Шторм серебряных клятв

Я приподнимаюсь на локтях, игнорируя боль. Мы вцепились взглядами друг в друга и этого хватает, чтобы тяжесть спала с меня, как чешуя. Он подходит медленно, садится на край кровати, и глаза вспыхивают еще ярче, когда замечает алые пятна на простыне.

— Почему у нее рука в крови? Почему она вся изрезанная? — его пальцы осторожно касаются моих запястий. По телу проходит волна блаженства, и стоит больших усилий, чтобы не выдать себя. — Я просил лишь об одном: обеспечить ей безопасность.

— Ну извини, мы не умеем шнырять за ней в Бог знает куда. Мы успели дать ей кинжал — собственно, это единственная причина, почему она жива.

— И почему жив ты.

Исмаил отвечает на каждый выпад, и надо отдать ему должное — нужны стальные яйца, чтобы так обороняться.

Каэлис обреченно вздыхает. Он проводит пальцами по каждой руне и это разглаживает все трещины моего морального здоровья.

— Можете идти. Я останусь с ней на ночь.

Исмаил облегченно вздыхает, радуясь, что избежал страшной участи.

— Отлично. Наутро проверим, насколько хорошо ты справился, — Джеймс говорит так, как будто хочет, чтобы Каэлис сделал ошибку. Но его ошибка — лишить меня безопасности.

О, Анав’а́ль, в чем их проблема?

Я смотрю, как Исмаил пытается вытолкать Джеймса из комнаты, а потом слышится громкий стук закрывающейся двери. Мы остались вдвоем.

Архон ничего не говорит, но я слышу, как громко он молчит. Эта тишина была тяжелее любых слов. Что-то внутри него горело, сдерживалось, стучало в ребра изнутри. И хотя он сидел спокойно, а цвет глаз возвращался к обычному, я видела: Каэлис держится из последних сил. Не для себя. Для меня.

— Я тебе не изменяла, — выпаливаю я, когда понимаю, что тишина слишком затянулась. Мне необходимо было чем-то его отвлечь и заодно расставить все точки над i после нашего последнего разговора.

— Что? — он в недоумении, и взгляд, наконец, фокусируется на мне. Я подтягиваюсь еще ближе, желая сократить любое расстояние между нами.

— В прошлую ночь я узнала немного про Назраэля. Мы действительно только упражнялись. Он помогал мне с моими вспышками силы.

Мое вранье, как яд во рту. Я даже не могу сглотнуть, потому что оно отравляет каждую частичку тела. И я ненавижу себя за то, как легко неправда слетела с моего языка.

Каэлис, слегка улыбается, склонив голову набок:

— Я не думал, что ты мне изменяешь, Миарэ. Меня смутило другое: я не только не знал никого с этим именем — о нем не упоминается ни в одной летописи. Зачем тебе понадобился кто-то для управления силой, когда был я? — он берет мою руку, подносит к губам и нежно целует костяшки каждого пальца.

— Мне сказали…

— Сказали? — перебивает он, замирая на секунду, глядя прямо в глаза.

Я несколько раз быстро киваю.

— У меня было видение… голос сказал мне, что мы с ним тренировались, когда с тобой были еще почти незнакомы.

Каэлис в последний раз целует тыльную сторону моей ладони, а потом притягивает к себе на колени. Воздух между нами наэлектризован, и я чувствую, как рушатся дни разлуки. Его прикосновения растворяются под кожей, и я почти умираю от блаженства.

— На самом деле, я перерыл весь архив, чтобы узнать, кто такой Назраэль. Самрэк считает, что я параноик.

Хорошо, что он не видит моего лица. В памяти образ мужчины, который совсем недавно угрожал моим друзьям и любимым поплатиться, если я раскрою тайну безумного семейства.

Хоть бы Лекс был не таким.

— Миарэ, ты слышишь меня? — его шепот щекочет ухо, и я покрываюсь мурашками.

— Прости… задумалась.

Я отстраняюсь, чтобы смотреть ему в глаза и кладу ладони на его плечи. Рука продолжает полыхать, но, вспоминая слова Хепри, я рада, что на мне все еще есть эти руны.

— Завтра тяжелый день. — В глазах Архона нет ни укора, ни страха — лишь усталое спокойствие. Каэлис коротко целует меня в губы, давая понять, что на сегодня это все. Но я хочу большего: провести языком по его губам, вспомнить их вкус и забыть все ужасы за сегодня. Вместо этого меня укладывает в постель, укрывают одеялом. Но затем Каэлис раздевается, оставаясь в одних трусах, и я тут же прекращаю жаловаться. Только в горле пересыхает, и я не могу отвести взгляда от косых мышц его живота, которые спускаются вниз и скрываются под резинкой боксеров.

