Шторм серебряных клятв

— А ты мог бы быть и повежливее, — я в шутку шлепаю его по руке. — Она мне вчера жизнь спасла.

— Она помогла тебе, потому что видит в тебе ценность и решение своих бед. Если бы ее помощь была продиктована искренним желанием, я бы даже сказал спасибо.

Я закатываю глаза на его высокомерие, которое больше, чем сам Анав’а́ль. Услышать от него слова благодарности — высший дар, почти как билет в рай.

— Ладно, грубиян. Поехали, пора вернуться домой.

Верховный Архон не сразу понимает, что я подразумеваю под домом, но когда моя рука накрывает его ладонь, улыбка на лице мужчины становится шире. И с ума сойти, какой заразительной.

Он помогает мне подняться со стула, хотя я чувствую себя лучше и уверенно стоя на ногах. Вокруг больше не шатаются стены, а громкая брань в помещении не отдается в голове.

— Секунду, — говорит он, а потом собирает со стола те самые зубочистки-жизни. Их осталось шесть, и чую через какое-то время их станет еще меньше.

— Ты серьезно?

— Вполне.

Я жмурюсь от света, когда мы выходим на шумную улицу. Солнце светит ярко, но совершенно не греет, и я замечаю, что с обеда стало еще холоднее. На противоположной стороне улицы очередное шествие против чего-то: около двадцати человек с поднятыми щитами и плакатами. Последний митинг был против сноса старого здания — бывшей библиотеки, которая стоит еще со времен Гарольда Вашингтона.

— Нам нужно зайти ко мне домой. Кажется, со мной переезжает полквартиры.

— Ничего страшного. У нас в доме столько места, что мы могли бы клонировать твой лофт раз пять.

У нас в доме.

Мысль, что мы будем жить вместе, согревала в эту мерзкую погоду. Я никогда не жила с кем-то. Джеймс хоть и проводит со мной все свое время, но это совсем другое. По правде говоря, я нервничала не меньше, чем радовалась. Наши с ним вечера станут более семейными, а значит пора привыкать к тому, что я его жена. И откликаться на это слово.

Мы идем вдоль оживленной улицы, переплетя пальцы, и со стороны кажемся обычной парой. Каэлис рассказывает о своих рабочих днях без меня и о том, как они с другим Верховным разбирали старые книги в попытках узнать, кто такой Назраэль.

В груди снова треснуло, и пришлось держать лицо. Но я успокаивала себя тем, что это для его же блага. И что рано или поздно я все расскажу.

За поворотом уже должен был показаться билдинг, когда я впервые почувствовала, как вдоль руки будто режут стеклом. Боль была резкой, вспыхнула так ярко, что перед глазами потемнело. А когда стала нестерпимой, я остановилась, хватаясь за то место, где были руны.

— Твою мать, — Каэлис тянет меня с улицы в темный переулок между домами. Здесь редко ходят люди и пахнет протухшей едой из-за пакетов с мусором.

Я прислоняюсь спиной к каменной плитке, дышу глубоко, а рука пульсирует с новой силой. Архон закатывает рукав до локтя, и мы оба наблюдаем, как последние руны теряют свой блеск, а раны почти полностью затягиваются.

— У тебя с собой есть нож? — спрашиваю я. По виску медленно скатывается капля пота. Кажется, все силы потратила на то, чтобы держаться. Наносить руны оказалось не так больно по сравнению с тем, как они заживают. Или тогда, на выбросе адреналина, я просто не чувствовала так остро.

— Есть, — он резко выдыхает, затем тянется в задний карман брюк. — Будет больнее, чем в прошлый раз.

— Почему?

Я наблюдаю, как блестит кинжал, и готовлюсь к тому, как он разрежет кожу.

— Прошло слишком мало времени. А эти руны достаточно сильные, — он проводит большим пальцем по моему запястью, пытаясь успокоить меня... и себя.

