Ходячие города. Том 1. Механическое сердце

Сверху, через перекрытия, донёсся низкий гул, не похожий на обычное рычание двигателей. Будто где-то рядом, за стенами, что-то огромное ответило "Востоку" своим шагом. Металл под ногами затрясся иначе, по-другому.

— Если это "Северянин"… — кто-то из техников не договорил. Но мысль повисла сама: если два ходока сошлись близко, один может решиться потеснить другого.

— Трусы я хотя бы постирать не успел, — пробормотал Гвоздь. — Если меня сейчас размажет по переборке, очень прошу: не трожьте мой таз для стирки. Это святыня.

— Заткнись, — шикнула Нора, но в голосе её тоже дрогнул нервный смешок. — Пусть лучше будет "Северянин", чем стая. От стаи потом и скоблить нечего.

Лекс шагал, стискивая ремень карабина так, что побелели костяшки. Вой сирены въелся в голову, каждое её завывание отзывалось мыслью: "Саботаж, диверсия, подозрительный техник". После разговора с инженером было невозможно не думать, что в любой тревоге теперь могут увидеть его тень.

"Если сейчас начнётся атака, — вспыхнуло, — им будет так удобно списать всё на подполье. На нас. На меня".

Он поймал себя на том, что прислушивается не только к внешним звукам, но и к шагам за спиной: не идёт ли кто слишком близко, не сверяет ли кто его силуэт с чьим-то донесением.

— Дыши, Крымов, — шепнула Нора, поравнявшись. — Пока ещё живём. Паниковать успеем, когда переборки трескаться начнут.

"Границы допустимого", — вспомнил Лекс слова начальника. — "Ещё шаг — и ты проблема".

Сирена выла, "Восток" гудел, люди двигались по коридорам, как кровь по сосудам. Ночная тревога превратила весь город-ходок в напряжённый кулак, готовый ударить — или рассыпаться, если удар прилетит в ответ.

Глава 5. Разведка. Первая потеря

Утро после тревоги пришло без объяснений. Сирены замолкли, шаги наверху стихли, а внизу всё вернулось к привычному гулу, будто ночью никому не казалось, что “Восток” вот-вот столкнётся с чем-то огромным во тьме. Вместо ответов дали приказ: разведгруппа на выход. Проверить контакт, просчитать риск, вернуться живыми — по возможности.

Сборный отсек напоминал рынок рухляди. Люди ходили туда-сюда, натягивали бронежилеты, цепляли на ремни ножи, проверяли карабины. На полу лежал ряд сапог — старых, перешитых, с вечно отходящими подошвами. Кто-то ругался, стоя на одной ноге, кто-то уже сидел, пришивая ремень прямо к голенищу.

Лекс присел возле новенького — того самого, что недавно летал по лестнице. Парень сидел на ящике, морщась, натягивал сапог на ту самую ногу с перемотанной щиколоткой.

— Жив? — спросил Лекс, оценивая бинт. Пусть и подсох, но выглядел паршиво.

— Жив-то жив, — скривился тот. — Но, по-моему, нога решила от меня отделиться и жить своей жизнью. Желательно без вылазок.

— Официальный диагноз: нытик, — хмыкнул Гвоздь, проходя мимо. — Не переживай, если что, тебя демоны добьют первым, чтобы не мучился.

— Обнадёжил, спасибо, — огрызнулся парень.

Лекс подхватил его сапог, перевернул, глядя на трещины в подошве. В одном месте кожа уже стала тоньше бумаги, ремень болтался.

— Ногу убери, — сказал он. — Сейчас если так пойдёшь — на середине маршрута всё это развалится, будем тебя босого по руинам таскать.

— А у нас нет лишних сапог, если что, — заметила Нора, подтягивая свои ремни. — Только лишние проблемы.

Лекс выудил из ящика кусок ременной ленты, старую пряжку, пару гвоздей. Работал быстро, вколачивая железо рукоятью ножа, подтягивая ленту так, чтобы она обхватила голенище и подошву. Руки двигались так, будто чинили часть “Востока”, не сапог.

