Ходячие города. Том 1. Механическое сердце

— Я… — начал он, но голос вышел хриплым.

Он резко оборвал себя, поднялся. Плечи ломило, голова гудела.

— Куда ты? — Нора посмотрела на него.

— За угол, — коротко бросил Лекс. — Освежиться.

Он вышел из отсека в тусклый коридор, где лампы моргали, как уставшие глаза. У “душевой” было почти пусто — смена уже успела отскрести с себя основную грязь. Лекс зашёл внутрь, набрал в ладони чуть тёплой воды из тонкой струйки, плеснул на лицо. Вода стекла серыми дорожками, смывая пыль Пустоши, кровь, чужую и свою.

Он снял рубаху, провёл по груди мокрой тряпкой, затем исчез за контейнерами, где никто не мешал. Пара минут уединения — чтобы избавиться от лишней тяжести в теле, привести мышцы и голову в порядок. Там, в тесном углу, где пахло сыростью и железом, он стоял, опираясь лбом о холодную трубу, и слушал, как в “Востоке” гуляет гул.

“Был рядом — нет”, — крутилось в голове. — “И так будет с каждым. Со мной, с Норой, с Гвоздём. Никто не обязан помнить. Если мы сами не запомним”.

Он вернулся в отсек уже посвежевший: волосы мокрые, рубаха другая, отмытая наскоро. Кожа чуть холодила, мышцы отпустило. Но взгляд стал только тяжелее.

Внутри всё так же ныло — не рана, пустота. Он сел на своё место, положил нашивку Резьбы на стол.

— Считайте, — сказал он тихо, — что сегодня у нас новая примета.

— Какая ещё? — Гвоздь поднял глаза.

— Если идёшь в Пустошь и видишь, что у тебя на куртке нашивка Резьбы, — Лекс погладил ткань пальцем, — значит, кто-то за твоей спиной хотя бы будет помнить, как тебя звали.

В отсеке снова повисла пауза. Кто-то кивнул, кто-то отвернулся, уткнувшись в миску или в стену. Кто-то молча протянул руку, дотронувшись до нашейвки, будто к талисману.

“Пусть хотя бы так, Резьба, — подумал Лекс. — Не смог тебя унести из Пустоши — унесу хотя бы то, что о тебе рассказываем”.

Глава 6. Вскрытие истин

Утро началось не с сирены, но от этого спокойнее не было. Лекс проснулся от того, что койку тряхнуло, будто “Восток” споткнулся о невидимую ямину. Металл под матрасом дрожал, гул двигателей сбился, будто кто-то фальшиво сыграл ноту в знакомой мелодии.

— Подъём, живоглоты! — в проходе появился дежурный, запыхавшийся, с планшетом в руке. — Сбой по третьей магистрали, давление прыгает, фильтра сипят, насос орёт, как резаный. Секция три-В — на ноги и в морду проблемам!

Народ зашевелился, кто-то ругнулся, кто-то, не проснувшись, чуть не грохнулся с верхней койки. Лекс рывком сел, натягивая штаны, в висках стучало в такт дребезжащим трубам. Вчерашний вечер с Резьбой лёг тяжёлым слоем поверх бессонницы.

В техническом отсеке было уже шумно. Насосный блок вибрировал, как сердце у загнанного зверя, стрелка давления дёргалась, скачки уходили в красную зону. Из одного из соединений тонкой струйкой сочилась эмульсия, расползаясь по полу жирной лужей.

— Ключ давай! — рявкнул Лекс, подбегая к магистрали.

Молодой техник, сменщик Резьбы, протянул гаечный, пальцы у него дрожали. Он попытался сам поджать гайку, ключ сорвался, лязгнул по металлу, зубцы перескочили.

— Да не так же, мать твою! — Лекс вырвал инструмент, но было поздно — на глазах у всех ключ хрустнул, треснул у самой головки. Оставшийся в руке обломок завертелся.