— Ты запомнил, что нужно вырезать? Потому что я — нет. Тогда все было как в тумане, и...

— Это заклинание придумал я.

Я смотрю на него и моргаю так часто, что начинают болеть глаза.

— Приготовься, Миарэ. И прости меня, любовь моя, — он целует в лоб, оставляя на моем лице отпечаток сожаления и сочувствия.

А затем режет.

Он оказался прав — это больно. Я стискиваю челюсти и отворачиваюсь, стараясь сосредоточиться на проезжающих машинах, людях и на том, как летнее солнце садится между двумя высотками. Мой кулак сжимается и разжимается, а Каэлис все это время извиняется так, будто не спасает меня, а толкает в клетку к хищнику.

Мне не за что его винить. Будь я одна — пришлось бы звонить кому-то из парней по видеосвязи и резать себя камнем в этом вонючем переулке. Я бы заняла какую-нибудь заразу и откинулась раньше времени.

Когда он заканчивает, мы оба перепачканы в моей крови. Она капает с руки на влажную землю, и, кажется, меня сейчас стошнит от смешанных запахов.

Верховный Архон выглядит еще более напряженным, чем тогда, когда мы посещали Цитадель Нуля. Его руки подрагивают, он старается не смотреть в глаза, убирая кинжал обратно.

— Выглядит неплохо, — руны вновь сверкают синим, а значит, заклинание сработало, и Илария не заберет меня. Я хочу улыбнуться и показать своему дяде средний палец. — Спасибо.

Каэлис достает из кармана черный платок и пытается остановить кровь на руне в форме R. Она и в прошлый раз была самой болючей.

— Думаю, мне нужно запомнить это заклинание, чтобы я могла и сама.

Впервые он смотрит на меня, а в его серых глазах слишком много вины.

— В Анав’а́ле тебя защитит сам Анав’а́ль. Мы можем перемещаться из одного мира в другой только по собственной воле, врат и с помощью перебросов, так что тот, кто за этим стоит, не сможет тебя забрать.

Назраэль он имеет в виду.

— И когда я найду его, он пожалеет, что не сгнил в земле, из которой выполз.

Когда кровь перестает идти, Каэлис меняет платок на чистый и снова накрывает порезы, а затем поправляет рукав. За это время моя правая рука замерзла так, словно я держала ее в сугробе.

— Нам пора идти, — он тянет меня за здоровую руку, и снова оказываемся в потоке людей. Мы сильно торопимся, поэтому переходим на полубег. Несколько прохожих оборачиваются, провожая нас взглядами, будто ожидают, что я вот-вот начну молить о помощи или покажу жест «ладонь-кулак».

У нас нет свободного времени, поэтому в лофте все происходит быстро: мужчина забирает объемные сумки и спускает их вниз, а Джеймс подхватывает на первом этаже.

Я пытаюсь набить еще одну сумку одеялами, но Каэлис обрывает мои попытки. Пока я этим занимаюсь, внутри скребутся кошки, и тоска медленно пробирается до костей.

Мой лофт был крепостью долгие годы. Это жилье досталось мне от бабушки, и я думала, что проживу здесь всю жизнь. Мне нравилось по вечерам смотреть вниз или на другие билдинги, забираться на крышу и жарить стейки с Джеймсом. Часто ворочаться в кровати, потому что мысли о сне пугали. Делать бесконечный ремонт и ругаться со строителями. В этом лофте — моя смертная жизнь. Моя самостоятельная жизнь. Пусть не идеальная, но неотъемлемая часть меня. В этот раз я прощалась не только с лофтом — я прощалась с Селин Дэвис.

— Миарэ...

Я разворачиваюсь и замечаю в дверях Каэлиса. Его руки пусты — значит, все сумки уже погружены в машину.

— Да, я... готова.