— Потерпишь, — сказал он, затягивая последний узел. — Будет жать, зато не развалится.

— Если что, — вздохнул новенький, — скажу демонам, чтобы кусали выше, сапог жалко.

— С демонами договоримся потом, — отмахнулся Гвоздь. — Сейчас надо до них ещё дойти.

В центре отсека Трос зачитывал план, держа в руках помятую схему. Вокруг него сгрудились разведчики и технари.

— Разведка в секторе семь-наружный, — говорил он. — Следы чужого хода, возможное присутствие “Северянина” или стаи. Основная задача — глаза и головы. Не геройствовать, не лезть вперёд без команды. Потеряем кого-то — вычтут из пайка всем.

— Уже вычли, — мрачно заметил Резьба. — После прошлой вылазки до сих пор людей не хватает.

— Ромка, Тень, Лёха-Премия, — перечислил Гвоздь, будто проговаривая заклинание. — Теперь вот Дан лежит по кускам. Весёлая у нас статистика.

Нора опустила взгляд, пальцы нервно постучали по рукояти пистолета.

— Ромка говорил, вернётся — сделает себе нашивку “неубиваемый”, — тихо сказала она. — Где теперь его нашивка? В утиле.

— Лёха-Премия обещал выбить у элиты бонусы за риск, — добавил Лекс. — Выбили. Только не тем местом и не теми руками.

На секунду в отсеке стало тише. Имена повисли в воздухе, как тени. Никто не любил вспоминать погибших вслух, но молчать о них было ещё хуже — будто они и не существовали.

— Хватит, — Трос рубанул воздух ладонью. — Мёртвым мы уже ничем не поможем. Живым — можем. Сегодня наша задача — вернуться всем составом. Нас и так каждый раз меньше.

— А “Северянин” всё ближе, — пробормотал кто-то сзади.

— Тем более, — жёстко сказал Лекс, вставая, помогая новенькому подняться. — Если они там наверху собираются играть в свои игры, пусть хотя бы помнят, что у их ходка есть ноги. И эти ноги — мы.

Он подошёл к Норе, наклонился, взялся за ремень её бронежилета, подтянул, чтобы не болтался. Она фыркнула, но не отстранилась.

— Мамка, — усмехнулась. — Ещё скажи, шапку надень.

— Шапку — потом, — ответил он. — Сейчас главное, чтобы не оторвало кусок вместе с ремнём.

Ремни щёлкали, затягивались, сапоги скрипели, люди криво шутили, вспоминая тех, кто не дошёл. “Восток” гудел под ногами, как всегда. Но в этом гуле Лексу всё чаще слышалось: “Кого в этот раз спишут первым?”

Шлюзовой коридор встретил их густым, тяжелым воздухом, будто сама Пустошь уже тёрлась лбом о переборку, требуя, чтобы её выпустили внутрь. Металл под ногами вибрировал чаще: “Восток” замедлял шаг, готовясь к короткой остановке. На стенах висели крюки с противогазами и масками, резина потрескавшаяся, ремешки перетянуты сотни раз.

Лекс снял свой противогаз с крюка, проверил фильтр — старый, но ещё живой, — и натянул маску на лицо. Резина сразу врезалась в кожу, давя на скулы и нос. Внутри пахло чужим дыханием, старым потом и резиной.

— Обожаю этот момент, — пробормотал Гвоздь, пытаясь застегнуть ремни на затылке. — Каждый раз как будто голову в задницу демона засовываешь.

— Ты, главное, не сравнивай вслух, — ответила Нора, щёлкая креплениями на шлеме. — А то демоны обидятся.

Новенький теребил ремешок своего противогаза, маска сидела криво, одна сторона прижата сильнее. Он почесал щеку под резиной, зашипел.

— Чешется, — пробормотал он. — Как будто там кто-то живёт.

