Шторм серебряных клятв

Каэлис оборачивается ко мне. Он молчит, и в этом молчании звенит раскаяние. Мужчина хотел что-то сказать, но слова застряли в горле. Я с трудом сглатываю, а потом смотрю на разъяренного парня. Мы понимаем друг друга без слов: я могла умереть в любой момент, потому что они были настоящими. Это были не чертовы видения.

Животный оскал вспыхивает на лице Джеймса, когда он обращен к Каэлису.

— Остановись. Ты не бессмертный, — Самрэк чувствует неизбежное. Он замирает между ними, чтобы в случае чего взять удар на себя. Каэлис еще раз смотрит на меня со слезами, застывшими в глазах, а потом возвращается к Джеймсу.

— Не смотри на него, — просит другой Верховный.

— Нет, смотри на меня! — Джеймс бросает очередной вызов и стремительно сокращает расстояние между ними.

Исмаил не успевает его остановить — лишь рвет край рубашки, за который смог зацепиться. Я тоже бросаюсь вперед, надеясь, что хотя бы вразумлю Каэлиса и остановлю.

Он его убьет.

Мое дыхание сбивается, становится неглубоким, прерывистым.

Теперь мы все вшестером стоим достаточно близко — почти на расстоянии вытянутой руки. Исмаил повернут к Джеймсу, а к нам спиной. Самрэк — наоборот. Они в позиции защитников, тех, кто хочет предотвратить битву, которой не должно быть.

Я касаюсь руки Каэлиса — его трясет, будто через него проходит ток. Он не смотрит на меня. Убийственный взгляд янтарных глаз направлен на Джеймса. Зрачки сузились, и в этом взгляде читалось: он уже выбрал, куда нанесет удар.

— Да, Мораэль, — мое имя произносит с ухмылкой. — Он так сильно тебя любил, что не успел уследить за теми, кто убил тебя, — Джеймс кривит губы, явно доволен собой. Дурак. Не понимает, что сейчас умрет. — Может, он был занят чем-то другим? Другой?

Гром разрывает небо, как крик разъяренного божества. Удар такой силы, будто само небо треснуло пополам. А потом Каэлис рвется вперед.

И никто — ни Самрэк, ни Исмаил — не успевает его остановить.

Все как будто в замедленной съемке. Я слышу хруст ломающихся костей. Вижу, как хлынула кровь на траву. А сам Джеймс — сумасшедший, окровавленный — смеется, когда Верховный Архон поднимает его с земли за шею.

Мой рот раскрывается в немом крике. Слезы текут, как река, пробившая плотину.

— Прекратите… — мой голос ломается и теряется в грохоте.

Самрэк и Исмаил с силой оттаскивают Каэлиса, но тот стоит, как древний монолит.

— Две тысячи лет, слышишь? Тысячи лет я жил с этим — с пустотой, которая не затихает. Я дышал без нее, но каждый вдох был криком. Я говорил, отдавал приказы, разрушал, строил, и в каждом движении была только одна мысль: ее нет.

Его голос пропитан болью, которую мне никогда не забрать. Небо рвануло, и гром пролился вниз, как проклятие, обрушившееся на землю.

— Ты понятия не имеешь, что такое скучать. Когда не просто хочется увидеть, а нечем жить, если не увидишь. Когда мир вокруг становится черно-белым, а время вязкой массой, в которой тонет душа. Я мог стереть города, переписать реальность. У меня была власть. Но я не мог вернуть ее. Не мог даже прикоснуться к ее имени, не разрываясь изнутри. Был с другой? Я горел без нее. Каждый день. Каждый чертов век.

Он с силой обрушивает Джеймса на землю, и тот сплевывает кровь. Каэлис тут же присаживается на корточки рядом с ним, снова хватает за рубашку, но только для того, чтобы посмотреть ему в глаза. Когда Каэлис наконец его отпускает, я судорожно вздыхаю — мое сердце щемит от того, как выглядит Джеймс, но я беззвучно радуюсь, что он живой.