Ох, Анав’а́ль, я не самый терпеливый твой воин, даруй мне смирения.

А я то думала все пытки остались в Иларии. Хотелось накрыться подушкой и хорошенко в нее проораться.

Каэлис обходит кровать, и в свете ночника видно, как перекатываются мышцы на спине, пока он двигается, чтобы забраться ко мне под одеяло. Теперь я снова начинаю кипеть изнутри и дело уже далеко не в рунах.

Лицо нещадно горит, и я поворачиваюсь на бок — лицом к стене, чтобы он не заметил, как мое терпение лопается, как мыльный пузырь. Я кутаюсь в одеяло, от которого становится только жарче, но мне проще спрятаться под ним, чем обернуться и посмотреть в глаза тому, от кого я теряю контроль.

Руки Каэлиса прижимают меня к себе — одна протискивается под мою подушку, а другая по-хозяйски ложится на живот. Кончики пальцев обжигают голые участки кожи, и внизу живота начинает дрожать. Боюсь даже дышать. На самом деле, ощущение, будто из легких выкачали весь воздух, и теперь я вынуждена дышать ртом, чтобы не задохнуться. Моя огромная комната в одно мгновение стала тесной.

— Еще один такой вздох, и ты лишишься одеяла, — предостерегает он голосом, как сладкий кленовый сироп. Если каждая его угроза будет такой — я готова стать добровольцем.

Я стараюсь не улыбаться, но трепет и волнение захлестывают, как цунами. Я двигаюсь ближе, вроде бы случайно, хотя на самом деле прекрасно знаю, что делаю и к какому обрыву нас веду.

Он хрипит, когда его твердый член упирается мне в поясницу. Я повторяю движение, чувствуя, как мы оба заходим в пламя. Каэлис снова вздрагивает, а потом его рука перемещается к внутренней стороне моего бедра. Он гладит вверх-вниз, дразня так же, как и я.

— Я думал, путешествия в другие миры валят с ног, — его зубы кусают мочку моего уха, и вся энергия уходит в ту точку, где смыкаются его губы. — Прикажи мне остановиться.

Никогда.

Да. Никогда — мне подходит.

Я повторяю свои движения снова, перечеркивая тихую ночь.

Моя голова запрокидывается, глаза закатываются, когда Каэлис продолжает дразнить меня пальцами, скользя от бедра до резинки кружевных трусиков. Он оттягивает их в сторону и почти касается моих складок.

— Предполагаю, ты не хочешь, чтобы я прекращал, — горячий шепот касается моих губ. Я только хмыкаю, не в силах ответить.

А потом он поцеловал меня так, будто больше не мог ждать. Ни секунды. Наши губы встретились резко, с жаром, в котором было все — нетерпение, желание, сдержанная тоска. Моя спина выгнулась под его рукой, дыхание сбилось, и мир сузился до одного — этого поцелуя.

Никакой осторожности. Только голод. И его ответ доказывал — он чувствовал то же самое.

— Ты моя, — выдыхает он. — Даже если не помнишь — все равно моя. Ты можешь не помнить. Но твоя кожа помнит. Твое тело все еще отвечает моему.

Я рассыпаюсь от его слов на тысячи частиц — столько звездной пыли не найти даже во всем Анав’а́ле. Я обхватываю его за шею, трусь бедрами о его член круговыми движениями. Мы оба задыхаемся в стонах друг друга и теряем последние следы человечности, превращаясь в оголодавших зверей.

Теперь я разворачиваюсь к нему, и доступ к его телу открывает для меня все мыслимые и немыслимые возможности. Провожу ладонью по его широким плечам, груди, царапаю спину ногтями, а в ответ слышу сдавленный стон. Он кусает мою губу… сильно, а потом проводит по ней языком — от этого простого действия у меня сносит крышу.

— Скажи, что ты здесь. Со мной. Что это правда… — просит он, с закрытыми глазами. Его веки трепещут, и сам он дрожит.

Я беру его ладонь и подношу к своей щеке, чтобы он почувствовал кожей, насколько сильно я полыхаю от его ласк. Насколько в нем нуждаюсь. И как далеко готова зайти, чтобы у нас было все время этого мира.

— Видимо, я так сильно хотела вернуться к тебе, что победила сам Анав’а́ль.