— Я… я не… — парень побледнел, как будто это его кость треснула.

— Ты что, его зубами крутил до этого? — Лекс швырнул обломок в угол, тот звякнул, отскочил, исчез под трубами. — Это не игрушка, это магистраль! Тут если руки из жопы — всей секции кранты!

Насос взвыл громче, воздух наполнился высоким скрипом, где-то в глубине труб что-то ударило, как лом по железу. Дежурный побледнел, уткнулся в планшет, но тот только выдал строку “ошибка связи”.

— Давление падает, — выдавил он. — Фильтра сейчас рванёт.

Лекс схватил другой ключ, старый, с подпиленной ручкой — Резьбин. Тот самый, что вчера ещё лежал на столе, как реликвия. Ладонь сама нашла привычный хват.

— Отойти! — он встал у магистрали, упёрся ногами, став почти в ту же позу, что Резьба занимал сотню раз. Металл был горячий, гайка скользила, но ключ сел чётко. Лекс подтянул, почувствовал, как резьба поддалась, струйка эмульсии стала тоньше, давление чуть стабилизировалось.

В голове всплыл голос Резьбы: “Не рви сразу, техник, чувствуй, как металл дышит. Хоть кто-то в этом ходке пусть думает, а не только орёт”.

— Видишь? — бросил Лекс через плечо тому самому сменщику. — Не нужно ломать. Нужно думать, куда давишь.

— Я… я старался, — пробормотал тот, прижимаясь к стене. — Просто…

— Просто руки у тебя пустые, — хлёстко отрезал Лекс. — В голове — тоже. Хочешь на смену Резьбы? Тогда учись, а не ломай всё, до чего дотянулся.

В отсеке тяжело дышали, кто-то шептал матерки, насос постепенно переходил с истеричного в более ровный гул. Стрелка давления медленно, но всё же полезла из красной зоны в жёлтую.

— Сбой локализован частично, — монотонно выдал дежурный, успокаиваясь вместе с приборами. — Но фильтра всё равно на пределе.

— Фильтра всегда на пределе, — буркнул Гвоздь, появляясь в дверях. — Как и мы. Сколько можно держаться на соплях?

Лекс вытер ладонь о штаны, глядя на мокрый след эмульсии. Пальцы слегка дрожали — не от усилия, от злости. Всё это — треснувший ключ, дрожащие руки сменщика, визг насоса — слишком явно кричало: без Резьбы здесь всё разваливается быстрее.

“Он сказал: ‘без меня завалитесь’”, — всплыло. — “Шутка, ага. Очень смешно”.

Он посмотрел на тонкую струйку у другого стыка, на старые трещины в корпусе, на глаза молодых, полных паники.

— Вспоминайте, как он работал, — тихо сказал Лекс, не глядя ни на кого конкретно. — Не только как шутил. Иначе его смерть была вообще ни о чём.

Насос гудел, “Восток” переставлял ноги, а Лекс чувствовал, как напряжение утреннего сбоя давит на виски, как доказательство: каждый сломанный ключ, каждая чужая беспомощность — ещё один шаг к тому самому краю, о котором он уже не раз думал.

После утреннего сбоя коридоры гудели, как улей, в который ткнули палкой. Техники туда-сюда таскали ящики, кто-то нёс новые фильтры, кто-то — пустые канистры, дежурные орали друг на друга через гул “Востока”. Лекс шёл по узкому проходу к складу, чувствуя, как усталость тянет плечи вниз, а голова ещё держит эхо визга насоса.

На повороте он почти врезался в кого-то — два потока людей сошлись, как встречные течения. Лекс инстинктивно прижал к себе ящик с крепежом, чтобы не выронили, и поднял глаза, чтоб обматерить того, кто лез напролом.

И замер.

Перед ним — она. Софья. Сейчас — просто “техник” в серой, тщательно запачканной куртке, с козырьком кепки, опущенным на глаза. Но нашивка с перевёрнутым треугольником и тремя точками на рукаве мелькнула, как нож. Она тут же прикрыла её локтем, но Лекс уже увидел. Слишком знакомый шифр, чтобы не узнать.