Случайность. Верховный Архон мог убить его с одного удара.

Самрэк хлопает мужчину по спине и что-то говорит, явно недоволен происходящим. Исмаил тоже кивает, а затем опускается рядом с Джеймсом, чтобы его осмотреть. И, надеюсь, забрать отсюда. Кассандра стискивает мое плечо, а потом идет к остальным, чтобы помочь.

Каэлис разворачивается и смотрит так, будто держал себя из последних сил, но внутри уже все горело. Он идет ко мне, не разрывая зрительного контакта. Его еще потряхивает, челюсти сжаты с такой силой, что заметны напряженные скулы.

— Мне нужно, чтобы ты ушла со мной, — просит он.

Его силуэт расплывается перед глазами. Мне не нужно думать. Я поднимаюсь на цыпочках и обхватываю его шею руками — так крепко, что у меня трясутся пальцы. Он подхватывает меня на руки, а я утыкаюсь лицом в его шею.

— Скажи, что хочешь уйти со мной.

Я слышу, как срывается его голос. Слова, которых он, возможно, ждал тысячу лет. И я знаю, что не могу — не хочу — сказать ничего иного.

— Куда ты — туда и я, — шепчу я, касаясь губами его кожи.

Он отвечает тихо, почти беззвучно:

— Тогда держись. Там, куда мы идем, нет дороги обратно.

Глава 46

Каэлис проносит меня через портал на руках: мы прорываемся сквозь вязкую тьму, и ветра завывают вокруг. По пути к месту назначения запах соленого моря наполняет ноздри, и я пару раз чихаю.

Раскаты грома, как удары гигантского молота по наковальне, а шум прибоя звучит как хор, в котором сливаются голоса всех волн, создавая единый, мощный звук. Мы оказываемся в том самом месте. Под ногами черный песок, а вдалеке, в море, маяк. Он мигает по-прежнему, и свет от него растекается по воде широким лучом.

Мужчина позади меня скидывает пиджак на землю, оставаясь лишь в белой рубашке. Ветер раздувает ткань, а сам он, прикрыв глаза, сидит на огромном камне. Верховный выглядит так, будто каждое движение дается ему через глухую боль. Он не просто устал — он выжжен.

Я иду к нему, собрав волосы на макушке и придерживая их рукой, чтобы ветер не хлестал ими по лицу. Останавливаюсь между широко расставленными ногами Каэлиса и мягко кладу ладонь на плечо.

Мышцы под пальцами сжимаются. Он глубоко вздыхает, затем притягивает меня одной рукой, утыкаясь лицом в мою грудную клетку. Жгучая боль, которая сидела в нем, отдается в теле как ток.

— Надо было отнести тебя в другое место.

Мой взгляд скользит к высоким горным вершинам вдалеке, утопающим в грозовых облаках.

— Ничего страшного. Интересно побывать здесь еще раз, спустя время.

Каэлис перестает дышать. Смотрит на меня снизу вверх так, словно хватит одного удара, чтобы он рассыпался.

— Я был на заседании в Гаэрторне, когда почувствовал твое присутствие. Слышал тебя, но подумал, что окончательно спятил.

Я убираю с его лица прядь волос, но ветер снова сбивает их в беспорядок.

— Ты звал меня, — догадываюсь я. — Это были твои крики обо мне, когда…, — не могу закончить то, что вертится на языке. Горло сковало так, словно сам Анав’а́ль запрещает говорить это слово.

Каэлис крепче прижимает меня к себе, и приходится держаться за его плечи, чтобы устоять на ногах.

— Мои. Когда я понял, что тебя больше нет, я направился сюда. Этот пляж был нашим секретным местом. Я и потом часто сюда возвращался, чтобы… мне становилось тут легче.

Меня начинает потряхивать и я с трудом держусь на ногах.

