Ходячие города. Том 1. Механическое сердце

— Ешь, Лёша, пока горячее, — её голос звучит из глубины памяти. — Холодным наестся можно, а сил не будет.

Он помнит её руки — усталые, в мелких порезах, но тёплые. Помнит, как она следила, чтобы ему достался кусок побольше, а себе оставляла края. Тогда “Восток” казался меньше, чище, безопаснее, и слово “война” было чем-то далёким, из чужих разговоров.

Сейчас он сидел в тесной подсобке, ел из жестянки кашу, которую нельзя было отличить от вчерашней, и понимал: где-то наверху, возможно, эта же женщина ест из другой посуды, с чистого стола. Может, помнит о том, как когда-то кормила его. Может, нет.

— Эй, — толкнула его локтем Нора. — Не спи с ложкой. Нам ещё выживать, а не медитировать.

— Думаю, кто протянет дольше, — буркнул Лекс, доедая свою долю. — Мы или эта каша.

— Каша победит, — уверенно сказал Гвоздь. — Её даже Пустошь не берёт.

Ночь разлилась по ходоку, как отработанное масло: густо, липко, с вкраплениями тусклых ламп. Смена давно разошлась по койкам, коридоры стихли до шорохов, как будто “Восток” наконец остался наедине со своим гулом. Лекс шёл по пустому техническому тоннелю якобы “проверить шум по третьей трубе”, хотя на самом деле просто не мог лечь — внутри всё звенело от приказов, угроз и чужих голосов.

Металл под ногами отзывался глухими ударами — ходок переставлял ноги где-то далеко внизу. Стены здесь были ближе, чем обычно, трубы нависали над головой, тени от редких ламп рвались полосами. Воздух пах пылью, старой изоляцией и чем-то ещё — тихой, застоявшейся тревогой.

У знакомой колонны он притормозил автоматически. Щель у основания была на месте, только теперь в ней что-то белело, как зуб оскала. Лекс присел, будто проверяя крепёж, провёл пальцами по плитке. Под подушечками шорохнулась бумага.

Он вытащил свёрнутый клочок, ладонь сама прикрыла его от бледного света. Почерк он узнал ещё до того, как развернул: те же резкие, уверенные линии, что на прежних шифрах. По краям — крошечные треугольники и три точки, как подпись. Софья. Или тот, кто пишет за неё.

Внутри были не только группы цифр и букв, но и одна строка, выделенная чётче остальных, без завитков:

“Готовься, завтра всё изменится.”

Всё остальное — набор меток, условных обозначений, стрелок. Но эта фраза врезалась в мозг сильнее любого кода. Будто кто-то щёлкнул невидимым выключателем над его головой. Завтра. Не “когда-нибудь”, не “если получится”, а ровно, конкретно, близко.

Лекс почувствовал, как по позвоночнику пробежал холодок, совсем не похожий на сквозняк. Завтра “Восток” должен сблизиться с “Северянином”. Завтра верхние будут торговаться, меряться щитами, строить свои планы. И кто-то ещё, там, в тени, тоже готовит свой ход. Может быть — через него.

Он на секунду закрыл глаза, прижимая бумагу к ладони. Внутренний голос шепнул: выбрось. Сомни и затолкай глубже в щель, пусть “Восток” сам переварит этот клочок вместе с ржавчиной. Если не знаешь — легче. Если не вписан — проще уйти в сторону, когда начнётся.

Вторая половина себя тут же рявкнула: поздно. Ты уже по шею в этом дерьме. Не ты — кто-то другой, более послушный, менее думающий. И тогда уж точно всё пойдёт не по твоим правилам.

Он свёрнул записку в тугую трубочку, аккуратно засунул её в потайной карман под подкладкой, туда, где уже лежали его маленькие личные грехи — нашивка Резьбы, редкие патроны, старые пометки маршрутов. Бумага легла рядом с тканью, как ещё одна невидимая метка на его совести.