Он смеется. А когда открывает глаза — в них похоть, идущая рука об руку с азартом.

Каэлис кладет меня на спину и нависает надо мной, облокотившись на левый локоть. Свободной рукой расстегивает мою ночную рубашку и забрасывает ее куда-то в угол комнаты.

Я лежу перед ним, обнаженная по пояс, забывшая о любом смущении. Таю под его взглядом, как сливочное масло в жаркий день.

— Ты даже не догадываешься, как безумно ты красива… и как грешно это — смотреть на тебя вот так.

Я стону, зная, что это сводит его с ума. Затем снимаю с себя остатки одежды и они тоже летят в тот угол, где лежит рубашка. Каэлис жадно следит за моими движениями и облизывает губы, задерживая взгляд между моих ног.

— Иди сюда, — прошу я шепотом. Потом беру два его пальца и подношу к губам. Он замирает, когда я провожу по ним языком, а потом полностью втягиваю в рот — облизываю, смачиваю, прикусываю. Глаза его расширяются, а из горла вырывается низкое рычание. Я немного нервничаю — ведь возможно, это самый эротичный момент в моей жизни.

И если у Каэлиса и был хоть малейший контроль — он разбился вдребезги в ту же секунду. Мужчина забывает обо всем, вынимает пальцы из моего рта и накидывается на меня с поцелуем.

Он поцеловал меня так, будто больше не было шанса. Будто мир рушился, и только я могла его спасти. Губы встретились в унисон со стуком сердец. Это был не поцелуй, а вспышка, крик — все, что мы не сказали друг другу словами.

Я беру те же его мокрые пальцы и провожу ими от своего горла вниз: обвожу соски, спускаюсь к животу, а потом они оказываются между моих ног.

Фалангами я очерчиваю круги вокруг мокрого клитора, и мы оба стонем.

Анав’а́ль, сохрани этот мир, потому что сейчас я тут все спалю.

Мое тело само выгибается навстречу его руке. К счастью, Каэлис перехватывает инициативу: большим пальцем надавливает на мой бугорок, а два других вводит по очереди. Я закрываю глаза и хмыкаю от желания каждый раз, когда внутри все пульсирует. Я не хочу, чтобы это заканчивалось, потому что сейчас я действительно где-то между раем и адом.

Жидкий огонь растекался под кожей. Каэлис наваливается на меня, а его сбивчивое дыхание щекочет кожу на шее. По комнате разносятся только стоны и звуки его пальцев во мне. И я не выдержала. Все внутри дрогнуло, сжалось — разлетелось огнем, как будто меня разорвали изнутри светом. Если вначале я могла назвать это просто наслаждением, то сейчас стало гибелью и рождением одновременно.

Каэлис дышал так же тяжело, как и я. Мы оба были мокрые, уставшие, оба хотели еще. Потому что эта вспышка была лишь легким прикосновением к тому, что на самом деле между нами.

Верховный Архон целует меня еще раз — сильно, долго, будто впечатывая себя в меня. И внутри все дрожит — от желания, от нежности, от невозможности остановиться.

— Миарэ, — умоляет он, заглянув мне в глаза и вымученно улыбается. — Нам нужно остановиться.

Я понимаю, о чем он говорит. Но его член все еще твердый, и мне не хочется отпускать прекращать, потому что это кажется нечестным. Я тянусь к резинке его трусов, но он перехватывает мою руку и заносит ее за голову.

— Нам нужно остановиться… — Он медленно оглядывается. — Потому что все это развалится к чертям, если я продолжу так, как хочу.

Если он думал, что это остановит меня, то просчитался. Жар между ног разгорается еще сильнее, и с моих губ срывается стон.

— Я ждал этого две тысячи лет. Подожду еще день, — он целует меня в лоб и с грохотом откидывается на спину рядом со мной.

Я хмурюсь, глядя на его блаженное лицо. Он прикрыл глаза, его дыхание уже почти ровное — в отличие от моего.

— Тысячи лет? — переспрашиваю я. — У тебя не было женщины все это время?

Это кажется невозможным. Настолько невозможным, что легче поверить, будто все это — сон, а не реальность.

— Ты так до сих пор и не поняла, — отвечает он, не открывая глаз. — Я так сильно люблю тебя, что был готов обходиться без других женщин до скончания веков.

Он сказал: люблю.

И все внутри сжалось, будто сердце развернули лицом к свету. И теперь я снова дрожу, но уже не от страха. От силы. От того, что это действительно так. Он любит меня. Любил все века, пока я была мертва. И теперь уже невозможно делать вид, что я этого не чувствую.