— Раньше здесь, в Эше, было больше солнечных дней. Если мы оба были свободны, и ты не засиживалась допоздна в архивах, мы приходили сюда и устраивали импровизированные пикники, тренировались или просто читали книги, лежа на песке, — его голос нежный, как дыхание на коже.

И впервые за все время, что мы здесь, Архон не ощущается, как первозданная скала. Мышцы расслаблены, а хватка вокруг меня уже не сдерживающая.

— Что еще мы тут делали? — спрашиваю я, улыбаясь, хотя слезы текут по щекам. Мне хочется по кирпичикам складывать то, что помнит Каэлис о нас. Я хочу знать об этих воспоминаниях так же сильно, как хочу создавать новые.

— Море бывало теплым, поэтому все обычно заканчивалось тем, что ты затаскивала меня в воду, радуясь как ребенок.

Мы смеемся вместе, и я запрокидываю голову, давая ветру закрутить в вихре мои волосы. А потом в голову приходит восхитительная и безумная идея.

Волны у пляжа невысокие, и меня передергивает при одной мысли, насколько вода может быть холодной. Но все инстинкты и прирожденная придурь подсказывают: это отличная идея.

Я мягко отстраняюсь от Каэлиса и медленно отступаю, с коварной улыбкой на лице. Он смотрит на меня, пока не до конца понимая, что я собираюсь сделать. Подхватывает мою улыбку, и только когда я сбрасываю с руки часы до него доходит мой замысел.

— Да ладно, Миарэ, — его улыбка становится шире, и усталость частично сходит с лица.

— Можешь просто смотреть, — я стягиваю с себя теплый свитер и бросаю его на песок. — Или присоединиться.

Еще несколько шагов назад, и волны обрызгивают меня. Следом за свитером слетают и джинсы. Увы, им повезло меньше — они оказываются полностью мокрыми.

Я стою перед мужчиной в одном нижнем белье, смотрю, как у него прерывается дыхание и как руки тянутся к рубашке.

— Давай, сними ее, — думаю я.

Я закусываю губу, гадая, какой сделать следующий шаг. Раздеться полностью или нырнуть в воду? Море не теплое, но выброс адреналина такой сильный, что меня трясет от предвкушения.

Ветер дует с берега — он соленый, резкий и щекочет колени, пока я стою в воде. Несмотря на мрак, луна все-таки пробивается сквозь облака — ее свет ложится на волны неровными бликами, будто кто-то водит фонарем по морю. Вспышки маяка срываются сквозь ночь, отражаясь на мокром песке и ломаных волнах.

Каэлис не сводит с меня глаз, восседая на камне, а я смотрю на него как на Бога. Потому что в моей истории он и есть — Бог.

— Ну, как хочешь. Посторожи тогда мои вещи, — мой голос нарочито скучающий. Затем я снимаю все остальное, оставаясь полностью голой. Дыхание его сорвалось. Грудная клетка дрогнула и снова замерла, а желание двигаться и остаться переплетались в нем, как два шторма.

Я делаю еще шаг в воду, надеясь, что это его подстегнет.

— Ну уж нет, — Архон встает и каждое его движение будто специально медленнее, чем нужно. В животе вспыхивает знакомая искра, как от легкого разряда, и расползается теплом, когда он наконец избавляется от рубашки.

Делаю еще несколько шагов назад, и вот я уже по пояс в воде. Волны достают до спины, волосы почти полностью мокрые и липнут к коже. Каэлис по пути снимает джинсы; с каждым шагом он все ближе ко мне — смотрит так, будто играет, но правила знаю только я. Или наоборот — только он.

Я сглатываю, а сердце бьется в груди с такой скоростью, будто мы вот-вот отправимся в рай. Мои губы дрожат, когда он снимает с себя боксеры.

Как жить после этого — никто не объяснил.