По тоннелю прошёл низкий, тянущийся гул — “Восток” перевёл вес, где-то далеко клацнули шарниры опор. Лекс прислонился спиной к трубе, на мгновение прикрыл глаза. Вибрация шла через металл прямо в кости, в грудной клетке гул смешивался с сердцебиением так, что уже трудно было понять, кто громче — он или город-ходок.

— Завтра всё изменится, — прошептал он одними губами, пробуя слова на вкус. — Или нас просто поменяют местами в чужом отчёте.

Дорогу обратно до спального отсека он почти не помнил: только лампы, вырастающие из темноты, как редкие звёзды, да шорох его собственных шагов. В отсеке кто-то уже тихо храпел, кто-то ворочался, матерясь во сне.

Лекс забрался на свою койку, лёг на спину, уперевшись затылком в холодный металл стены. Руки сами нашли карман, ладонь легла поверх бумаги, будто так можно было удержать завтрашний день, не давая ему подползти ближе.

“Готовься.”

Он не знал, к чему именно — к взрыву, к предательству, к войне, к новой потере. Вибрации “Востока” катились по его телу, как волны, не давая провалиться в глубокий сон. Засыпал он рывками, тревожно, как человек, который понимает: ночь уже не отдых, а короткая пауза между тем, что было, и тем, от чего завтра действительно может не остаться ничего прежнего.

Глава 8. Пересечение теней

Ночь дышала металлом. “Восток” гудел где-то внизу, будто переваривал собственные кости, а над трубами медленно клубился пар — густой, белёсый, похожий на призрачный дым. Лекс шёл вдоль узкой галереи, где фонари давно погасли, и только редкие лампы на ручных стойках давали неровный свет, качаясь от вибрации. В руках у него был фонарь — старый, с треснутым стеклом и дрожащей, как живой, лампой. Каждое его дыхание казалось слишком громким, каждый шаг — вызовом тишине.

“Точка встречи” находилась там, где коридор сужался до одной двери — заброшенный шлюз, выведенный из строя после прошлых ремонтов. Здесь никто не ходил без нужды: скрипели петли, капала ржавая вода, а запах был таким, будто сам воздух гнил. Лекс остановился, поднял фонарь и оглядел пространство. Только гул. Только тени.

— Поздновато, техник, — прозвучал голос, негромкий, но чёткий.

Лекс вздрогнул. Из тьмы между труб вышла фигура, едва различимая. На фоне пульсирующего света фонаря её лицо казалось нарисованным на воде — то проявлялось, то исчезало.

— Софья, — выдохнул он.

— Узнал, — она улыбнулась едва заметно, шагнула ближе. На ней была та же серая куртка, только теперь рукава закатаны, волосы убраны под капюшон. — Думала, забудешь.

— Я стараюсь забывать то, что может мне стоить жизни, — ответил Лекс. — Но ты, как видишь, из упорных.

На секунду они стояли напротив друг друга, свет фонаря дрожал между ними, будто сам не знал, на чьей стороне быть. Вдалеке протянулся длинный стон металла — ходок переставил опоры, и внизу под ногами затряслись решётки.

— Ты подверг меня риску тогда, — тихо сказала она, глядя ему прямо в глаза. — Когда вытащил из-под обвала. Ты не должен был вмешиваться.

— Ага, — хмыкнул Лекс. — Надо было оставить тебя там, чтобы тебя закопало к демонам.

— Тогда бы никто не знал, кто я, — парировала Софья. — И никто не начал бы охоту. Из-за тебя я едва не сгорела вместе с тем сектором.

— Зато жива, — отрезал он. — Если считаешь, что я должен извиняться за то, что кто-то остался дышать, прости, у меня пока нет этой привычки.

— Дышать — не то же самое, что жить, — прошептала она. — Иногда лучше не вылезать из под завала.

— С этим не поспоришь, — вздохнул Лекс. — Только я не бог и не палач. Делал то, что тогда казалось правильным.