Следующее утром стало первым, когда мы проснулись вдвоем, зарываясь в объятия. Запахи смешались и мы оба пахли друг другом. И я ни за что не стану смывать с себя его.

В Чикаго сегодня солнечно — погода к июлю начала постепенно налаживаться. Обычно я закрываю шторы на ночь, но в этот раз они оказались приоткрыты, и тонкая полоска света пробралась через всю комнату, накрыв нас.

Каэлис еще спал. Я же, будучи полна маниакальной жажды наблюдения, пялилась на него все то время, пока он не проснулся. Очерчивала его массивные плечи, смотрела, как размеренно поднимается и опускается грудь, и мечтала запустить пальцы в его шелковистые волосы.

После ночного признания я думала, что взорвусь от переизбытка чувств.

Но вместе с этим я терзалась в собственной клетке из лжи. Если он узнает, что я солгала о Назраэле, он может перестать мне доверять. Уже сейчас вижу его глаза и выражение лица, когда все вскроется… И тогда, кажется, я с радостью выпью яд, лишь бы больше не огорчать его.

Где-то в коридоре захлопнулась дверь, и я поняла, что мы уже не одни. Исмаил с Джеймсом тихо шептались, а Хаос… он привел собаку, которая заскулила, пробежалась по лофту и, не найдя меня, улеглась на деревянный пол.

Мужчина рядом со мной дернулся, а потом, не размыкая глаз его руки находят меня и он тащит к себе, плотно прижимая к груди. Я пытаюсь сопротивляться, ведь парни в соседней комнате, и Исмаил не из тех, кто уважает чужое пространство. Поэтому дело времени, когда он ворвется в комнату, чтобы похихикать.

Но теплое дыхание на шее избавляет меня от любых неуместных мыслей.

— Хорошо, что в нашем доме висит железный замок, — сонно бормочет он. — Никто не будет пробираться к нам рано утром.

Одна его рука накрывает мою грудь, другая ложится на бедро.

¡Virgen! Почему от его прикосновений я превращаюсь в жидкое желе, неспособное сопротивляться?

Я стараюсь дышать ровно, как будто ничего не происходит. Думаю о том, что сегодня у меня последний день в смертном мире и что, возможно, стоит позвонить маме и закрыть нашу ссору. У меня не было времени осознать, как всю жизнь я жила во лжи. Но признаться честно — сейчас это не самая большая головная боль. Гораздо критичнее решить проблемы, созданные раем, Анав’а́лем и новыми членами семьи.

Каэлис начинает сопеть мне в ухо, снова проваливаясь в сон. Но уже слишком поздно, чтобы валяться в кровати.

— Верховные же не спят, — напоминаю я и пытаюсь выкрутиться из его объятий. Бесполезно. Он держит еще крепче, а потом зажимает между пальцами мой сосок.

— Ай, — пищу я не только от боли, но и от странного наслаждения. Мне никогда не нравилось, когда мужчины в постели пробовали душить или причинять боль, но с Каэлисом… я бы позволила ему зайти дальше. И на секунду мне даже стыдно за то, куда уводят мысли.

— Я же говорил: сон мне необходим после… физической активности.

Я закусываю щеку изнутри, но на языке уже вертелись слова, которые точно выведут его из себя.

— А, ты об этой ночной пробежке? — тяну я с притворной скукой. — Больше было похоже на…

Но я не успеваю договорить, потому что единственное, что вырывается из моего рта — это протяжный стон. Два пальца оказываются во мне слишком резко, растягивая, а потом подключается третий и я тут же начинаю задыхаться. Весь жар концентрируется между ног, и я выгибаюсь дугой.

— А мне нравятся ночные пробежки, — признается он. Его голос даже не дрогнул, в то время как я извиваюсь рядом, как змея, а сбивчивое дыхание выдает с головой. — Мне нравится бегать. В этот момент мысли куда-то улетают.

Его средний палец ритмично массирует стенки внутри меня, и я дергаюсь с каждым движением.

— Но, знаешь, нельзя просто взять и начать бегать. Надо подготовиться, чтобы не потянуть мышцы или не подвернуть ногу, — он вынимает пальцы, и мой следующий стон слишком громкий. Я понимаю это, потому что через пять секунд входная дверь с грохотом захлопывается.

От стыда я не знаю, куда себя деть.