— Смотри, куда идёшь, техник, — холодно бросила она для всех вокруг, голосом обычной рабочей.

— Это ты мне или ходку? — так же громко отрезал Лекс. — Он тоже любит переставлять ноги, не глядя.

Пара людей позади фыркнули и протиснулись дальше, толпа потекла мимо. Коридор на секунду сузился — их двоих словно выдернули из общего движения.

— Значит, жив, — тихо сказала она уже другим тоном, когда рядом стало чуть свободнее. — После Пустоши, твари и дыр в головах. Удивительно.

— Тут умирать невыгодно, — ответил Лекс, сверля её взглядом. — Некому будет чинить им трубы.

Она скользнула глазами по его лицу, по рукам, на секунду задержалась на кармане, где под тканью лежала чужая нашивка. Будто знала.

— Я слышала, у вас минус один, — произнесла почти без эмоций. — Сочувствую.

— Не верю, что элита умеет сочувствовать, — усмехнулся он. — У вас любые потери — цифры в отчёте.

В её глазах мелькнуло что-то резкое, но она тут же спрятала это под лёгкой усмешкой.

— Ты думаешь, у нас не умирают? — шепнула. — Разница только в том, что нам запрещают об этом говорить вслух. Вам хотя бы рычать можно.

Лекс шагнул чуть ближе, так, чтобы их слова терялись в общем гуле.

— Я нашёл ещё одну шестерёнку, — тихо сказал он. — Твою. С треугольником.

— Значит, умеешь читать метки, — так же тихо ответила она. — Это хорошо. И плохо.

— Почему плохо?

— Потому что ты слишком много знаешь, — её голос стал тонким, как проволока. — Подполье, шифры, маршруты, сбои наверху, “случайные” перегрузки щитов… Для простого техника ты подозрительно много ходишь туда, куда не должен.

— Ты сама меня туда потащила, — усмехнулся Лекс. — Сначала под плитой, потом в коридоре, потом через записки.

— Я дала тебе шанс, — она чуть приподняла подбородок. — Остальное ты сделал сам.

По трубе над их головами прошёл тяжёлый удар — где-то “Восток” переставлял несущую. Толпа снова качнулась, кто-то толкнул Лекса в плечо, он чуть задел Софью.

— Аккуратней, — бросил мимоходом Гвоздь, протискиваясь мимо и не узнав её. — А то опять кого-нибудь под плитой найдёшь.

Софья едва заметно улыбнулась уголком губ.

— Видишь? — прошептала. — Слишком много совпадений вокруг одного человека. И слишком много глаз начинают это замечать.

— Ты мне угрожаешь? — Лекс прищурился.

— Я тебе напоминаю, — её взгляд стал ледяным. — На “Востоке” тех, кто знает лишнее, не просто списывают. Сначала используют. Потом убирают.

— А ты кто в этой схеме? — спросил он. — Та, кто использует? Или та, кого тоже уберут, как только “Северянин” захочет?

На миг в её глазах проскользнула настоящая злость.

— Я та, кто пока ещё сам выбирает, кого подпускать ближе, — тихо сказала она. — И поверь, Крымов, быть рядом со мной сейчас опаснее, чем идти босиком по Пустоши.

Поток людей снова толкнул их, коридор заполнился чужими спинами и локтями.

— Следующий маршрут ты всё равно получишь, — бросила Софья уже на отходе. — Шестерёнка — это не просьба. Это факт.

— Тогда передай своим, — отозвался Лекс, — что если они продолжат дергать “Восток” за кишки, он может не выдержать. И похоронит и вас, и нас.

Она исчезла в толпе, растворилась между такими же серыми куртками, как будто её тут и не было. Только шевельнувшаяся тень треугольника на рукаве мелькнула напоследок.