На кровать я бросаю одеяло, которое не смогла утрамбовать в пакет из-под Dior, и иду к нему. Он протягивает мне руку и снова ведет по коридору. Его пальцы поглаживают мои в молчаливой поддержке. Слезы накатывают еще сильнее.

Когда ключ проворачивается в замочной скважине и слышится характерный щелчок, что-то внутри меня окончательно умирает.

Глава 45

Мы заходим в лифт, и я даю волю слезам. Плачу не потому, что жалею о своем решении, а потому что оплакиваю старую жизнь, свои привычки и попытки. Мне всегда страшно расставаться с тем, что приросло к сердцу — особенно когда все происходит так стремительно.

Каэлис крепко сжимает меня в объятиях на то недолгое время, пока кабина везет нас вниз. Он молчит, целует меня в макушку и очерчивает пальцем круги на спине. Его рубашка успела промокнуть, а мои слезы смешались с косметикой — выгляжу я, пожалуй, почти как та девочка из фильма «Звонок».

Джеймс и Исмаил стоят, прислонившись к белому Range Rover на парковке. Они оба в солнцезащитных очках, но, как только видят меня, снимают их — видимо, чтобы оценить всю убогость ситуации.

— Селин, ты в порядке? — друг не сводит с меня глаз, а потом обращает внимание на перепачканные белые манжеты. Исмаил тоже замечает их, но смотрит на Верховного, предполагая, что дело в рунах. Ему ли не знать.

— Ненавижу прощаться. А так — в полном порядке, — успокаиваю его.

Джеймс лишь кивает, затем велит всем занять места — сам садится за руль. Мы с Каэлисом располагаемся на задних сиденьях, Исмаил впереди. Они проверяют наличие горящих индикаторов, настраивают зеркала, а потом включают фоном тихую музыку.

Друг проводил меня взглядом в зеркало заднего вида и на секунду мы просто пялимся друг на друга. Догадываюсь, что Джеймс хочет мне что-то сказать, но к тому моменту его взгляд уже прикован к дороге.

Все происходит как будто не со мной, но внутри полное ощущение, что в этот лофт я больше не вернусь. Я пялюсь в окно, стараясь сохранить в памяти каждый билдинг и огромную вывеску любимой кофейни на первом этаже. Я прячу пальцы в рукава свитера, затем обнимаю себя руками — возможно, это хоть немного успокоит.

— Амнезия, я тут кое-что купил тебе.

Больше не злюсь на прозвище, которое он дал мне в первые минуты знакомства.

Лицо Исмаила показывается в щели между дверью и его сиденьем. Он хитро улыбается, затем достает крафтовый пакет, и я вижу знакомую эмблему.

— Ты не мог этого сделать. Тебя заставили, — говорю я. Наверняка сплю, потому что это покупка из моего любимого ресторана.

— Хотел взять только себе, но Джеймс подсказал, что ты тоже любишь, — его лицо такое, будто ожидает, что я упаду к его ногам и буду вечно благодарить за этот знак внимания.

Исмаил передает мне пакет через верх, наблюдая за реакцией. Я открываю его и вижу несколько кусочков тарта. Во рту просыпается тот самый кислый вкус лимона и сладость безе.

— Что ж сказать. Я ошарашена, — признаюсь я. Еще немного мутит от пива, но желудок сжимается, готовый сожрать пирог прямо в машине.

— А мне ты что купил? — Каэлис заглядывает ко мне в пакет, но ничего не находит. Я смеюсь.

— Э-э… Я… не подумал.

Голос виноватый, а взгляд мечется от мужчины рядом со мной к Джеймсу и обратно. Кажется, в эти секунды перед его глазами проносится вся жизнь.

— Не переживай, я поделюсь с тобой. Но большую часть съем сама, — Каэлис делает вид, что обиделся, но я успеваю чмокнуть его в щеку и моим губам немного щекотно от небритой кожи. Архон явно не ожидает этого, и по румянцу на щеках я догадываюсь: ему понравилось. И сама начинаю таять, как безе, глядя в эти серые глаза.