Он идет, не отводя взгляда. Лунный свет цепляется за его плечи, скользит по лицу, выхватывает то скулу, то линию ключиц. С каждым шагом вода поднимается выше, и кажется, будто темное море само тянет его ко мне. Он не торопится. Наслаждается этим моментом, как хищник, уверенный, что жертва не убежит.

И я утонула. Добровольно.

Вода касается моих плеч, и я практически стою на носочках. Весь азарт куда-то улетучился — осталось палящее предвкушение. Каэлис подходит вплотную, и даже сила моря не может заглушить его желание. Сильные руки ложатся на мою талию, и его прикосновения, как дополнительный разряд через все тело.

— Ты специально так медленно шел? — мой голос почти на грани шепота. Губы мужчины в каких-то миллиметрах от моих. Мы оба покачиваемся в такт волнам.

— Мне нравится мучить тебя. Тем более, когда ты так смотришь в ответ.

Мои ладони очерчивают рельеф его мышц, и я чувствую, как с каждым моим движением его дыхание сбивается, становясь рваным и тяжелым.

— Ты забываешь, кто из нас лучше в пытках, — мой голос звучит столь маняще, что я и сама ошеломлена его силой.

Верховный Архон улыбается — в его глазах обещание стереть в пыль все мои угрозы. Одним резким движением он приподнимает меня за бедра, и мне приходится обвить ногами его талию. С моих губ срывается тихий стон, когда его член упирается в мой бугорок. Мое тело сжимается, и в животе нарастает жар, как будто само море закипает под кожей. Я начинаю дрожать сильнее, вцепившись в Каэлиса отчаяно хваткой, а он добивает тем, что тянет на глубину, покусывая мочку моего уха.

— Будем считать — один-один, — говорит он.

Но мне уже все равно какой там счет. Мне нравится играть с огнем, и я почти готова сдаться, хотя мгновение назад с яростью утверждала обратное.

Как мало мне надо.

Я провожу пальцами по его волосам — влажным, липнущим к вискам. Нас бросает ветром, но мы все еще держим друг друга. Я поглощена рваным дыханием и каждым хриплым стоном, срывающимся с его губ. Воздуха не хватало еще до того, как он коснулся меня. А когда его губы накрыли мои, все внутри сорвалось.

Поцелуй не был мягким — он был жадным, неконтролируемым, будто Каэлис не мог насытиться, пытался запечатлеть меня всеми нервами. Я отвечала с абсолютным знанием того, что времени больше не существует. Как будто тело само знало: вот он — центр, огонь, начало и конец.

Я тонула в этом жаре. Все остальное исчезло. Осталась только необходимость целовать, вцепиться, дышать сквозь него. Он двигался внутри меня с каждым толчком входя глубже, и я чувствовала, как внутри все вспыхивает, будто нервы оголены. Каждое его движение казалось пугающе правильным, будто сама природа Анав’а́ля задумала нас как две части единого целого.

Его губы касались моей шеи, ключиц, груди. Я потеряла счет времени. Охотно теряла себя. Все сжалось в одну точку — в нем, в руках, которые держали меня, в этой таинственной тьме, в соленой воде. Он держал меня за талию, за бедра, за спину, будто если отпустит, я исчезну. И перед тем, как подойти к черте, голова откинулась назад, и имя мужа сорвалось с моих губ.

Из-за моего крика у Каэлиса сорвало последний контроль. Толчки стали интенсивнее и грубее, мои стенки сжимались вокруг него и в этот миг тьма Анав’а́ля рассыпалась на мириады искр. Оргазм накрыл нас одновременно как разлом. Меня выбросило в безмолвие, в мир, где нет времени. Только он. Только его голос, его тепло, его дыхание, спутанное с моим.

– Теперь Анав’а́ль знает, кому ты принадлежишь.

– Я принадлежу себе, — шепчу я, задыхаясь.

– Тогда пусть весь мир принадлежит тебе. И я – с ним.