Софья подошла ближе, теперь свет скользнул по её лицу — тени лёгли под глазами, губы сжались.

— Правильное, — повторила она с горечью. — С тех пор я слышу это слово от всех. От тех, кто убивает, и от тех, кто спасает. Всегда “правильное”. И всегда кто-то остаётся под плитой.

— Не надо меня вешать на тот список, — резко сказал Лекс. — Я не из твоих элитных мясников.

— Нет, — Софья качнула головой. — Ты хуже. Ты думаешь. А такие дольше живут — и причиняют больше вреда.

Лекс опустил фонарь, свет ушёл вниз, оставив их лица в полумраке.

— Значит, ты пришла просто выговориться? Или снова принесла загадки вместо ответов?

— Завтра, — ответила она. — Завтра “Восток” приблизится к “Северянину”. И всё, что мы знали о порядке, треснет.

— Я уже видел записку, — сказал Лекс. — “Готовься, завтра всё изменится.”

Софья кивнула.

— Тогда ты понимаешь, почему я здесь. Это последний раз, когда можно выбрать, на чьей ты стороне.

— Я не на сторонах, — отрезал он. — Я на нижних палубах.

— Не смеши. Ты уже в игре. Просто притворяешься, что наблюдаешь со стороны.

Она шагнула ближе, так что между ними остался всего один выдох. От её тела пахло потом, металлом и каким-то сухим, неуловимым запахом озона — воздухом перед грозой.

— Ты всё ещё не понимаешь, — прошептала она. — Завтра тебя вытянут наверх. Ты нужен им, чтобы починить то, что они сами сломали. Но ты им не доверишься, и они почувствуют. И тогда ты станешь мишенью и для них, и для нас.

— А ты? — спросил он. — Куда себя запишешь?

Софья усмехнулась, но в её глазах было что-то, похожее на усталость.

— Я давно уже не из живых, Лекс. Просто хожу между секторами, пока не закончится приказ.

— Тогда почему всё ещё приходишь?

— Потому что ты когда-то вытащил меня из-под обвала, — сказала она тихо. — И теперь я должна убедиться, что ты не потонешь сам.

На секунду всё стихло. Потом где-то вдали ударил металл — короткий, звонкий звук. Лекс поднял фонарь, но коридор за спиной был пуст. Только ветер, застрявший между трубами.

— Время, — сказала Софья. — До смены осталось меньше часа. Если кто-то нас увидит — нам обоим конец.

— Ты права, — согласился он. — Но не привык уходить с половины разговора.

— Тогда привыкай, — она шагнула назад, уже растворяясь в тени. — Завтра “Восток” проснётся другим. И мы — тоже.

Свет фонаря дрожал на стене, пока она уходила, и вскоре осталась только пустота, в которой звучали её шаги — тихо, ритмично, как отдалённый эхоход. Лекс стоял, пока звук не растворился, потом выдохнул, глядя в чёрное нутро ходка.

— Завтра, — сказал он себе под нос. — Завтра всё изменится. Только вот для кого — ещё неизвестно.

Он погасил фонарь, шагнул в темноту, и “Восток” под ним будто коротко содрогнулся — как зверь, почувствовавший запах крови.

— Ладно, — выдохнул Лекс, прислонившись плечом к холодной переборке. — Давай без загадок. Что именно вы хотите сделать “завтра”, пока нас не размазало между “Востоком” и “Северянином”?

Софья перевела дух, оглянулась на коридор — пусто, только пар вился у пола — и медленно стянула перчатки. Ладони под ними были в мелких порезах, смазанных чем-то густым, желтоватым. Она машинально вытерла руки о штаны, мазь размазалась пятнами и тут же дала запах — резкий, аптечный, дешёвый, с перебивающим всё “ароматом” камфоры.