— Так, давайте без ваших мерзостей, — Исмаил вопит на весь салон, как маленькая девчонка. Я бью ногой по его сиденью, зная, что он взбесится.

Каэлис задерживает взгляд на моих губах, и с каждой секундой в нем просыпается что-то хищное. Я вспоминаю его обещание и теперь краснеть приходится мне.

— Джеймс, господи, останови машину. Выкинем их где-нибудь под мостом — дорогу знают, домой доберутся.

— Заведи себе девушку, — предлагаю я. — Может, тогда перестанешь реагировать как ребенок.

— Одной мне мало. Я ненасытен. Просто мне неприятно, когда этим занимаются в радиусе метра от меня.

Я кривлюсь, когда в голову лезут нелицеприятные картинки.

— Спасибо, теперь моему мозгу требуется реабилитация.

Джеймс стонет и бьется головой об руль.

— Я думал, самый сложный разговор ждет меня дома… но я ошибался.

— Точно. Как тетя Элли отнеслась к тому, что ты уезжаешь?

Я передаю пакет с тартом Каэлису, а сама наклоняюсь ближе к Джеймсу насколько позволяет ремень безопасности.

— Папа не в восторге, что собака остается с ними. Но они уверовали в фальшивый поход, поэтому почти не задавали вопросов, — он косится на Исмаила. — Все потому, что он — король легенд. Впервые вижу, чтобы кто-то так искусно врал.

Блондин начинает кривляться — не хватает только слуг с опахалом. Мне хочется стереть с лица это выражение победителя.

— А сам ты как?

Джеймс пожимает плечами.

— Я знаю, что вернусь.

У него есть такая возможность, а у меня — нет. Я выбрала сторону, как только встретила Каэлиса. Все дороги вели меня в Анав’а́ль — куда бы я ни шла и что бы ни делала.

Я возвращаюсь на свое место, и остаток пути проезжаем молча, изредка переглядываясь с Верховным Архоном и касаясь запястий друг друга.

Мы оставили машину на обочине дороги, примерно в двадцати километрах от города. Здесь совсем нелюдимо, и риск кого-то встретить — минимален. У каждого из нас в руках по несколько сумок: Каэлис тащит мое барахло, но самое ценное — в моих руках. Остальное несут Исмаил и Джеймс. Машину должны забрать через два часа — об этом друг договорился с арендной компанией.

В лесу тихо. Слышу лишь, как под моими ботинками хрустят мелкие ветки и камни. Из-за наступающей темноты видно не слишком далеко, поэтому приходится напрягать зрение. Дорогу знают только Каэлис и Исмаил, но они молчат, и мы с Джеймсом, со своей человеческой скоростью, еле плетемся за ними.

Через полчаса мы уже оба выдохлись. Это напомнило, как Исмаил вел через холмы и поля, как мы чуть не погибли под горой и тот эпичный момент падения с водопада. А потом нас ждало еще более интригующее путешествие.

Казалось, все это было в прошлой жизни. Слишком далеко в памяти, но на деле — почти две недели назад.

— В машине… ты хотел мне что-то сказать? — я спрашиваю так тихо, что боюсь, он не разберет слов.

Друг наклоняется ко мне и поправляет лямку рюкзака.

— Да, есть кое-что. Но не знаю, хочу ли подписывать себе смертный приговор.

— О чем ты говоришь?

Я хмурюсь, и мы оба замедляем шаг, наблюдая, как наши спутники удаляются, совершенно забыв о том, что мы вообще существуем.

— Как думаешь, Каэлис все тебе рассказывает?

Сам его вопрос уже означает, что от меня что-то скрывают. Но мне грех жаловаться — за моей спиной тоже припасен обалдеть какой сюрприз.

— Если и скрывает, то, может, во благо?

