Ходячие города. Том 1. Механическое сердце

— Вставай, — рыкнул он, хватая парня под мышки. — На одну ногу можешь?

— Могу… наверное, — тот попытался опереться, зашипел от боли.

— Лекс! — связной появился над ним, глаза чёрные. — Лишний груз нам не нужен.

— Это не груз, это человек, — прохрипел Лекс. — Помнишь, ты сам говорил: нас мало? Так не выкидывай комплектующие.

— Сейчас выкинут всех, — злобно цыкнул связной. — Мы не штурм, мы тихая группа.

— Тихо уже не получится, — отрезал Лекс. — Так что либо помогаешь, либо убирайся с дороги.

На секунду их взгляды сцепились, как ключ и сорванная гайка. Вверху громче стали шаги, кто-то уже выругался, глядя вниз в шахту.

Гвоздь рванулся первым.

— Ладно, мать вашу, — буркнул он. — Давай сюда, инвалид. Закинем как мешок с гайками.

Они втроём подхватили новенького: Лекс — под плечо, Гвоздь — под вторую руку, Нора прикрывала снизу, уже вытаскивая из подсумка бинт. Лестница зазвенела от их рывка.

— Быстрее! — связной, ругаясь, пошёл вперед, прикрывая отход. — Если что, скажем, ногу на смене сломал.

На промежуточной площадке они юркнули "за угол" — в узкий технический карман между трубами и стеной. Там вечно воняло сыростью и старыми тряпками, зато с лестницы их не было видно. Сигнализация выла где-то сверху, по металлу шли глухие удары — охрана спускалась мимо, не заглядывая в щель.

— Сиди, — Лекс опустил новенького на пол. — Ногу покажи.

Щиколотка уже припухла, ботинок натянулся, как кожаный тисок. Нора одним движением перерезала шнурки, стянула ботинок, парнишка зашипел, вцепившись в ржавую трубу.

— Дыши, — буркнула она. — Орать нельзя.

— Да я… — он судорожно вдохнул, — я и не собирался. Просто больно, мать её.

Лекс взял из её рук бинт, туго обмотал щиколотку, стараясь не смотреть на то, как кожа уже краснеет. Пальцы работали, как на ремонте: найти слабое место, зафиксировать, чтоб не развалилось прямо на ходу.

— Потерпишь, — сказал он, затягивая узел. — Дальше понесём, как груз.

— Я не груз, — упрямо выдохнул парень. — Я…

— Сейчас — груз, — перебил Гвоздь. — Потом снова будешь человеком. Если выберемся.

С лестницы донёсся грохот — наверху кто-то спорил, куда идти. Один из шагов оказался слишком близко, в щель упал гильзовый блеск. Маленький цилиндрик патрона скатился прямо к ноге Лекса и замер.

Он машинально потянулся к нему, накрыв ладонью. Металл был тёплый, почти горячий. Потерянный патрон — чужой, но всё равно жалко. Любой боезапас здесь считался почти валютой.

"Вот так всё и работает, — мелькнуло. — Там наверху патроны сыпятся из карманов, у нас — каждый поштучно".

Он сунул гильзу — целую, не стреляную — в карман, как будто тем самым вернул миру баланс.

Шаги по лестнице стали удаляться. Сигнализация выла уже дальше, где-то в районе щита. Время снова потекло, перестало быть сплошным комком.

— Ладно, — выдохнул связной, выглядывая из-за трубы. — Чисто. Пошли.

Лекс поднялся, плечи ноют, ладони в грязи и крови. Внутри всё ещё спорили два голоса: "надо было бросить" и "иначе кто ты вообще такой". Он выбрал второй, но первый никуда не делся — просто притаился, как ржавчина под свежей краской.

— Вставай, — сказал он новенькому. — Сейчас мы тебя унесём домой. А ты потом будешь всем рассказывать, как геройски оступился.

Тот хрипло усмехнулся.

— Только имя моё не забудьте в отчёт вписать. Вдруг всё-таки доживу до строчки.

Они снова выбрались на лестницу, подхватив его под руки. Металл под сапогами скрипел, воздух резал горло, но каждый шаг вниз теперь казался личным вызовом: не только системе, но и тому холодному голосу внутри, который шептал "бросай".

Глава 4. Подозрения. Переписка

В "душевой" стоял пар, но не тот, о котором мечтают в сказках, а тяжёлый, масляный, пахнущий телами и старой тряпьёй. Конденсат капал с трубы в широкий ржавый таз, вода мутная, с радужной плёнкой на поверхности. Вокруг таза толпились те же лица: усталые, серые, с красными глазами.

Лекс стоял в стороне, закатав штаны до колен. В руках у него была старая тряпка, уже разодранная на полосы. Он сунул её в воду, намотал на кулак и начал тереть свои штаны — ткань потемнела ещё больше, будто сопротивлялась попытке стать чище.

Гвоздь рядом склонился над тазом, энергично полоща трусы — так, будто хотел их утопить.

— Если будешь тереть сильнее, — буркнул Лекс, — в них потом только мышей пугать.