— Нужно ослепить их, — сказала она. — Не нас, их. На пару минут, не больше. Один силовой блок на верхних уровнях гонит питание на сеть наблюдения — камеры, датчики, аналитические модули. Пока он кашляет, наверху будут видеть только чёрные экраны и старую запись.

— Силовой блок, — хмыкнул Лекс. — То есть вы опять хотите, чтобы я полез в сердце, а вы в это время дёргали за нервы?

— Не “вы”, а я, — поправила Софья. — И не в сердце. Блок резервный, под страховочный. Основная линия останется цела. Но мониторинг просядет. Официально — перегруз на фоне сближения с “Северянином”. Нефиг строить из себя идеальных.

Лекс опустил фонарь чуть ниже, свет лёг ей на куртку, на рюкзак за спиной. Она нервно дёрнула ремень, проверяя, как сидит. Под пальцами глухо щёлкнули патроны в подсумке, он услышал этот звук слишком отчётливо — короткий, сухой, как напоминание: разговоры разговорами, а смерть всегда рядом.

— Где блок? — спросил он. — Конкретно.

— Сектор верх-два, — ответила Софья. — Комната распределения, за щитовой. По документам там ремонт. На деле — никого, кроме дежурного инженера и пары охранников, которые больше смотрят в планшеты, чем на потолок.

— А мы будем где? — Лекс прищурился.

— Ты — “по заданию” лезешь в обходной канал под ними, проверяешь крепление кабелей наблюдения после вчерашних встрясок. — Она нарисовала пальцем в воздухе невидимую схему. — В одном месте кабельный жгут проходит как раз под питанием блока. Пара правильных движений — и он ухнется в перезагрузку. Не навсегда. На минут пять–десять.

— “Пара правильных движений”, — скептически повторил Лекс. — Это где я должен встать между фазой и нулём и красиво сгореть, чтобы элита лишилась картинки?

— Я не собираюсь тебя сжигать, — раздражённо бросила Софья. — Ты нам живой нужен.

— “Нам”, — но он всё равно вслушался.

— Есть слабое место в развязке, — продолжила она уже спокойнее. — Там старая муфта, её не меняли со времён прошлой войны. Если её чуть перегрузить — не до пробоя, до короткого провала — блок уйдёт в защиту, а резерв не успеет подхватить. Сверху решат, что это “эхо внешнего поля”.

— И в этот момент… — Лекс сам додумал.

— В этот момент, — кивнула Софья, снова вытирая мазь о уже и без того испачканные штаны, — кое-кто снизу и сбоку сможет пройти там, где обычно везде глаза. Сменить кое-какие метки в системе доступа, перекинуть канал связи на свой узел. Без этого “завтра” нас просто раздавят, не заметив.

— Ты уверена, что они не почуют? — спросил он. — Там, наверху. У них нюх на такие вещи.

— Я уверена в двух вещах, — ответила она. — Первое: если ничего не делать, нас точно спишут, когда начнутся переговоры или таран. Второе: им сейчас важнее смотреть на “Северянина”, чем на собственные кишки.

Лекс нервно повёл плечами, ремень рюкзака впился в ключицу. Он поймал себя на том, что тоже проверяет подсумок — ладонь сама нашла плотную тяжесть магазина. Патронов было мало, но они сейчас казались единственной стабильной величиной во всём этом бардаке.

— Тебя уже обвиняли, что ты меня втаскиваешь в свои игры, — сказал он. — Подполье рычит, элита нюхает, “Северянин” дышит в затылок. Ты уверена, что после этого у меня останется хотя бы одна сторона, на которую можно встать?

Софья вскинула на него взгляд, резкий.

— Я не предлагаю тебе “сторону”, — сказала она. — Я предлагаю шанс. Маленький, грязный, но свой. Либо ты поможешь выключить им глаза, либо завтра нас будут рассматривать под микроскопом, пока “Восток” будут разбирать по швам.

— А если я откажусь? — спросил он.

— Тогда тебя всё равно туда отправят, — устало ответила она. — Только по их приказу, не по нашему. И тогда ты будешь работать вслепую — и для них, и против нас.