Джеймс щурится, смотря на меня сверху вниз. Кажется, пытается залезть в мой мозг, чтобы устроить там уборку и вытащить секрет. Но я не дам ему это сделать.

— Также, как и ты молчишь о том, что на самом деле случилось в твоем последнем видении?

— Это другое.

Он знает меня как облупленную, и это каждый раз чертовски злит. Я прячу взгляд и машинально ускоряю шаг, в попытке скрыться, но, к несчастью, ноги у него длиннее.

— Что там произошло, Селин? Мне-то ты можешь рассказать?

Я вздыхаю, смотрю себе под ноги. В лесу стало еще темнее, а из-за сосен почти не видно неба.

— Дело не в этом. Я никому не могу рассказать, — грудь сдавливает сильнее. Сведения о дяде, которые я знаю, но не могу озвучить, давят как могильная плита. — И да, могу я попросить тебя кое о чем?

Джеймс мычит в знак согласия. Я сглатываю, силясь произнести то, что хочу.

— Я тут подумала, не мог бы ты называть меня… Мораэль?

Он останавливается так резко, что я врезаюсь в него, и мы оба почти падаем. Я приземляюсь на большие сумки, и весь удар приходится на руки.

На лице друга — ни то боль, ни то разочарование. Его глаза потемнели, и я начинаю ругать себя за то, что предложила это. Но я действительно хочу вернуться к себе прежней. А пока он называет меня Селин — я все та же смертная сумасшедшая.

— Ты понимаешь, о чем просишь вообще?

— Джеймс… — мой голос слегка дрожит.

Я улавливаю быстрые шаги поблизости, поднимаю голову, но вижу только ноги.

— Ты не ушиблась? — Каэлис поднимает меня с земли, затем осматривает ладони. Он отряхивает их от грязи и слегка массирует большими пальцами.

— Просто запнулась.

Как же сильно я устала за последние дни. Почему каждое мое действие приводит к тому, что кто-то разочаровывается или страдает из-за меня?

Джеймс не дожидается, пока мы снова двинемся. Он уходит, ругаясь себе под нос, вместе с нашими сумками. Исмаил мельком смотрит на мой умоляющий взгляд, а затем бежит за ним.

— Что между вами произошло?

Я тру свой лоб, хотя надо бы двинуть себе по голове.

— Попросила называть меня Мораэль. Он пока не готов к этому. Зря я начала, — мне хочется отмотать время вспять, чтобы этого разговора не было. Но, как всегда: сначала делаю, потом думаю.

— Это правильное решение. Ты меняешься. В тебе с каждым днем все больше той, кем ты была. И ему пора принять новую реальность.

То, что говорит Каэлис, — чистая правда. Но почему она звучит так грубо? Мне приходится свыкаться с этим слишком быстро, и я неважно справляюсь. Поэтому Джеймсу можно дать поблажку.

— Он заложник обстоятельств. Нельзя к этому привыкнуть за полтора месяца и делать вид, что все в порядке. Мы дружим почти всю мою жизнь. Для него я — та же соседская девочка. Селин, в юбке с желтыми тюльпанами. Не Мораэль, которая жила две тысячи лет назад.

Каэлис наклоняет голову набок. Одна его рука зарывается в мои волосы, и пальцем он обводит метку на моей шее. Она тут же вспыхивает, и я закрываю глаза, наслаждаясь тем, как тепло от нее мягко окутывает и ползет по позвоночнику вниз.

Я жду, что он скажет что-то резкое. Но вместо этого — успокаивающая тишина. А потом голос, от которого все мое напряжение тает.

— А для меня ты никогда не была просто девочкой в юбке. Я помню, как ты стояла в Гаэрторне — упрямая, с бушующей силой под кожей. Я помню голос, которым ты приказывала. Помню то умиротворение, которым ты являлась для меня. Ты была гневом и милостью, светом и приговором. И сейчас ты та же, даже если не помнишь.