Лекс остался стоять на секунду посреди коридора, сжимая ящик так сильно, что пальцы побелели. В голове звоном звенели её слова: “Ты слишком много знаешь”.

— Поздно, — прошептал он себе под нос и двинулся дальше, чувствуя, как “Восток” под ногами гудит уже иначе, словно в этих кишках действительно начали копаться глубже, чем позволено.

Лекс прошёл ещё десяток метров, прежде чем понял, что смотрит не туда, куда идёт. Ноги сами несли по коридору, а голова застряла там, на повороте, где Софья растворилась в толпе. Он свернул в первый попавшийся техзакуток между трубами, поставил ящик на пол и прислонился спиной к холодной переборке. Металл вибрировал, как всегда, только теперь этот гул казался ему чужим.

“Ты слишком много знаешь”. Слова сидели в черепе, как болт, закрученный через мясо. С одной стороны — она: девчонка из-под плиты, глаза, которые не дёргаются от каждого шороха, мозги, что явно работают быстрее, чем у половины элиты вместе взятых. Шифры, шестерёнки, маршруты, её метка на рукаве. Она знала про подполье. Может, сама его часть. Может, ещё хуже — мостик между подпольем и “Северянином”.

“Я дала тебе шанс”. Это уже другое. Шанс на что? На тихое геройство, пока сверху пишут отчёты? На то, чтобы сдохнуть не просто “в Пустоши”, а “при невыясненных обстоятельствах”? Он вспомнил, как тянул её из-под обвала, как она исчезла, даже имени не назвав. Тогда это казалось просто странностью. Сейчас — частью схемы. Приметили техника, который полез под плиту, а не прошёл мимо, — и пометили. Удобный инструмент, если немного подтолкнуть.

Он сжал ладонью грудной карман, где под тканью лежала нашивка Резьбы, а глубже — фотография семьи. Отец, который верил в “долг перед городом”. Мать, которая выбрала элиту. И он сам, зажатый между двумя этими мирами, как труба между ржавыми хомутами. Доверять дочери элитного урода? Даже если она в грязной куртке и с правильными словами на губах?

“Ты сам выбрал”. Внутренний голос был упрямым, неприятным — тем самым, который всегда вылезал, когда хотелось повесить всё на чужую волю. Да, шестерёнку в контейнер он бросал сам. Да, под щит лез сам. Да, Резьбину нашивку в карман суёт тоже сам, хотя знает, что лишние привязки на “Востоке” — это лишние раны. Софья только ткнула пальцем в щель, а он уже лез туда с головой.

Доверять ей — значит признать, что у подполья может быть лицо. Не безликие “связные в тени”, а живой человек с грязью под ногтями и глазами, в которых не только расчёт. Не доверять — значит продолжать играть в одиночку, пока сверху и снизу тянут ходок в разные стороны. Тогда Резьба был первым, но точно не последним. И когда-нибудь на полу будет лежать не чья-то, а его собственная нашивка.

“Она тоже под прицелом”, — мелькнуло. Элита не любит своих, которые думают. Подполье не любит чужих, которые слишком близко подходят. Софья сидит ровно на границе между миром наверху и кишками внизу. Примерно там же, где и он, только с другой стороны. Разница в том, что у неё, скорее всего, есть ещё один ход, о котором он не знает.

Он представил, как Гвоздь узнаёт, что Лекс втихаря таскает записки для девчонки “из чужих”. Как смотрит Нора, если выяснится, что утренние сбои и ночные трески — не просто старость “Востока”, а чьи-то аккуратные тычки в слабые места. Доверие своих — единственное, что здесь хоть как-то держало. Порежь его — и останется только металл и страх.

— Доверять или нет, — пробормотал он себе под нос, — вопрос не в ней. Вопрос во мне. Насколько я ещё хочу верить, что можно что-то изменить, не превратив ходок в груду металлолома.