Он прижимает меня к себе, лбом к лбу. Мы оба дрожим, как огонь на ветру. И я, кажется, знаю, где заканчивается смертный мир и открывается притягательная тьма Анав’а́ля.

Мы выходим из воды, и я еле передвигаюсь — песок проваливается под ногами, и я вместе с ним. Ужасно проголодалась и хочется спать, но понятия не имею, как долго нам добираться… и в чем я вообще пойду.

Я голая.

Из одежды вижу только свой свитер не тронутый водой и трусы, полные мелких камней. Бюстгальтер и джинсы, как я предполагаю, уже где-то за пределами маяка. Зато часы целы.

Каэлис помогает мне одеться, и мы оба то и дело смеемся как дети. Он счастлив, и его глаза больше не пылают, как ядро ада. Будто та ситуация после переброса чей-то вымысел. И сейчас, когда Верховный расслабился, и мы оба пахнем друг другом, мне даже в голову не приходит портить все разговорами.

— Можешь повязать мою рубашку на бедрах, — говорит он, стоя передо мной в джинсах. Конечно, из нас двоих только Каэлис позаботился о будущем.

Я бормочу смущенное «спасибо», беру рубашку, оборачиваю ее вокруг себя, чтобы прикрыть задницу. Но все равно она как повязка, и ничего не оставляет воображению.

— Куда теперь?

Я оглядываюсь, но взгляд цепляется за толщу воды. В голове всплывает все, что было совсем недавно. Мне сложно не думать об этом. Потому что, Боги, это был самый чувственный секс в моей жизни. Даже не верится, что он теперь в свободном доступе.

— Забыла? У нас есть дом. Я ведь обещал все подготовить.

Каэлис заправляет мне волосы за ухо, а потом быстро целует в губы. Снова чувствую вкус соленого моря, и по телу проходит приятная дрожь от макушки до пят.

Верховный рисует руны пальцем в воздухе — одна за другой появляются перед нами и вспыхивают серебристым светом. Он не ослепляет, но вокруг становится намного светлее. В этот раз земля не дрожит. Я чувствую только запах хвойного леса и свежей древесины.

Так удивительно — каждое место в Анав’а́ле имеет свой запах.

У Эше и Каэлиса он один: озон, соленое море и грозовой дождь. Здесь по-своему уютно. Лучше наблюдать раскаты грома и падающие глыбы, чем лежать под ослепительным солнцем в окружении васильков и чувствовать, как перепачкан ложью.

Перед тем как появляется портал, Каэлис берет меня на руки. Я кладу голову ему на грудь и мы вместе входим в черную, живую бездну, и все звуки исчезают на миг. Я ничего не вижу, но он идет уверенно, широкими шагами, словно его направляет невидимая нить прямо к цели.

Дом был просторный, двухэтажный из гладких сосновых бревен, крытый темной черепицей. Он был больше похож на загородный дворец, чем на крепость. Главная башня возвышалась над остальными постройками, с огромным, арочным окном, в котором, казалось, поместилось бы целое дерево. Слева от центрального входа, скрытая под широкой крышей, тянулась веранда, густо увитая плющом, а за домом тянулись шапки гор, покрытые лесами и туманом.

— Это самый красивый дом, какой я когда-либо видела, — говорю я.

— Рад, что твои вкусы совпадают с моими, — он ставит меня на траву, и ноги снова становятся влажными — теперь из-за росы. Я смотрю вниз и понимаю, что оказалась права: ощущения, будто ступни укутаны в гладкую ткань.

Он берет меня за руку и ведет вперед. Нежность почти щекочет изнутри, и я близка к тому, чтобы снова заплакать, но уже от счастья. От осознания, что здесь мы совсем одни. В своей крепости.

— Все бы отдал, лишь бы ты всегда так улыбалась, — говорит он, поглядывая на меня через плечо. Каэлис открывает дверь, и та бесшумно скользит внутрь, открывая весь первый этаж.