Но Каэлис не отступает. Он снова погружает в меня два пальца, а третьим массирует бугорок. Я вжалась в его руку, царапая ногтями, а лбом уткнулась в плечо, зная, что скоро меня разорвет.

— Важно начинать с коротких дистанций, иначе можно задохнуться и устать.

— Каэлис… — мой голос дрожит, его слова доносятся, как сквозь толщу воды. Он издевается, наслаждается тем, как я теряю почву под ногами и оказываюсь в его власти. Все его действия неторопливы, как будто у нас есть все время этого мира. Он точно знает, как доставить мне удовольствие. И, судя по всему, рад не меньше меня, что мои вкусы не изменились. А еще… мне нравится, как он привыкает к тому, что я не уйду.Когда оргазм накрывает меня мягко, глубоко, — я чувствую, как рушатся последние преграды. Это облегчение, граничащее с болью. Словно я наконец-то вернулась домой после долгого странствия. Внутри воцаряется оглушительная, кристально чистая тишина, и в этой тишине вся моя благодарность ему. В каждом моем вздохе, в каждом дрожащем прикосновении звучит то самое «да». Безмолвное согласие на все, что он предлагал мне каждым своим взглядом, каждым невысказанным обещанием, от которых у меня до сих пор кружится голова.

Глава 42

Мы стоим на кухне за барной стойкой, и он наблюдает за тем, сколько овощей в моей тарелке и хватает ли мне белков. Когда замечает, что их недостаточно, берет глубокую тарелку из шкафа и насыпает туда немного творога.

Я обреченно вздыхаю.

— Ты бы точно подружился с моей мамой, — И это звучит не как комплимент, а как проклятие, которое на меня обрушилось. Два двинутых на правильном питании — это уже слишком. Я окружена врагами, но не сломлена.

— Не переживай, напоследок разрешу тебе съесть твой любимый сэндвич с химикатами.

— Не трогай мои химикаты. В чем вообще смысл еды, если она не приносит удовольствия?

— По-моему, классно знать, что ты здоров, — он кладет грязную посуду в посудомойку, а потом присоединяется ко мне, садясь напротив. — Я выгляжу так хорошо только потому, что правильно питаюсь и занимаюсь спортом.

Теперь слова спорт и физические упражнения имеют для меня совсем другой оттенок. Я смущаюсь, но Каэлис не сразу догадывается, почему мои щеки внезапно стали алыми.

— Тебе надо перестать бояться жирной котлеты с соусом, — подмечаю я и кладу в рот листья салата, представляя, что это говядина, тающая на языке. Правильное питание, конечно, не отвратительно и даже приятно пахнет, но последний раз я ела бургер в Египте.

— Уверен, что склоню тебя на сторону пользы. Рано или поздно.

— Ага. Поговори об этом с моей мамой.

Каэлис улыбается, потягивая кофе.

— Думаю, я понравился твоим родителям. Даже с учетом того, что разговор у нас был не из приятных.

Я перестаю жевать и смотрю на то, как он поедает свой завтрак. Хотя сейчас уже обед, и самое время съесть что-нибудь нормальное.

— О чем вы говорили?

— Это тайна. Такой же секрет, как и тот, что хранишь ты.

Его глаза пристально изучают меня. Он не хочет давить и не станет, но я чувствую, как велика его потребность узнать, чтобы помочь или защитить.

— Джеймс тебе рассказал?

Он кивает.

— Сказал, что их убьют, если они узнают. Не то чтобы я опасался за их жизнь…

— Каэлис, — обрываю я. Жизнь Джеймса для меня так же ценна, как и моя. А Исмаил… он уже вроде как ближе к сердцу. И будет обидно, если его убьют.

— Следи за своими рунами, Миарэ. Они не должны затянуться.

Я переключаю внимание на порезы. Они все еще красные, но начинают потихоньку заживать.

— Откуда ты знаешь?

Верховный Архон закатывает глаза, как будто я спросила что-то глупое.

— Ты забыла, кто я? Я знаю практически все заклинания и руны. Некоторые даже сам создавал и ими пользуются во всех Доминионах.

— Руны можно создавать самому? — спрашиваю я, ерзая на стуле.

— Да. Но на это требуется много энергии. Ты не просто их создаешь — ты безвозвратно отдаешь часть своей силы.

— Для этого ты все века собирал силовую магию?

— И да, и нет. Я хотел потратить ее на другое, но вскоре ей нашлось иное применение, — он смотрит в окно, разглядывая высотки, похожие на мою. Вспоминаю, как скривился Исмаил, но не Каэлис — ему нравится наблюдать, рассматривать.