— Живёт, — отозвался Лекс. — Твои нервы. Не трогай. Чем меньше ковыряешься, тем дольше фильтр держится.

Сирена шлюза коротко взвыла, сигнализируя о перепаде давления. Внутренняя дверь за ними закрылась, внешний шлюз медленно разошёлся, как гнилые губы. В лицо ударило зелёно-серым смогом, плотным, как каша. Фильтры зашипели, воздух тут же стал тяжелее, с металлическим привкусом.

“Восток” остановился, шаги гиганта стихли, сменившись низким, терпеливым гулом. Пандус сполз вниз, в зонe высадки посыпалась пыль, из-под корпуса выползли поддерживающие стойки.

— По плану, — рыкнул Трос, перекрикивая шум. — Двигаемся дугой вдоль корпуса, потом выходим к гряде. Разведка сектора семь-наружный, смотрим следы, слушаем землю. Маршрут номер два.

— Маршрут номер три безопаснее, — упрямо сказал Резьба, поправляя ремни на рюкзаке. — Там меньше провалов, и ветер с той стороны слабее.

— Зато маршрут номер три ближе к старым скважинам, — возразил Лекс. — Там почва кислая, фильтры быстрее дохнут. Не хочу дышать тем, что там испаряется.

Гвоздь уже спускался по трапу, ботинки скрипели по металлическим перекладинам. Пустошь встречала их молчанием: серо-коричневая равнина, покрытая трещинами, редкие остовы зданий торчат, как гнилые зубы. Вдалеке, через смог, едва угадывались тёмные силуэты — то ли каменные гряды, то ли чьи-то кости, оставшиеся от прежнего мира.

— Я за второй, — сказал он. — Там хоть есть за что зацепиться, если ветер поднимется.

— Если ветер поднимется, — пробормотал новенький, — он нас всё равно развернёт, как тряпки.

Лекс присел на краю пандуса, ладонью коснулся грунта — через перчатку ощущалась странная вязкость. Земля здесь была не совсем землёй, а смесью пыли, пепла и чего-то ещё, что лучше не знать.

— Слушай, — он наклонил голову, прижимая ухо к металлу корпуса. В глубине “Востока” ещё дрожал остаточный гул двигателей, но под ним было другое — тихое, далёкое, как эхом: где-то впереди, в завесе смога, что-то тяжёлое уже когда-то проходило. Следы чужого шага.

— Вторая дуга, — твёрдо сказал он, поднимаясь. — Сначала вдоль корпуса, потом к гряде. Если “Северянин” рядом, его следы там будут глубже.

Трос коротко кивнул.

— Ладно. Делаем, по-твоему, техник. Но если нас унесёт в кислотную яму — я в отчёте напишу, кто маршрут выбирал.

— Пиши крупно, — усмехнулся Лекс. — Чтобы сверху видно было.

Они двинулись вперёд, цепочкой, полу скрывшись в сером тумане. Смог обволакивал, лип к маскам, в щели противогазов просачивался едкий запах — смесь гнили, химии и давних пожаров. Кто-то снова почесался под резиной, кто-то тихо выругался.

Пустошь молчала. Только шаги людей и далёкий, пока ещё почти неразличимый стон металла, который мог принадлежать другому ходоку. Или чему-то похуже.

Смог плотнел, словно пытался заткнуть им глаза и уши. Фонари на масках выхватывали только полосы земли перед ногами: трещины, кости, ржавые обломки. Лекс считал шаги, чувствуя, как под подошвами иногда будто бы что-то пружинит — не нормальный грунт, а старый мусор, гниль, чужие останки, спекшиеся в одно.

Первый звук он едва различил: низкое, протяжное дребезжание, будто кто-то тащил по металлу цепь. Потом — хруст, влажный, неправильный, не похожий ни на камни, ни на старые балки. Трос поднял руку, цепочка застыла.

— Слышали? — прошипел он в маску.

— Надеюсь, это твой желудок, — попытался пошутить Гвоздь, но голос сорвался.