Металл под спиной дрогнул, “Восток” переставил ногу, где-то вдали жалобно загудела балка. Лекс поднял ящик, чувствуя, как решение ещё не сложилось окончательно, но направление уже обозначилось. Софье верить нельзя. Софьёй пользоваться — можно. До тех пор, пока она не попытается использовать его насмерть. А дальше… дальше, как всегда, придётся импровизировать.

Лекс пришёл в “гараж” по старой схеме: через обслуживающий коридор, мимо шумного фильтра, где всегда воняло химией, затем вниз по узкой лестнице, куда нормальные техники не совались без крайней нужды. Здесь было темнее, лампы почти все заклеены, свет падал пятнами. Между ящиками и железом уже сидели трое — связной, сухощёкий мужик с вечно прищуренными глазами, широкоплечий по прозвищу Шрама и ещё один, молоденький, которого Лекс не помнил по прежним встречам.

— Опоздал, — хрипло сказал связной. — Мы уже начали думать, что элита тебя таки отправила в утиль.

— Пока у них неисправных болтов хватает, — отозвался Лекс, ставя задницей на перевёрнутый ящик. — Что за срочность?

— “Северянин” подтвердился, — Шрама ткнул пальцем в грубо нарисованную схему. — Следы, акустика, показания дозора. Он прошёл рядом ночью, цепляя нас полем. Верхние уже суетятся, хотят показать, что “Восток” ещё не разваливается. Значит, скоро начнут гонять нас, как бешеных.

— И мы им поможем, — кивнул связной. — Только по-своему. Следующая диверсия — по топливным веткам верхних уровней. Лёгкий кашель в их баках — и им будет не до игр с соседями.

— Топливо? — Лекс нахмурился. — Вы с ума сошли? Чуть переборщим — и кашель станет инфарктом. Ходок встанет. В Пустоши. Сразу.

— Я знаю, что я делаю, техник, — ледяным тоном ответил связной. — Мы не рвём магистрали, мы их “простужаем”. Пара аккуратных перебоев, аварийные режимы, паника наверху.

— А внизу? — Лекс ткнул пальцем в низ схемы, где был условный “подвал” с их секциями. — Внизу кто будет бегать, когда топливо начнёт гулять? Мы же. Будем латать то, что сами и подожгли.

Молодой, тот, новый, фыркнул.

— Тебе что, жалко, как элитке живётся? Пускай хоть раз поймут, каково это — бояться, что у тебя под ногами всё рухнет.

— Они бояться будут сверху, — отрезал Лекс. — А у нас под ногами реально рухнет. Я за то, чтобы их бить точечно, а не по всему ходку сразу. Щиты, связь, их личные лифты, да хоть сортиры. Но не сердце.

Шрама сверкнул глазами.

— Пока мы щекочем им сортиры, они подписывают приказы, где мы — расходники. Кровь за кровь, металл за металл.

— Не путай месть с ремонтом, — процедил Лекс. — Если сломаешь носовую балку, весь корпус ляжет. Ты готов похоронить “Восток”, лишь бы пару рыл наверху побледнели?

Связной поднял ладонь, обрезая спор.

— Хватит. Мы не взрываем баки. Мы играем давлением, временными перекосами. Тебе надо только провести нас по маршрутам и подсказать слабые места, где авария будет выглядеть… естественно.

— То есть сделать всю грязную работу, — усмехнулся Лекс. — Как всегда.

— Ты для этого нам и нужен, — спокойно сказал связной. — Ты знаешь кишки “Востока” лучше, чем свои. И за тобой пока не так пристально смотрят, как за нами.

Лекс почувствовал, как внутри что-то кольнуло. Софья с её “ты слишком много знаешь”, инженер с “самодеятельность — это саботаж”, теперь связной с “за тобой не так смотрят”. Три голоса, одна песня.

В щель между ящиками пробился свет — кто-то осторожно приоткрыл дверь, заглянул и тут же отпрянул. Лекс на долю секунды увидел знакомый силуэт — тот самый молоденький техник, что по утру сломал ключ.

