, извилистыми ручейками спускались по бокам, оплетая ребра, словно пытаясь сковать грудную клетку стальным корсетом. Иногда, в моменты особой слабости, мне казалось, будто я чувствую, как они пульсируют под кожей. Это была не просто пигментация. Это было нечто живое и чужеродное, паразитирующее на мне и перекраивающее мою плоть по своим неведомым законам. Я ловила себя на том, что в страхе трогала их, пытаясь стереть, но они были частью меня, и прикосновение к холодной, чуть шершавой коже в тех местах вызывало лишь новый приступ тошноты и животного ужаса.

Я лежала, уставившись в потолок, и слушала, как ветер завывает в щелях рамы. Его звук был другим, не таким, как в моём мире – более низким, протяжным, с нотками чего-то древнего и безучастного. Внезапно дверь бесшумно отворилась, впустив в моё личное чистилище Рена.

Он был воплощением порядка и спокойствия в моём хаосе. Его стройная фигура в тёмном камзоле, тщательно убранные в низкий пучок иссиня-чёрные волосы, бесстрастное, аристократичное лицо – всё это казалось насмешкой над моим собственным тленом. В его руках был аккуратный свёрток из мягкой, дымчато-серой ткани.

– Люциан дал добро, – произнёс он без каких-либо предисловий. – Но не больше часа и только в пределах внутреннего двора. Никаких отступлений.

Он положил свёрток на край моей кровати.

– Поэтому я приобрёл тебе на рынке платье. Надеюсь, оно подойдёт по размеру. Твоя прежняя одежда… от неё лучше избавиться.

Я уставилась на свёрток, потом на него, пытаясь заставить свой затуманенный разум обработать информацию.

– Платье? – моё горло было настолько сухим и разорванным кашлем, что слово прозвучало как скрип ржавой двери. – На рынке? У вас… здесь есть рынки? Настоящие?

На его обычно невозмутимом лице промелькнула тень чего-то, отдалённо напоминающего улыбку. Она была едва заметной – лишь легким движением мышц вокруг глаз.

– А что тут удивительного? – он скрестил руки на груди. – Или ты думала, мы, Всадники, питаемся прахом заблудших душ и спим, не сходя с коня? Нет, мест, где можно купить одежду, еду или, скажем, добротную упряжь, у нас предостаточно. Гримфаль – это мир, Селеста, а не декорация для ваших страшных сказок.

– Нет, я просто… – я запнулась, пытаясь представить себе обыденный рыночный день в этом царстве вечного тумана и легендарных охотников. Это казалось невероятным диссонансом, ломающим все мои представления. Я ожидала подземелий, алтарей, может быть, казарм… но не быта.

– Ну вот и всё, – Рен мягко, но твёрдо прервал мои размышления, а его взгляд стал чуть острее. – У нас есть всё, о чём бы ты ни подумала. И уж точно есть всё, что есть в твоём мире, а возможно, и больше. Так что не удивляйся каждому столу или стулу. И считай, что ты уже как дома. Хотя, учитывая твоё положение, тебе пора привыкать к тому, что это и есть твой новый дом. Принимай это или нет, но другого не будет. Никогда.

Последнее слово он произнёс с особой, леденящей душу чёткостью. Оно повисло в воздухе, как приговор. «Дом». Это место, где я умирала, где меня перекраивали на части, где меня держали в плену, и, в конечном итоге, это слово не несло в себе ни тепла, ни уюта. Я ничего не сказала, лишь кивнула, чувствуя, как горло сжимается от слёз, которые я уже была не в силах пролить.

– Ну всё, – Рен развернулся к двери. – Переодевайся. Я подожду за дверью, а потом помогу тебе спуститься. Не задерживайся.

Дверь закрылась с тихим щелчком. Я осталась наедине со свёртком и со своей немощью. Мне потребовалось несколько долгих минут, чтобы собрать волю в кулак и заставить своё тело подчиниться. Каждое движение было маленькой пыткой. Я медленно откинула одеяло. Мои худые и слабые ноги с трудом нашли опору на холодном каменном полу. Голова закружилась, а в глазах потемнело. Я ухватилась за спинку кровати, ожидая, когда этот приступ слабости пройдёт.