Из смога слева что-то шевельнулось. Сначала Лекс увидел блеск — металлический, затем — чёрный силуэт, странно вытянутый. Оно вышло из тумана, как кошмар из старых сказок: тело на четырёх конечностях, передние — толстые, в хитине и металле, задние — тоньше, с голыми жилами. По спине — дугой выгнутый хребет из сваренных пластин, между ними шевелилось мясо. Там, где у зверя должна быть голова, торчала маска старого механизма с торчащими штырями вместо челюстей и зелёными линзами-глазами.

Тварь встала на полшага, словно принюхивалась, потом резко дёрнулась в их сторону. Земля под лапами чавкнула, воздух завизжал тонким металлическим скрипом.

— Контакт! — рявкнул Трос. — В линию!

Лекс вскинул карабин, палец лёг на спуск. Приклад ударил в плечо, выстрел заглох в смоге, но он увидел, как пуля срикошетила от пластины на боку твари, сорвав только клочок мяса между сегментами.

— В стыки бей! — заорал он. — В мягкое!

Гвоздь рядом дал очередь, но его ствол кашлянул, захрипел, затвор закусило.

— Да чтоб ты… — он дёрнул за рукоять, без толку. — Застрял!

Тварь рванула на звук, металл на её лапах чиркнул по камню. Она ударила передней конечностью, как молотом. Новенького, шедшего ближе всех, просто снесло в сторону. Он полетел в пыль, маска ударилась о камень, ремни затрещали.

“Сейчас она ему голову раздавит”, — мелькнуло у Лекса.

Без раздумий он бросился вперёд, ударом плеча выбивая парня из траектории следующего удара. Лапа твари врезалась в землю там, где секунду назад была его грудная клетка. Грунт взорвался осколками, один каменный осколок полоснул Лекса по бедру, горячая боль полосой пошла вверх.

— Вставай! — рявкнул он, таща новенького за ворот. — Живой — значит, беги!

Тот пытался подняться, ноги запутались, ботинок провалился в трещину. Тварь выгнула спину, из щели между пластинами выстрелил пучок тонких металлических щупалец, блестящих, как иглы.

— Ложись! — крикнула Нора, открывая огонь.

Пули прошили щупальца, несколько отломились, шлёпнулись в пыль, шевелясь, как оторванные черви. Две, однако, ударили по земле рядом с Лексом, одна скользнула по его маске, оставив царапину, вторая чиркнула по руке. Кожа под перчаткой загорелась огнём.

“Страшно”, — успел подумать он, почти удивившись честности мысли. — “По-настоящему. Не как обычно, не фоном. Сейчас либо мы, либо оно”.

Он вцепился в карабин, вскинул его, почти не целясь, но помня — в стыки. Тварь уже прыгала, зелёные линзы горели. Лекс нажал на спуск.

Выстрел — один, второй. Отдача пробила плечо. Пули вошли в щель между пластинами, туда, где шевелилось тёмное месиво. Тварь взревела, звук был такой, будто по всему “Востоку” одновременно провели ржавой пилой. Она дёрнулась, лапа проскребла по грунту, не долетев до них всего полметра.

— Добирай! — орал Трос. — В брюхо, в шею!

Остальные открыли огонь почти вслепую, вспышки резали смог. Оружие у кого-то опять захрипело, барахля, кто-то просто держал палец на спуске, пока магазин не опустел. Тварь содрогнулась ещё раз, пластина на спине треснула, из-под неё брызнуло что-то густое, тёмное, с кислым, сладко-металлическим запахом.

Лекс чувствовал, как у него дрожат колени. Не от усталости, от того самого голого страха, когда понимаешь: ещё шаг — и ты станешь такой же кучей мяса и железа. Но руки продолжали стрелять, пока зверь не рухнул на бок, задние лапы дёргались, металл звякал по камню, потом всё затихло.

Смог снова стал просто смогом. Только запах чужой крови, химии и перегретого металла резал горло.