Металл под ногами дрогнул, по трубе над головой прошла низкая вибрация. Где-то глубоко внутри “Восток” отозвался на приближение “Северянина”. В этом гуле было всё: память прошлой войны, свежая грязь на сапогах, дешёвая мазь на руках, звон патронов в подсумках.

— Ладно, — выдохнул Лекс. — Покажешь точку в муфте — остальное я придумаю. Но если из-за твоего “шанса” хоть одна линия вниз сгорит…

— Можешь убить меня сам, — тихо сказала Софья. — Если раньше не опередят другие.

— Не торопись, — мрачно усмехнулся он. — У меня и так список дел на завтра длинный.

Технический лаз дышал сыростью и электричеством. Металл под ладонями был влажным, ладони скользили, как по холодной коже. Лекс полз первым, фонарь зажат в зубах, свет выхватывал куски коррозии, капли на потолке, свисающие кабели. Где-то совсем рядом шипели силовые жилы, в воздухе стоял терпкий запах озона, от которого чуть сводило язык.

Позади шуршала Софья — тихо, экономно, но он всё равно чувствовал её присутствие, как вторую тень. Она двигалась ровно в его ритме, не отставая и не наваливаясь на пятки. В узком пространстве это было почти искусством.

— Стой, — пробормотал он, выдернув фонарь изо рта и подняв руку.

Они оба замерли. Впереди, за решётчатой перегородкой, слышалось глухое гудение — это уже был их силовой блок, тот самый, который они собирались “простудить”. Между кабелями пробегали бледные, почти невидимые искры, воздух здесь был гуще, будто насыщен невидимым туманом.

Лекс оглянулся, фонарь полоснул по лицу Софьи. Она щурилась, на висках выступил пот, губы прикусаны.

— Дальше узко, — сказал он шёпотом. — Придётся боком, по одному.

— Ты ведёшь, я страхую, — так же тихо ответила она. — Как договорились.

Он кивнул, снова двинулся вперёд, продираясь плечом через пучок туго стянутых кабелей. В одном месте изоляция была вспухшей, он почувствовал через комбез, как оттуда идёт сухое тепло. Здесь, под самой “кожей” ходка, любая ошибка могла закончиться вспышкой, и мысль об этом двигалась рядом, как ещё один невидимый провод.

— Забавно, — негромко сказала Софья в спину. — Я всю жизнь вылезаю в такие места, а темноты до сих пор терпеть не могу.

— Серьёзно? — фыркнул Лекс, цепляясь пальцами за поперечину. — Девчонка, которая шляется по руинам и лазает по кишкам ходока, боится темноты?

— В детстве, — она чуть ускорилась, чтобы не отставать, — у нас на уровне свет часто вырубало. Мать закрывала дверь, говорила: “Сиди тихо, пока не включат”. А снаружи скрипели трубы и шуршали крысы. Я тогда придумала, что это не крысы, а ходок шепчется с кем-то. И… да, с тех пор темноту ненавижу.

— Меня отец таскал в нижние отсеки, — хмыкнул Лекс. — Говорил: “Запомни, пока темно и гудит — значит, живой. Когда станет тихо и светло — вот тогда бойся”.

— Удобный подход, — усмехнулась она. — Значит, сейчас нам вообще не о чем переживать. Темно и гудит — полный набор.

— Если чуешь озон, — отозвался он, — добавь к этому “ещё не сгорели”, и картина станет совсем уютной.

Они на секунду встретились взглядами — фонарь качнулся, высветив её глаза, широкие, внимательные. Короткое, почти детское перемигивание — и снова вперёд, в железное горло ходка.

Лекс нащупал руками решётку, ведущую к развязке. Пальцы прошли по болтам, по старому клейму, по трещине в сварном шве. Муфта, о которой говорила Софья, была уже рядом — он чувствовал это почти телом, по изменившемуся гулу, по тонкой, как комариный писк, ноте напряжения.