Я подхожу к нему ближе, все еще с закрытыми глазами. Его слова пьянят. Хочется, чтобы он говорил обо мне, о том, как видит и чувствует всю жизнь. Даже за пределами вечности, которая нам уготована.

Я прижимаюсь щекой к его груди и отсчитываю каждый стук сердца. Пока между нами есть такие моменты, пока мое собственное сердце в его руках, как самое хрупкое, что есть в этом мире, — я могу не бояться. Даже если все рушится вокруг.

Мы останавливаемся на полянке. Уже настолько темно, что мне приходится держаться за руку Каэлиса. Исмаил копается в земле, рисуя руны. Я не могу разглядеть, насколько хорошо у него это получается, и как это вообще возможно. Но как только он завершает первую, она сияет голубым, и блондин радостно восклицает:

— Тише, — предупреждает его Каэлис.

Я еще крепче прижимаюсь к нему — уже просто от желания устоять на ногах. И в попытке согреться. Мои зубы бьются друг об друга, и я хочу вернуться за тем теплым одеялом, что не влезло.

— Джеймс, иди сюда. Портал появится перед нами.

Я жду, что он подойдет, но друг лишь кидает сумки рядом. Стоит поодаль ровно до того момента, пока Исмаил не дорисует последнюю руну.

— Пора домой! Как же я соскучился, — блондин подходит к нам, а потом тянет Джеймса в нашу сторону.

Я делаю глубокий вдох. Земля начинает дрожать, и птицы кружат над нами. Теперь все это похоже на какой-то шабаш. Мне напрочь перехотелось спать, и улыбка расползлась по лицу. Внутри все гудит, тело готовится к тому, что скоро придется бежать.

— Тебя так радует возвращение в Анав’а́ль?

Голос Каэлиса раздается у самого уха.

— Это потому что мы туда отправляемся вместе.

В прошлый раз причина, по которой я туда попала, едва не обернулась трагедией. А теперь я знаю: у меня там есть дом. Есть семья. Не все, конечно, оказались адекватными, но с дядей со временем разберусь.

Руны на земле вспыхивают почти без предупреждения. Ярко, как свет от сварки. Они оживают одна за другой, соединяясь в узор, которого не может быть в смертном мире. Земля медленно расходится, как лед под ногами, но вместо холода из-под нее поднимается жар. Воздух становится густым и кажется, будто время на полянке существует отдельно от всего мира.

Порыв ветра пронзает пространство, взметая волосы, одежду, ветки. Он свистит, закручиваясь у наших ног и с каждой секундой усиливается. Затем добавляется густой черный туман, и я уже ничего не вижу. Но это знак: скоро мы увидим арку.

Раздается еще один удар — гулкий, как раскат грома, разрывающий пространство. А потом наступает абсолютная тишина. Я не слышу ничего — даже собственного дыхания.

Моргнув, я стираю влагу с ресниц, и наконец вижу: на вершине холма возникает портал. Внутри струится бесчисленное множество серебристой звездной пыли — она переливается и мерцает, будто пойманная в замедленном вихре. В расщелинах поблескивают мелкие черные вкрапления — угольная пыль, которая создает инопланетное, сказочное ощущение.

— Невероятно… — думаю я на полувздохе. Легкое облачко звездной пыли вырывается наружу, будто хочет нас обнять.

— Ждем еще немного, — громко говорит Исмаил. Но мы уже все наготове.

Бежать метров сто пятьдесят, и я радуюсь, что успела немного потренироваться, бегая по парку. Надо будет найти в Гаэрторне новое место. Я смотрю на Джеймса — он переминается с ноги на ногу, а взгляд прикован к арке.

Руны начинают бледнеть. Когда третья по счету теряет свечение быстрее других, Исмаил орет так громко, что у меня отливает кровь от лица. Черный дым клубится под ногами, а в следующую секунду и вовсе доходит до колен.