Первое, что я отмечаю, — запах. Весь дом пахнет мужчиной рядом со мной. Переступая порог, я слышу треск огня и вижу, как неравномерно горит пламя в камине. Неужели он позаботился, чтобы я не замерзла? Я мягко сжала его руку, давая понять, что оценила жест.

Мы проходим дальше, и мои босые ступни ступают на мягкий серый ковер гостиной. В центре комнаты темный диван с оранжевыми подушками, а перед ним деревянный стол. Сначала он кажется обычным, но, подойдя ближе, я замечаю, что он выполнен в форме книги, а деревянные пластины, черные ремни, будто запирают что-то внутри.

Взгляд скользит дальше, исследуя каждый угол: несколько цветов в больших горшках, подушки на подоконниках в приглушенных тонах, и огромные окна, занимающие почти все стены, благодаря чему лес видно с любой точки комнаты.

— Это будет моя любимая комната, — заключаю я. Уже думаю о том, чтобы собираться здесь вместе с друзьями. Рано или поздно Джеймса я сюда затащу.

— Ты еще не видела спальню.

Манящий, дразнящий — так бы я сейчас описала Каэлиса. Хватаю его протянутую ладонь и позволяю показать дом дальше. Мы проходим через широкий коридор, и краем глаза замечаю кухню: вижу лишь барную стойку и технику на столешнице, но и этого достаточно, чтобы восхититься.

Мы поднимаемся по винтовой лестнице. Обычно ступени скрипят, но тут — тишина. Теперь понятно, почему Верховный решил починить все в моем жилище, пока меня не было. Проходим еще несколько комнат, и хочется заглянуть в каждую, но меня целенаправленно ведут туда, где мы точно будем проводить большую часть времени. Каэлис оказывается прав — спальня теперь на моем личном Олимпе.

Она просторная, с высокими потолками и панорамными окнами, выходящими на лес и горы. Отсюда открывается потрясающий вид: если бы я работала, мой стол точно стоял бы перед этими окнами, чтобы любоваться и отвлекаться от дел. Слева встроенные стеллажи, заполненные книгами. Некоторые стоят неровно, а между ними стопки бумаг и записки. Пара ламп с теплым желтым светом, кресло у стены и небольшой столик. Я поднимаю голову и замечаю, что над кроватью часть потолка — это тоже одно большое окно.

— Как ты мог подумать, что мне это не понравится?

Я разворачиваюсь к нему. Он стоит около двери, облокотившись о проем. Руки сложены на груди, и я не могу не отметить, как ему идет отсутствие рубашки.

Выбросить все рубашки в доме — моя цель номер один.

— Твой лофт был совсем другим, — отвечает он. — Я не знал, понравится ли тебе здесь. Ты привыкла жить в окружении многоэтажек, огней билбордов и кафешки на первом этаже. А тут мы совершенно одни, в окружении природы.

Я закусываю губу. Подумаешь, наказание.

— А ванна? Я бы хотела помыться и переодеться… — я вспоминаю, что вся моя одежда, должно быть, осталась где-то на холмах.

— Ванна справа по коридору. А твои вещи в гардеробной. Кассандра все перенесла и разложила.

Я облегченно вздыхаю, радуясь, что не осталась без одежды. Надо будет как-то отблагодарить ее.

— Я пока что-нибудь приготовлю, а то у тебя скоро произойдет голодный приступ. Когда будешь готова — спускайся на кухню.

— Почему мне кажется, что это будет не сочный хот-дог?

Каэлис смеется и выходит из комнаты, оставляя меня наедине со своими делами. Еще несколько минут я стою посреди комнаты, невыносимо желая завалиться на мягкое покрывало. Но мои волосы спутались, а на теле песок.

Выходя из душа, я кутаюсь в большое черное полотенце, другим закручиваю волосы. Гардеробную нахожу быстро, и тихо охаю, увидев, насколько она огромна. В шкафах нахожу то, что мне нужно, переодеваюсь, и спускаюсь из последних сил. Ноги не держат, а состояние такое, как перед обмороком.