— Тут, — прошептал он. — Дальше работаю я один. Если что-то пойдёт не так — у тебя будет ровно три секунды, чтобы оттолкнуть меня и удрать.

— Я всегда боялась темноты, — ответила она, замирая у него за плечом. — Но людей, которые предлагают мне бросить их у источника света, боюсь ещё больше. Не надейся.

Он усмехнулся, хотя горло у него было сухим.

— Ладно, Софья. Тогда давай сделаем так, чтобы нам обоим не пришлось проверять, кто кого бросит первым.

Муфта гудит под пальцами, вибрирует, как живая, и Лекс вдруг ловит себя на мысли, что ему не только страшно — ему интересно. Неправильное чувство, опасное, но оно есть: лёгкий зуд под кожей, азарт, как перед сложным ремонтом, когда от тебя зависит, встанет ли “Восток” или выдержит. Только сейчас рядом не просто железо — рядом человек, который по всем законам должен быть врагом.

Он слушает, как по кабелям идёт ток, угадывает по тону, где слабее, где старее металл, и в голове на секунду вспыхивает странное: “А что, если всё получится? Если мы правда на пару минут выключим им глаза?” И тут же холодный откат: “А если нет? Если пробой уйдёт вниз, в наши линии, и потом никто уже не вспомнит, что это была “аккуратная” диверсия?”

Он чуть сдвигается вправо, давая Софье место у бокового лючка, и краем глаза замечает, как она работает с замком. Движения быстрые, точные, без суеты — тонкий инструмент исчезает в щели, два лёгких щелчка, третий глухой, и старое запорное кольцо само поддаётся, будто сдалось давно, просто ждало правильных пальцев.

— Ловко, — не удерживается он, шепчет, не отрываясь от муфты. — У нас таких внизу “воровками” зовут. Только ты, похоже, в запоры влюблена, а не в чужие пайки.

Софья тихо фыркает, металл под их телами откликается слабым дрожанием.

— Я не воровка, — так же шёпотом отвечает она, не переставая крутить сердцевину. — Я всего лишь человек, который привык открывать то, что “для тебя не предназначено”.

— Прекрасная формулировка для обвинения, — бурчит Лекс. — Запишем в протокол: “ломала, потому что не могла мимо пройти”.

— Смотри-ка, у нас уже и протокол есть, — в её голосе мелькает улыбка. — Осталось придумать, кто будет судьёй, когда всё рванёт.

Лекс снова возвращается к железу, но мысли упрямо ползут в сторону. Он в первый раз по-настоящему ощущает, как тонко ходит по лезвию: с одной стороны — подполье, со своими шестерёнками и угрозами, с другой — элита, со своими щитами и карцерами, а между ними — эта девчонка, которая одинаково легко входит и в верхние уровни, и в его жизнь. И он, идиот, работает с ней бок о бок, чувствуя, как внутри одновременно поднимается страх и что-то вроде уважения.

Если она решит в один момент повернуть ключ в другую сторону, — мелькает, — я об этом узнаю последним”. От этой мысли по спине пробегает холодок, но вместе с ним — ещё одна: “Зато сейчас я вижу её руки. Я знаю, что она делает. Я хоть немного контролирую то, во что уже и так втянут”.

Муфта под ладонью дёргается, он чувствует, как перегоняет нагрузку, рассчитывает доли секунды, где надо чуть “придавить”, а где отпустить, чтобы блок не вылетел в полный отказ, а только “кашлянул”. Это почти ремонт, почти привычная работа — только ставка не в том, заработает ли насос, а в том, заметят ли наверху, что их “идеальный” контроль дал трещину.

Софья нащупывает последний штифт, он слышит едва различимое “тук” — замок сдаётся окончательно, лючок приоткрывается. Она смотрит на него, в узком пространстве их лица почти соприкасаются.