— В Гаэрторне есть Ворота, как я уже рассказывал. Чтобы я мог иногда отлучаться, мне понадобились дополнительные ресурсы. Руны помогли установить защитный барьер — достаточно сильный, чтобы сдержать любого, хоть армию демонов. Так что они притормозят мятежников, а я за это время успею вернуться.

Он говорит о своей работе с таким спокойствием, что можно подумать, он дизайнер-архитектор, а мы не обсуждаем тех, кто может покушаться на его жизнь.

— Но кто в здравом уме пойдет на Анав’а́ль?

— У Ада и Рая хватает мозгов этого не делать… за редким исключением, — он чешет затылок. — Было когда-то, очень давно… так давно, что об этом лучше почитать в архиве. Но реальная угроза со стороны тех, кто живет в тюрьмах. Им нечего терять. И тех, кто обитает в землях, неподвластных ни Анав’а́лю, ни Аду, ни Раю.

— А как такое может быть?

Не успеваю договорить, как ответ приходит сам собой. В Иларии на меня тоже охотились, и это были не счастливые жители, а чудовища, способные уничтожать.

— Знаешь, как у вас в смертном мире говорят? Океан изучен всего на пять процентов. Про Анав’а́ль известно чуть больше. Но все равно есть места, куда даже я не хочу соваться.

Мне хочется узнать, что это за места и кто там живет, если даже Каэлиса передернуло. Но в этот момент открывается входная дверь.

На пороге — радостная собака с грязными лапами и два ее приятеля.

— Привет, — машу я им здоровой рукой. Хаос сразу же рвется ко мне, но Джеймс удерживает за поводок, а потом поднимает эту тушу на руки.

— Не смотри на него, иначе он вырвется, а мне надо помыть его, — собака громко скулит, вертя головой. Они все втроем заходят в лофт, и друг уходит во вторую ванную, а Исмаил с глупейшей улыбкой подходит к нам.

Блондин ничего не говорит — все написано у него на лице. Но он слишком умен, чтобы подходить близко. Останавливается возле холодильника, скрестив руки на груди, и пытается открыть рот, чтобы что-то сказать.

— Предлагаю обдумать несколько раз то, что выйдет из твоего рта, — Каэлис улыбается, но в его голосе сплошные угрозы. Он разворачивается к нему, опираясь рукой о стол.

— Мы не сразу сообразили, а когда поняли, то просто ушли — даже не обсуждали… почти.

Он переводит взгляд на меня, и мне хочется метнуть в него тарелку из-под салата. Затем Исмаил отталкивается от холодильника и направляется к нам, чтобы взять со стойки зеленое яблоко.

— Когда мы спали вместе позапрошлой ночью, она посылала в меня проклятия и грозилась зарезать. Не то чтобы я ожидал услышать что-то другое.

Идиот. Перестань закапывать себя.

Каэлис выпрямляется на стуле — в его голосе уже нет ни намека на смех. Он склоняет голову на бок и смотрит так, как будто решает, какой вид пыток выбрать.

— Так ты действительно сделал это?

— Ты сам сказал: привязать себя к ней, если это гарантирует ей безопасность. Я действовал исключительно по техническому заданию, — он вгрызается в яблоко, совершенно игнорируя свою скорую смерть.

— Это был сарказм… — Архон закрывает глаза, сражаясь с внутренними демонами. — Я не имел в виду лежать рядом с ней. Ты мог сидеть на полу. Или на диване.

— Ну извини. Угрозы в твоих словах отбили у меня все навыки распознавания сарказма.

— Тебе повезло, что ты дорог Самрэку. Иначе я бы с радостью заменил тебя кем-нибудь другим.

Исмаил мотает головой, и по его лицу расползается самодовольная улыбка.

— Таких, как я, больше нет.

— Спасибо, Анав’а́лю. Второго бы я не выдержал.

Я нежно глажу Каэлиса по руке, чтобы снять напряжение. На самом деле, мне кажется, что это пустые угрозы и в глубине души он ему благодарен. Да даже если просто наблюдать за взглядами, то я бы сказала, что Исмаил им восхищается, смотрит на него так, будто ищет похвалы. Так что, думаю, они оба друг в друге души не чают — просто держат лицо. И если это их единственный способ сказать «ты на самом деле крут», то пусть пускают пыль в глаза.

Другое дело с Джеймсом. Тут я пока не определилась, в чем проблема не задевать друг друга.