Наконец, дрожащими руками, я развернула свёрток. Платье было простым, без лишних украшений, но от этого не менее красивым. Длинным, из плотной, но мягкой чёрной шерстяной ткани, с длинными рукавами и высоким, прилегающим воротом. Оно пахло чужим мылом, холодным воздухом и чем-то ещё – слабым ароматом дыма и незнакомых трав. Само касание ткани к коже вызвало мурашки. И тут до меня дошло, заставив меня сгореть от стыда. Я… я была грязной. С тех пор, как мне стало плохо в подвале, я ни разу не мылась. Пот, кровь, страх, липкий ужас – всё это въелось в кожу, в волосы, стало частью того смрада, что я ощущала вокруг себя. Мне стало стыдно перед самой собой и перед своим телом, которое и так предало меня. И особенно стыдно перед Реном, который всё это время находился рядом, дышал этим воздухом, касался моей кожи своими чистыми и ухоженными руками.

«Нужно попросить его о душе, – промелькнула унизительная мысль. – Завтра. Или… или попросить Люциана. Рен вряд ли снова пойдёт на уступки и не захочет снова выслушивать мои просьбы».

С огромным трудом, держась за спинку кровати, я сняла свою старую пропотевшую рубаху. Кожа под ней была бледной, почти синюшной, и чёрный узор на ней смотрелся ещё отвратительнее, контрастируя с мертвенной бледностью. Надевание платья стало отдельным испытанием. Ткань казалась невероятно тяжёлой, каждый рукав приходилось натягивать с остановками, чтобы перевести дух и подавить подкатывающую тошноту. Пуговицы на спине оказались непреодолимой преградой, а мои слабые пальцы с трудом находили крошечные петли. Я чувствовала, как пот выступает на лбу от усилий, а в груди снова начинало что-то клокотать. Но я упрямо продолжала, застегнув одну пуговицу, потом другую… Это было моей маленькой победой над всепоглощающей слабостью.

И когда я, наконец, застегнула последнюю пуговицу и провела ладонями по чистой ткани, мне на мгновение показалось, что я почувствовала себя… чуть более человечной, а не больным и затравленным животным. Платье сидело на удивление хорошо, будто его шили именно на меня. Оно не было роскошным, но в своей простоте оно дарило тень утраченного достоинства.

– Рен, – позвала я.

«Не услышал», – с тоской подумала я, чувствуя, как силы начинают покидать меня. Я собрала остатки воли, вдохнула полной грудью, что вызвало новый приступ кашля, и крикнула, вернее, попыталась крикнуть, но получился лишь сдавленный звук:

– Рен!

На этот раз дверь открылась почти мгновенно. Он вошёл и, не говоря ни слова, оценивающе окинул меня взглядом, скользнув от моего бледного лица до подола платья.

– Идём, – коротко сказал он и решительно подошёл.

Он аккуратно, но с неожиданной силой обхватил меня за талию, взяв основную тяжесть моего тела на себя. Я беспомощно облокотилась на него, чувствуя, как мои ноги подкашиваются, а мир плывёт перед глазами. Его поддержка была единственным, что не давало мне рухнуть на пол. Мы шаг за шагом, покинули комнату и стали спускаться по крутой лестнице. Каждая ступенька отзывалась глухим ударом в висках и ноющей болью во всём теле. Я цеплялась за его руку, чувствуя под пальцами плотную ткань его камзола и твёрдые мускулы предплечья.

В холле, как и в прошлый раз, царила атмосфера странной, сосредоточенной обыденности. В огромном кожаном кресле у камина, закинув ногу на ногу и откинув голову на спинку, сидел Люциан, но его взгляд теперь был прикован к нам. Зориэн, по своему обыкновению, сидел в стороне, сгорбившись над каким-то мелким механизмом в своих руках, полностью отрешившись от происходящего. А у самого камина, спиной к нам, стоял Джаэль.

Он был без рубахи, и я замерла, увидев его спину. Его кожа была цвета тёмной, выдержанной бронзы, но её поверхность была изуродована паутиной толстых, белесых шрамов. Они пересекались, накладывались друг на друга, образуя жуткий и выпуклый узор, похожий на потрескавшуюся от тысячелетнего зноя землю или на кору древнего дуба. Следы были слишком знакомыми, слишком характерными – длинные, рваные, с расходящимися на концах «веточками». Следы от кнутов. Таких же, каким они забрали Гаррета. Таких же, чей ядовитый укус я носила на своём предплечье. Вид этой могучей, испещрённой шрамами спины вызывал не отвращение, а нечто иное – леденящий душу ужас и почтительное сострадание.