— Все целы? — тяжело дыша, выдавил Трос.

— Почти, — прошипел новенький, поднимаясь, держась за плечо. — Спасибо, что опять решил, что я не груз.

— Не привыкай, — выдохнул Лекс, пытаясь поймать дыхание. — Вечно на руках я тебя таскать не буду.

Внутри сердце всё ещё колотилось, как бешеный молоток, но он не позволил себе расслабиться. В Пустоши на выстрелы всегда кто-то откликается. И страх — лучший повод держать палец на спуске, а голову — холодной.

Тварь ещё дёргалась, когда второй звук ударил по ним, как молот. Слева, из смога, что-то свистнуло, тонко и быстро. Лекс даже не сразу понял, что это не ветер. Рядом с ним Резьба повернул голову, будто собирался сказать очередную мрачную шутку, и внезапно его шлем дернулся назад. Воздух брызнул оранжевыми осколками пластика и красным.

На виске у Резьбы, прямо над фильтром, зияла аккуратная, невозможная дырка. Ни крика, ни вздоха — он просто начал падать, как отключенный механизм. Карабин выскользнул из рук, глухо стукнулся о землю. Лекс инстинктивно схватил его за плечо, но удержать не успел — тяжёлое тело потянуло вниз, в серую пыль.

— Резьба! — сорвалось у него.

Никакого ответа. Только лёгкий, совсем неуместный пузырёк воздуха, вырвавшийся из фильтра, и тёмное пятно, быстро расползающееся по внутренней стороне маски.

— Контакт справа! — заорал Трос, открывая огонь вслепую в сторону, откуда прилетел выстрел. — Держать сектор!

Но уже никто толком не видел, по кому стреляет. Смог ел свет, пули уходили в пустоту. Никто больше не выходил. Только далеко, через мгновение, слышно было, как по камням уходит лёгкий стук — то ли гильзы, то ли чьи-то когти.

— Он… — новенький встал на колени рядом, пальцы тряслись. — Он же…

— Всё, — глухо сказал Лекс. — Был.

Слово повисло в фильтре, как грязь. Был рядом — нет. Ещё секунду назад ругался на маршрут, тёрся у котла, делил сухарь, спорил, кому чинить клапан. Теперь — просто мешок плоти и железа, внутри которого уже ничего не жило.

— Что делаем? — выдавила Нора. Голос у неё сорвался, но дрожь она глотнула. — Мы не сможем его тащить.

Гвоздь стоял, сжимая ствол так, что руки побелели.

— Не оставлять же в грязи, как мусор, — выдохнул он. — Это же Резьба, мать его.

— Здесь все становятся мусором, — резко отрезал Трос, но сам смотрел на тело так, будто проглотил камень. — Мы разведка, а не погребальная команда. У нас ещё живые есть.

— Живые, — Лекс почувствовал, как внутри поднимается злость, густая, как дым. — Пока нас не продырявят так же.

Он опустился рядом с Резьбой, осторожно снял с него разгрузку, отстегнул подсумки, не глядя на лицо под треснувшей маской. Лицо уже почти не было лицом — кровь, осколки, стекло.

— Что ты делаешь? — хрипло спросил новенький.

— Забираю то, что ещё может пригодиться живым, — ответил Лекс. — Патроны, нож, фильтр, если не пробило. Его уже не вытащишь. Хоть нас дотянем.

— Мы… мы хотя бы… — Нора сглотнула. — Хоть метку поставим?

— Поставим, — сказал Гвоздь. — Когда вернёмся, отметим координаты. Если “Восток” ещё раз сюда пройдёт — может, успеем его забрать. Если демоны раньше не найдут.

Это “если” прозвучало настолько пусто, что Лекс сжал зубы.

— Секунду, — он вытянул руку, нащупал на груди Резьбы его нашивку, старую, с буквами секции. Отрезал ножом аккуратно, как хирург. Спрятал себе во внутренний карман. — Не хочу, чтобы она гнила здесь.