— У нас гости, — холодно сказал Лекс, даже не оборачиваясь. — Молодой у дверей.

Связной дернулся, метнул взгляд к выходу, Шрама уже поднялся, тихо, без скрипа.

— Рассосаться, — шепнул связной. — Никаких собраний здесь не было. Крымов, рот закрой, глаза шире — сейчас пригодятся.

Они выскользнули в разные стороны; Лекс вышел последним, словно просто проходил мимо. В коридоре молоденький техник дёрнулся, притворяясь, что возится с панелью. Пальцы у него дрожали слишком сильно. Слишком уж не вовремя ему понадобился тут ремонт.

— Заблудился? — спокойно спросил Лекс, проходя мимо него.

— Я… да… панель… сказали посмотреть, — замямлил тот.

Лекс поймал его взгляд — испуганный, но с огоньком, который выдавал главное: он что-то уже рассказал не тем людям. И теперь сам не понимал, во что влез.

Внутри у Лекса неприятно похолодело. Подполье трещало по швам, а за его спиной уже маячила чужая тень.

К обеденному времени “Восток” снова дышал неровно: где-то в верхних секциях гуляло давление, а на их уровне это выражалось в том, что трубы дрожали чаще, чем обычно, и время от времени плевались ржавой жижей. Лекс стоял по колено в грязи у сливного узла, гаечный ключ в одной руке, тряпка в другой. Эмульсия лилась тонкой струйкой из потрескавшегося фланца, растекаясь по полу масляным пятном.

— Кто здесь последний раз чистил? — рявкнул он, засовывая руку в сырой нутряк. — Чувство, будто я в кишках демона ковыряюсь, а не в сливе.

— Ты и есть кишка демона, — буркнул Гвоздь, сидящий рядом на корточках. Он держал трубный ключ, пытаясь сорвать прикипевшую гайку. — Мы все. Вон, посмотри на себя: грязь, мат и ржа. Чистая анатомия.

Нора стояла чуть дальше, опираясь спиной о переборку, проверяла старый фильтр — тот самый, домашний бог их отсека. Она стукнула по корпусу кулаком, тот ответил влажным хрипом.

— Живой, — констатировала она. — Но если ещё раз в него дерьмо из верхних линий пойдёт, сам нас попросит отключить.

— Старые фильтры не просят, — отозвался Гвоздь, наконец срывая гайку с таким треском, будто кость лопнула. — Они тихо дохнут, как мы. Только потом все удивляются: “ой, а чего это воняет?”

Труба поддалась, из стыка хлынула новая волна серой жижи, обдав Лекса по колено. Он выругался так, что даже старшие в дальнем конце отсека переглянулись.

— Ну чего ты, — хмыкнула Нора. — Всего лишь официальный запах секции три-В. Если тебя в Пустоши потеряем, по аромату найдём.

— Если меня в Пустоши потеряете, — отрезал Лекс, — по аромату уже будут демоны ориентироваться, а не вы. Держи тряпку.

Он кинул ей грязный лоскут, сам схватил следующий. Руки были в мазуте по локоть, ногти чёрные. Молоденький техник — тот самый, что ошивался у “гаража”, — стоял поодаль с ведром, делая вид, что очень занят. Ведро он переставлял с места на место без особого смысла.

— Не стой столбом, — бросил ему Лекс. — Пододвинь ведро под стык, пока мы тут не потонули.

Тот вздрогнул, послушно подвинул, плеснув грязью себе на сапог.

— Грязь круговоротная, — философски заметил Гвоздь. — Сначала из верхних линий к нам, потом с нас обратно наверх. Только у них это называется “служебная необходимость”, а у нас — “иди помойся, воняешь”.

В дальнем углу кто-то развернул тряпичный свёрток — хлеб. Серый, тяжёлый, нарезанный кривыми ломтями. Пах он слегка кислым и ещё чем-то тёплым, домашним, чего давно уже никто не помнил по-настоящему.