Последние дни я плохо спала. Путешествие по Иларии, угрозы чудовищ, руны, откровения Хепри, драка — все это выбило почву из-под ног.

Когда я наконец дохожу до кухни, меня окутывает уют. Теплый свет, запахи обжаренного хлеба, трав и чего-то мясного. На миг я даже готова поверить, что он сделал мне хот-дог. Каэлис стоит у плиты спиной ко мне; на нем черная футболка, с волос капает вода, он что-то помешивает на сковородке, и у меня буквально текут слюни от запахов, наполняющих весь первый этаж.

— Скоро будет готово. Это не совсем то, что ты хотела, но я услышал твои мольбы, — говорит он, не оборачиваясь. Затем достает тосты из шкафа и накладывает на них зелень.

— Поверь, я готова съесть уже даже то, что ты называешь едой.

Он наконец поворачивается ко мне и демонстративно закатывает глаза.

— Когда-нибудь ты поймешь, что нет ничего полезного в быстрых углеводах и перейдешь на то, что действительно насыщает.

Я делаю вид, что соглашаюсь. Спорить с ним так же бесполезно, как с мамой.

Каэлис подходит к столу с двумя тарелками и садится рядом.

— Сэндвич? — удивляюсь я. Эта еда точно не из его списка разрешенного. — Кому надо было продать душу за это?

— Можешь сдаться мне в пожизненный плен.

— Тогда тут должно быть два бургера и кола.

Он удивленно выгибает бровь, глядя на меня:

— Звучит соблазнительно, чтобы заключить сделку. Я подумаю над этим.

Я ухмыляюсь в ответ и тоже начинаю завтракать. Еще какое-то время мы разговариваем между моими попытками поесть и не уснуть. На улице светлеет и становится интересно: совпадают ли тут часы со смертным миром? По какому часовому поясу я живу? Есть ли здесь времена года?

Когда мы входим в спальню, я сразу ныряю под одеяло. Неважно, что волосы еще влажные — я больше не могу держать глаза открытыми. Каэлис задерживается, что-то раскладывает, а потом гасит лампы. Он ложится рядом, тянется ко мне, и я сама подвигаюсь ближе, натягивая одеяло до шеи.

От Каэлиса веет теплом. Я заползаю под его руку, устраиваюсь на груди и вздыхаю так глубоко, будто впервые за день выдыхаю по-настоящему.

— Здесь хорошо, — шепчу я. — Мы останемся тут навсегда.

Он не отвечает. Но его пальцы гладят мои волосы, убаюкивая. И когда я проваливаюсь в сон, единственное, что остается со мной, — это ощущение: я дома.

Глава 47

Меня будят не его крепкие руки и не жадные поцелуи. Я просыпаюсь от того, что меня трясут за плечи: сначала осторожно, чуть позднее настырнее, а потом уже так, что наступает первая стадия укачивания.

Когда я подаю первые признаки жизни, то слышу облегченный голос:

— Я думала, ты померла, — открыв глаза, я вижу, как Кассандра нависает надо мной и сканирует лицо взглядом. Затем она касается моего лба пальцами и еще раз облегченно вздыхает. — Не знала, что смертные могут проспать тридцать часов.

Меня будят не его крепкие руки и не жадные поцелуи. Я просыпаюсь от того, что меня трясут за плечи: сначала осторожно, чуть позднее настырнее, а потом уже так, что наступает первая стадия укачивания.

Когда я подаю первые признаки жизни, то слышу облегченный голос:

— Я думала, ты померла, — открыв глаза, я вижу, как Кассандра нависает надо мной и сканирует лицо взглядом. Затем она касается моего лба пальцами и еще раз облегченно вздыхает. — Не знала, что смертные могут проспать тридцать часов.