— Ну что, вор, — шепчет она, и в её словах впервые нет ни высокомерия, ни приказа, только странное, колкое товарищество. — Твоя очередь.

Они вылезли из лаза в узкий сервисный коридор, где свет уже был другой — холодный, белый, почти больничный. Где-то за стеной, чуть выше, гудел силовой блок, на который Лекс только что накинул “кашель”. В воздухе висел тонкий запах озона и подгоревшей изоляции, но сигнализации не было — значит, пока всё шло по плану.

Софья первой скользнула к углу, выглянула, задержала дыхание. Лекс видел, как напряглась линия её плеч, как пальцы сильнее сжали рукоять пистолета. Она метнулась обратно, прижимаясь к стене.

— Патруль, — прошептала. — Двое. Идут сюда.

— Не должны, — так же тихо ответил Лекс. — Здесь только технарям шариться положено.

— А сейчас всем положено, — процедила она. — Щит дрогнул, они чуют.

Металлические шаги приближались — чёткие, отмеренные. Лекс почувствовал, как внутри всё сжимается: если их найдут вдвоём у сервисного люка, с открытым доступом к кабелям, никаких объяснений не хватит. Он поднял карабин, прижал приклад к плечу, но руки неприятно дрожали — не от тяжести, от знания, что сейчас может начаться.

Охранники вышли из-за поворота почти сразу: двое в чистой броне, шлемы, эмблемы, стволы наперевес. Один шёл впереди, второй чуть сзади, глаза бегали. Первый уже успел заметить открытый лючок, нахмурился.

— Эй! — его голос резанул по воздуху. — Кто санкционировал работы здесь?

Софья шагнула вперёд, спрятав пистолет за бедром, полуулыбка на лице.

— Техничка семь-Н, — быстро выдала она. — По приказу инженера проверяем…

— Не видел такой морды в списках, — перебил охранник. — Документы. Оба. Сейчас.

Второй уже поднимал ствол выше, его взгляд скользнул по Лексу, по открытому люку, по лёгкому дымку у потолка. Что-то в картине ему явно не понравилось — палец лёг на спуск.

Время на миг потянулось, как густое масло. Лекс почувствовал, как сердце ударило раз, второй, а мир сузился до чёрного круглого зрачка ствола, смотрящего ему в грудь. Он понимал: если сейчас не сделает шаг — не будет уже кого прикрывать, не будет кого спасать.

Он выстрелил первым.

Рёв карабина ударил в уши, отдача в плечо была такой сильной, что он едва не шагнул назад. Пуля вошла охраннику в центр груди, бронежилет дёрнулся, как живой. Тот сделал ещё один шаг по инерции, потом завалился на спину, стукнув шлемом о решётку. Воздух вырвался с сиплым звуком — и всё. Был голос, была ругань — и нет.

Второй успел дёрнуть ствол в сторону Лекса, вспышка резанула по глазам. Пуля чиркнула по стене, срезав стружку, жарко полоснула по плечу Лекса, как раскалённый нож. Он зашипел, но не упал. Софья в тот же миг рванула в сторону, ушла под линию выстрела и, присев, почти в упор всадила две пули охраннику в живот.

Тот согнулся пополам, как сломанный, выронил оружие, сполз по стене, оставляя размазанную по броне тёмную полосу. Коридор снова заполнил только гул “Востока” и тяжёлое дыхание двоих живых.

Карабин дрожал в руках у Лекса. Он смотрел на первого охранника, на неподвижную грудь, на маленькую чёрную дырку в броне, и не сразу понял, что это его выстрел. Его. Не твари, не Пустошь, не обвал. Он.

— Чёрт… — выдохнул он, чувствуя, как к горлу подступает тошнота. — Чёрт…

Софья уже была на коленях рядом с убитым, пальцы быстро, без лишних слов, расстёгивали подсумок. Патроны перекатывались в её ладони, глухо звенели. Она забрала магазин, ещё один, запихнула себе в разгрузку.