– О, смотрите-ка, наша пациентка принарядилась и соизволила спуститься к нам, смертным! – раздался весёлый, как всегда, голос Разиэля. Он и его брат вышли из коридора, ведущего на кухню, вытирая руки о заляпанные мукой холщовые полотенца.

– Да, вид, прямо скажем, всё ещё наводит на мысль о бальзамировании, – добавил Сариэль, но в его ухмылке не было злобы, скорее, горьковатая попытка подбодрить. – Но, чёрт возьми, в этом платье ты уже выглядишь как настоящая дочь Гримфаля!

– По крайней мере, не портишь общую цветовую гамму, – кивнул Разиэль.

Я попыталась улыбнуться в ответ, но получилось лишь жалкое подёргивание уголков губ. Внутри было совсем не смешно. Их шутки разбивались о непробиваемую стену моего страха и физической боли.

– Джаэль вызвался быть твоим провожатым, – тихим голосом произнёс Люциан. – Поэтому он пойдёт с тобой. Не утомляй его. И себя.

Джаэль обернулся на его слова. Его спокойные, всепонимающие карие глаза встретились с моими. В них не было ни раздражения, ни любопытства, лишь глубокая и безмятежная уверенность. Он молча подошёл к стулу, набросил простую серую полотняную рубаху, скрыв ужасные шрамы, и застегнул её на одну-две пуговицы.

– Всё, я готов, – сказал он своим глуховатым голосом, который, казалось, шёл из самой земли. – Может, нужна помощь? Идти будешь сама?

– Я… я пока попробую сама, – прошептала я, не желая, да и не имея права выглядеть полностью обузой, которую приходится нести на руках.

Мы медленно двинулись к дубовой входной двери, увенчанной коваными железными накладками. Джаэль шёл рядом, не касаясь меня, но его мощная, кряжистая фигура была готова в любой момент подхватить меня, как подхватывают падающее дерево. Когда он распахнул дверь, на нас обрушилось не свежее дуновение ветра, а плотная и влажная белая стена. Туман. Он был настолько густым, что видимость ограничивалась двумя, в лучшем случае тремя метрами. Очертания самого особняка терялись и расплывались в белизне уже в десяти шагах от нас; вдалеке угадывались лишь смутные, размытые тени других построек – конюшни, может быть, сараев. Воздух был холодным, тяжёлым и влажным, он обжигал лёгкие своим ледяным поцелуем, но в то же время был на удивление чистым, без запаха плесени, лекарств и болезней, который пропитал мою комнату. В нём пахло мокрой землёй, хвоей и чем-то металлическим.

– Как вы… как вы здесь живёте? – выдохнула я, сжимаясь от холода и инстинктивно прижимаясь к косяку двери. – Вы же… вы же ничего не видите. Ничего!

– Привыкаешь, – просто ответил Джаэль, шагая вперёд с уверенностью человека, идущего по собственной гостиной. Его ступни, обутые в грубые сапоги, казалось, чувствовали каждую кочку на невидимой тропе. – Все нужные места, все тропы мы знаем наизусть. Чувствуем их под ногами, кожей. Да и ближе к закату туман обычно спадает. Тогда можно спокойно ходить в город, заниматься делами, встречаться… жить.

Мы медленно, словно два призрака, поплыли в этом молочном море. Я шаталась, и Джаэль время от времени протягивал руку, чтобы поддержать меня под локоть. Его прикосновения были твёрдыми, но не грубыми, словно он боялся сломать мне кости.

– Мы не будем далеко отходить. Покажу тебе нашу конюшню снаружи и просто прогуляемся по двору. Обычно здесь никто не ходит, кроме нас.

Мы приблизились к большому, длинному деревянному зданию, чьи очертания постепенно проявлялись из белизны. От него доносился знакомый, почти домашний запах – лошадей, свежего сена, кожи и овса. Этот простой аромат в таком месте вызвал во мне новую волну тоски по дому, по отцовской конюшне и по нормальной, понятной жизни.

После десяти минут мучительно медленной ходьбы я почувствовала, как ноги окончательно превращаются в ватные столбы, а в глазах начинают плясать чёрные и золотые пятна. Дыхание снова стало сбивчивым, в груди заурчало. Я инстинктивно вцепилась в могучую, как ветка дуба, руку Джаэля.

– Всё в порядке, – его голос прозвучал прямо над моим ухом, спокойно и ободряюще, как у отца, утешающего заболевшего ребёнка. – Держись. Я здесь.