Мы бежим так, будто у нас нет времени. Кажется, мы все погибнем, если не успеем забежать внутрь. Но черная, непроглядная тьма из пыли затягивает нас к себе, и последнее, что я вижу, как и в прошлый раз — это яркая вспышка солнца, а потом проваливаюсь в темноту.

Моего лба касается что-то холодное. Я лежу на чем-то не слишком удобном, но все же мягком.

— Даже не знаю, почему ты вырубаешься, — спрашивает голос. Я разлепляю глаза. Сначала образ над собой неясен, но потом различаю голубые глаза.

— Я так рада видеть тебя, — бормочу я.

Девушка улыбается, а потом прижимает мою голову к своей груди. От Кассандры никогда ничем не пахнет — только морозной свежестью. У каждого есть свой запах, и у нее он арктический, пробирающий до костей.

Я пытаюсь встать, но меня слегка шатает. Ощущения хуже, чем в прошлый раз. Усталость обрушивается всем весом, вызывая ощущение многодневной бессонницы. Вокруг снова холмы, пески, а над головой тяжелые тучи.

Остальные стоят вдалеке. Я слышу их голоса — они громкие, но не могу разобрать, о чем говорят.

— Я успела что-то пропустить?

Кассандра вздыхает тяжело, будто ее ответ весит целую тонну камней.

— Джеймс играет с огнем. В прошлый раз я уже говорила с ним. Думала, вбила в его голову золотое правило не выводить Каэлиса из себя. Но, видимо, урок не усвоен.

— Мне это тоже надоело. Джеймс держит себя в руках, но как только оказывается здесь, будто его подталкивают демоны.

Мы обе встаем и я отряхиваюсь от песка. Широкими шагами направляемся к остальным и чем ближе, тем сильнее ощущается нечто опасное в воздухе. Настолько опасное, что вот-вот взорвется.

Нас замечают мгновенно. И то, какие у всех лица — пугает еще сильнее.

— Скажи ей, давай! — Джеймс орет так громко, что вены на его шее и лбу вздуваются, а грудь ходит ходуном от тяжести дыхания. — Скажи сам, или это сделаю я, — он с яростью тычет себе в грудь.

— Что происходит?

— Я предлагаю тебе еще раз подумать над тем, что ты собираешься сделать, — никогда не слышала, чтобы Каэлис так разговаривал хоть с кем-то. Голос не просто устрашающий — каждое слово звучит, как обещание оторвать ему голову и другие части тела. Чем сильнее он злился и терял контроль, тем быстрее портилась погода. На небе не просто сгущались тучи — все чернело, образовывались глубокие воронки. Ветер усиливался до такой степени, что поднимал ветки в воздух.

— Пожалуйста, прекратите, — я совершенно без сил, каждый вдох и шаг требуют о меня больших трудов. Одна моя рука упирается в бок, другая лежит на разгоряченном лбу. Кассандра стоит в стороне, но не вмешивается — взгляд ее холоден, как лед, будто она знала, что так будет

— Я думал, между мужем и женой нет тайн. Или я в чем-то не прав?

Этот вопрос предназначался Верховному Архону, но меня и саму как будто ударили по щеке.

Исмаил осторожно делает шаг к Джеймсу, вытягивая руку вперед.

— Парень, тебе надо успокоиться. Вы оба не в себе.

— Я абсолютно в себе. Я — единственный, кто всегда думал о ее безопасности, — он показывает на меня. Его глаза безумны, как будто вся человечность покинула его. Все светлое, что было. Друг смотрит на меня, и я его не узнаю. — Заключенные, которые сбежали из Цитадели Нуля, — это Ведьмы-Тканицы.

Мой желудок проваливается в другое измерение.

— А знаешь, что самое интересное? — Джеймс ухмыляется, дразня Каэлиса, как быка красной тряпкой. Трясет перед его лицом, совершенно не боясь, что Архон может сожрать его заживо.

— Ведьмы сбежали двадцать лет назад.