— Эй, делите по-честному, — крикнула Нора, не отрываясь от фильтра. — Я сегодня три раза в говно залезала, мне положен кусок с корочкой.

— Корочка для ветеранов, — отозвался Резер, отрезая ножом ломти. — Молодёжи — мякиш.

— Молодёжи вообще воздухом питаться, — хмыкнул Гвоздь. — Они ещё свежие, им можно.

Хлеб передавали из рук в руки, каждый отрывал себе по крошечному кусочку. Лекс взял свой, горячая эмульсия всё ещё стекала по штанам, но запах хлеба перебивал всё остальное. Он заметил, что молоденький техник мнётся в стороне, ни к кому не тянется.

— Эй, герой, — сказал Лекс, протягивая ему половину своего кусочка. — Если будешь падать в обморок от голода, мне придётся тебя ещё раз из грязи выковыривать. Второй раз я такой роскоши себе позволить не могу.

Тот растерянно уставился на хлеб, потом взял, пальцы дрожали.

— Спасибо… — пробормотал. — Я просто… ну…

— Просто перестань ломать ключи и шляться, где не положено, — тихо добавил Лекс, так, чтобы слышал только он. — И, может, проживёшь ещё пару смен.

В глазах мальчишки мелькнул страх, смешанный с пониманием, но он промолчал и сунул хлеб в рот, будто боялся, что у него отнимут.

— Хлеб, фильтры и грязь, — вздохнула Нора, закручивая фигово подлеченный корпус. — Вся наша жизнь в трёх словах.

— Забыла про болты, — сказал Лекс, снова берясь за ключ. — Без них “Восток” развалится.

— А вместо болтов — мы, — добавил Гвоздь. — Только нас потом не поменяешь, если резьбу сорвёт.

Металл вокруг гудел, эмульсия капала в ведро, хлеб заканчивался. Обычный рабочий час в кишках ходока — грязный, шумный, с запахом ржавчины и краткими моментами тепла, когда делишь свой кусок с тем, за кем, возможно, уже следят другие.

Ночь опять свалилась, не спросив, готовы ли. Лекс только успел дотянуться до койки, почувствовать под спиной знакомый скрип металла, как “Восток” повёл себя странно: гул провалился, затем взвился вверх, по корпусу пробежала дрожь, будто ходок встряхнулся всем телом. Следом взвыли сирены — сразу в нескольких секциях, тонко, с надрывом, без тренировочных пауз.

— Да вы издеваетесь… — простонал кто-то сверху, ударившись головой о трубу.

— Вста-а-ать! — дежурный продрался через проход, колотя по переборкам кулаком. — Экстренный выход, всем, кто в списке, на сбор! Возможный внешний контакт, нарушение по топливной линии!

Лекс рывком поднялся, натягивая штаны прямо на голое тело. В голове тут же вспыхнули сегодняшние разговоры с подпольем: “топливные ветки”, “легкий кашель”. Слишком уж подозрительное совпадение по времени.

— Слышал? — Нора соскользнула с верхней койки, уже держа в руках пистолет. — “По топливу”. Прям как ты боялся.

— Я много чего боюсь, — огрызнулся Лекс, запихивая ноги в сапоги. — Но особенно — когда мои страхи сбываются по чужому плану.

В коридоре было тесно, как в трубе: техников гнали к сборному отсеку, кто-то пытался застегнуть бронежилет на бегу, кто-то матерился, не найдя свой шлем. Гул “Востока” стал рваным, то ускоряясь, то почти замирая — система явно боролась сама с собой.

— Слышали, что говорят? — зашептал Гвоздь, поравнявшись с ними. — Будто у “Северянина” тоже топливо пляшет. Если это их работа — война начнётся быстрее, чем мы успеем фильтры поменять.

— Если это наша работа, — мрачно отозвался Лекс, — война начнётся ещё быстрее. И в первых списках будем мы.