— Время, — жёстко сказал Трос. — Мы уже задержались.

Лекс в последний раз посмотрел на тело — просто тёмное пятно в сером тумане, ещё минуту назад — человек. Хотелось выть, бить прикладом по земле, стрелять в пустоту, пока не кончатся патроны. Вместо этого он только вдохнул через фильтр, чувствуя вкус крови и химии.

— Пошли, — прошептал он. — Иначе нас останется здесь больше, чем один.

Они двинулись дальше, и смог очень быстро съел силуэт Резьбы, как будто его и не было. Только в кармане у Лекса тяжело лежала чужая нашивка, а в голове стучала одна мысль: “Был рядом — нет. И так будет с каждым из нас, если повезёт дожить до своего выстрела”.

Обратный путь тянулся, как ржавая проволока, которой кто-то медленно обматывал лёгкие. Смог стал ещё гуще, фонари едва пробивали полосу перед носком сапога. Каждый шаг отзывался в ногах тупой болью, в голове — гулом “Востока”, далёким, но неумолимым.

— Держимся ближе к корпусу, — хрипел Трос. — Не растягиваться. Если кто-то отстанет — потом его уже не будет.

Земля под ногами становилась мягче — смесь грязи, старого пепла и чего-то вязкого. Лекс чувствовал, как сапог проваливается чуть глубже с каждым шагом. Бедро ныло от удара осколком, рука, задетая щупальцами твари, горела под перчаткой, как будто под кожу залили кислоту.

— Чёрт… — новенький вдруг запнулся и рухнул на колено.

Лекс остановился, обернулся. Сапог на раненой ноге у парня остался в вязкой жиже, торчал, как могила. Нога выскользнула, носок голый — только носок из прорванной ткани и грязь.

— Ну охренеть, — простонал тот. — Я же говорил, сапог сдохнет раньше меня.

— Поднимайся, — рыкнул Гвоздь, хватая его под руку. — Не время ныть.

— Я босиком по этой дряни не дойду! — голос у новенького сорвался. — Тут же… тут же всё жрёт!

— Хватит, — Лекс шагнул к застрявшему сапогу, ухватился за голенище, дёрнул. Грязь хлюпнула, втянула его ещё глубже, как будто не хотела отпускать. Он упёрся, потянул сильнее. — Нора, прикрой сектор. Если нас сейчас кто-нибудь сожрёт, я лично из могилы вернусь, чтобы тебя придушить.

— Очень мотивирующе, — буркнула она, разворачиваясь, поднимая ствол.

Сапог вырвался наконец, выплюнув фонтан бугристой жижи. Лекс чуть не потерял равновесие, но устоял, грязь липкими лентами потянулась за кожей, потом оборвалась. Он с силой натянул сапог на ногу парня, прямо поверх грязного носка, ремень затянул до хруста.

— Всё, — выдохнул. — Дойдёт. Если пальцы отвалятся — будем считать, что это излишки конструкции.

— Ты легко про чужие пальцы говоришь, — прошипел новенький, но поднялся.

— Про свои я тоже легко говорю, — отрезал Лекс. — Главное, чтобы голова до “Востока” дошла. Остальное заменят. Или нет.

Они двинулись дальше. Смог вязал движения, дыхание стало тяжёлым, в фильтрах уже чувствовался привкус отработки — значит, время масок подходило к концу.

“Стоило ли это?” — мысль пришла сама, между шагами. — “Вылазка, разведка, тварь, Резьба с дырой в голове… Ради чего? Ради того, чтобы убедиться: да, Пустошь всё ещё полна говна и смерти. Ради того, чтобы наверху кто-то ткнул в карту и сказал: молодцы, ресурс работал?”

Он вспомнил, как Резьба ругался в столовой, как хрипло смеялся, как спорил про клапан в третьем тоннеле. Теперь всё это — вспышка, миг, и туман всё съел. Как Пустошь ест следы.