Я кивнула, не в силах вымолвить ни слова, и мы продолжили путь, теперь уже с его прямой, не скрываемой поддержкой. Я шла, почти полностью опираясь на него, и его молчаливая и непоколебимая сила была удивительно успокаивающей. В его присутствии не было ни жалости, которую я так ненавидела, ни снисхождения. Была лишь ответственность.

– Джаэль… – прошептала я, когда дыхание немного выровнялось, и мы медленно брели вдоль невидимой ограды. – Почему именно ты? Почему вызвался пойти со мной? Я ведь… я ведь для вас обуза.

Он не ответил сразу, словно обдумывая вопрос.

– Близнецы заняты пищей, – начал он наконец. – Все готовятся к возвращению капитана. А они, среди прочего, подбирают тебе специальную диету, поэтому пытаются приготовить что-то, что поддержит твои силы, не навредив процессу. Рен и так занят твоим состоянием почти круглосуточно, он почти не спит, изучая свои книги. Люциан… сейчас выполняет обязанности капитана, у него много отчётов, решений. Поэтому времени сопровождать тебя у него нет.

– А как же… Зориэн? – спросила я, вспомнив его полное, демонстративное отстранение. – Он… он даже ни разу не поздоровался со мной.

Джаэль на секунду замедлил шаг. Он смотрел прямо перед собой в туман, а его лицо было серьёзным.

– Зориэн… – он вздохнул. – Он не особо рад твоему присутствию здесь, если честно. Не хочу ничего скрывать и приукрашивать. Такова правда. У него… свои причины.

– Понятно, – тихо ответила я, глядя на землю под ногами, которая едва была видна. – Я не могу всем нравиться. Даже… даже в качестве пленницы.

Мы шли ещё несколько минут в тишине, нарушаемой лишь нашим дыханием – его ровным и глубоким, моим – прерывистым и хриплым – и шорохом моих неуверенных шагов по утоптанной земле. И вдруг я, сама не зная почему, поддавшись какому-то внутреннему порыву, спросила:

– Джаэль… а эти шрамы на твоей спине… откуда? Это… это ведь следы от ваших же кнутов?

Он не ответил сразу. Мы прошли ещё несколько шагов, и туман сомкнулся за нами, окончательно скрыв особняк из виду.

– Пять лет назад, – начал он наконец, и его голос, всегда такой глубокий, стал ещё глубже, погружаясь в воспоминания. – Я был в другом отряде. И, когда я был Всадником второго ранга, я … встречался со всадницей из другого отряда. Её звали… – он запнулся и покачал головой. – История нашего знакомства длинная, вдаваться в подробности не хочу и не буду. Некоторые вещи должны оставаться между нами. Скажу лишь, что мы были вместе почти год. Для нас это… много.

Он замолчал, и в тишине, густой и насыщенной влагой, было слышно, как сгущается не только туман, но и давно уснувшая, но не умершая боль.

– И так вышло, что наши отряды отправили на одну охоту. За двумя братьями-близнецами.

– Ты про… Разиэля и Сариэля? – удивилась я, остановившись.

Джаэль промолчал, но в полумгле тумана я почувствовала, как уголки его губ дрогнули в лёгкой, печальной улыбке.

– Да, – тихо, почти шёпотом, сказал он, наклонившись ко мне. – Но этого говорить никому нельзя. Они… они не знают всех деталей. Ты должна пообещать сохранить этот секрет. Ради меня. И ради них.

В его голосе звучала такая искренняя, суровая просьба, что я, не раздумывая, ответила:

– Я обещаю. Никогда и никому.

Он кивнул, удовлетворённый.

– Так вот, два отряда отправились в город на самом севере твоего мира. Там, где вечные снега и лютый, пронизывающий до костей мороз. И люди там… крепкие. Суровые. Их не сломишь просто так, страхом или силой. Это была наша первая вылазка в тот город, и для верности, чтобы не было ошибок, послали два отряда – ведь нужно было забрать двоих. Люди, увидев в наших рядах всадниц… возможно, решили, что мы уязвимее. Или просто ярость их была слишком сильна. Так и вышло. Они напали на неё. Она была всадницей именно второго ранга, как и я… а значит, закрывала строй своего отряда… и они напали на неё сзади, когда строй был уже почти сформирован для отхода. Они смогли сбросить её с лошади, а затем окружили.