“Отец тоже уходил ‘по плану’ и ‘по необходимости’”, — всплыло из глубины. — “Вернулся рюкзак. Мать ушла к элите. Остался я и этот ходок, который жрёт людей, как топливо. Стоит ли оно хоть одного сапога, одной нашивки, одного имени?”

Слева что-то чавкнуло — нога провалилась особенно глубоко, грязь обхватила голень, словно живая. Лекс выругался, вырвал ногу, грязь оторвалась неохотно. На брюках — новая полоса, почти до колена.

— Живой? — спросила Нора, не оборачиваясь.

— Вроде, — отозвался он. — Если что — скажу.

“Стоило ли это?” — повторил он про себя. — “Да какая, к демонам, разница. Пока мы можем задавать себе этот вопрос — мы ещё живы. Мёртвым уже всё равно”.

Вдалеке, сквозь смог, прорезался силуэт “Востока” — тёмная громада, чьи опоры упирались в землю, как ноги древнего зверя. Его гул шёл по воздуху, как зов. Дом, который не дом. Пасть, в которую всё равно надо вернуться, потому что вне её — только вот это.

— Ещё чуть-чуть, — сказал Лекс вслух, не то себе, не то остальным. — Дотянем. А потом будем решать, стоило или нет. Если будет кому решать.

Вечером в техническом отсеке стояла странная тишина. Не настоящая — машины гудели, трубы постанывали, где-то шипели клапаны, — но людские голоса были глуше, чем обычно. Смену отпустили “отдыхать”, но никто толком не отдыхал: сидели на койках, на ящиках, на полу, вертели в руках кружки, оружие, нашивки. Воздух был густой от пота и мазута, пахло уставшими телами и чем-то недосказанным.

Гвоздь сидел на перевёрнутой канистре, вертел в пальцах пустую гильзу, взгляд — в пол. Рядом, на столе, лежал карабин Резьбы — уже разряженный, но всё ещё тёплый на ощупь. Нора крутила в руках его старый гаечный ключ, тот самый, которым он любил грозить неисправным болтам.

— Он всегда говорил, — голос Гвоздя сорвался с места резко, — что умрёт в постели.

— В постели с насосом, — глухо отозвался кто-то у стенки.

— Ага, — уголок рта Гвоздя дёрнулся. — “Если и сдохну, то на своём рабочем месте, в обнимку с магистралью”. Помните? И ещё: “Я единственный, кто знает, как с ней обращаться, вы без меня завалитесь”.

— Не соврал, — Нора провела пальцем по кромке ключа. — Без него теперь действительно завалимся.

— Он ещё байку любил травить, — вмешался Резер, техник со старшей смены, — как одна труба в него влюбилась. Типа, “вся секция течёт, а она держится, пока я рядом”.

Появился слабый смешок — не весёлый, вымученный, но хоть какой-то. Несколько человек повторили фразу про “влюблённую трубу”, будто пробовали её на вкус без хозяина.

— Знаете, что самое мерзкое? — Гвоздь поднял голову, в глазах блеснуло. — Что завтра наверху напишут: “одна потеря, разведка выполнена, данные получены”. И ни слова, что Резьба закрывал клапаны, когда они спали. Что он тащил на себе половину магистрали, пока остальные ныли. Что он…

— Хватит, — тихо сказала Нора. — Мы помним. Этого достаточно.

— Недостаточно, — огрызнулся он. — Он как-то говорил: “Если сдохну, расскажите обо мне хорошую байку, чтобы хоть кто-то улыбнулся”. А у меня сейчас из головы только то, как ему голову разворотило.

Несколько человек отвели взгляд. У каждого перед глазами вспыхнул свой момент: кровь на фильтре, тело в тумане, пустой звук падающего карабина.

Лекс молчал. Сидел на краю своей койки, сжимая в пальцах отрезанную нашивку Резьбы — ткань тёмная, пропитанная потом и временем. Слова застревали где-то в груди, не поднимались. Байки, шутки, тосты — всё казалось фальшивым на фоне той дырки в шлеме.