— Мыши хотя бы обрадуются, что кто-то живёт хуже них, — отозвался Гвоздь. — А людям, кажется, уже всё равно.

Нора сидела на перевёрнутом ящике, стягивая с себя влажные носки. Она дербанила их пальцами, проверяя, выдержат ли ещё одну стирку в этой жижe, или пора отпускать в мир лучше.

— Таз не забивать, — рявкнул дежурный, стоящий у двери. — Сначала штаны, потом остальное. Трусы свои можете и в ведре отжать.

— Романтика, — вздохнула Нора. — Вылазка, диверсия, герои, а потом все дружно стирают трусы в одном тазу.

Лекс усмехнулся краем губ, но внутри улыбка не зацепилась. Он выжал тряпку, вода потекла серыми дорожками по его пальцам, капнула на пол. В голове крутилась не сегодняшняя грязь, а чужие символы на помятой бумаге.

Записка словно жгла карман даже здесь, хотя он её не носил — спрятана у связного, в чужих руках. Но мысль о ней никуда не делась, как пятно, которое не оттирается. Строки шифра всплывали сами: "3-7-В / вниз-2 / окна-нет". Маршруты, точки, метки. И тот же перевёрнутый треугольник у девчонки на рукаве.

"Ты нашёл то, что тебе оставили?.." — её голос, тихий, но цепкий, звучал не хуже сигнализации.

— Эй, Крымов, — Гвоздь ткнул его локтем. — Ты штаны или мысли отстирываешь? Уже третий раз одно и то же место трёшь.

— Если отмою это место, — пробормотал Лекс, — вдруг вместе с ним и плохие идеи уйдут.

— Плохие идеи — это когда ты полез под плиту, — напомнил Гвоздь. — А сегодня ты уже не идеи, а прям действия устроил. Видел, как охранник на тебя смотрел? Ему только повод дай.

Лекс молча перевернул штаны, продолжил тереть. Внутренний конфликт давил сильнее, чем усталость в мышцах. С одной стороны — подполье, шифры, девчонка с треугольником, ощущение, что под ржавчиной "Востока" есть ещё один слой, скрытый, живой. С другой — приказ, охрана, карцер, "сгноят", шёпот связного.

"Меньше болтай — иначе сгноят".

"Если хочешь жить — не строй из себя ось города".

Голоса накладывались друг на друга, как шум кабелей.

— Ты сегодня тихий какой, — заметила Нора, бросив на него взгляд поверх своего ящика. — Обычно после вылазки ты хотя бы материшься.

— Экономлю ресурс, — отозвался Лекс. — Вдруг впереди ещё один день.

— Впереди всегда ещё один день, — сказала она. — Пока нас не спишут.

Слово "спишут" ударило неожиданно больно. Лекс замер, пальцы сжались на тряпке так, что вода брызнула. Он представил, как где-то наверху уже печатают очередной отчёт, готовят новые задания, рисуют новые маршруты. И как где-то между строк мелькнёт: "не назначенный техник, подозрительное поведение, связи неизвестны".

"Теперь у тебя есть выбор, Лёха", — послышался вдруг голос отца, вынырнувший из глубины памяти. — "Либо просто чинишь чужое железо. Либо начинаешь трогать то, что нельзя. Но тогда не ныть, когда оно падает тебе на голову".

Лекс выжал штаны до последней капли, повесил их на верёвку между трубами. Капли грязной воды закапали вниз, в общий ржавый поддон.

Вода уносила с собой пот и пыль. Но записка, девчонка, подполье — всё это оставалось. От этого не отмоешься в тазу из конденсата.

— Ладно, — сказал он себе вполголоса, проводя мокрой ладонью по лицу. — Посмотрим, кто кого отстирает: они меня или я их.

Лекса выдернули из "душевой", когда штаны ещё капали на пол. Дежурный у двери просто ткнул пальцем:

— Крымов. Наверх. Элита зовёт.

Слова легли холодным грузом. Наверх — это не про воздух, это про чужую власть. Он натянул влажные штаны на липкую кожу, вытер ладони о майку и пошёл, чувствуя, как мокрая ткань налипает на бёдра.

Лестницы наверх были другими: чище, светлее, запах тут менялся — меньше мазута, больше чего-то стерильного, чужого. Каждый уровень выше — как ещё один слой стекла между ним и нормальной жизнью. У двери в кабинет его уже ждал тот самый инженер с гладким лицом и эмблемой совета.

— Техник Крымов, — произнёс тот, не приглашая, а констатируя. — Входите.

Кабинет был маленьким, но вычищенным до блеска. Стол, экран, пара стульев, воздух холоднее, чем внизу. Лекс невольно поёжился. Металл под ногами здесь не вибрировал так яростно — будто "Восток" тоже старался не тревожить хозяев.

— Слышал, у вас была… активная смена, — инженер скользнул взглядом по планшету. — Вылазка, авария, стычка на посту, падение техника на лестнице. И ещё, — он поднял глаза, — интерес к местам, куда вас не посылали.

— Мы везде, где течёт и трещит, — хрипло ответил Лекс. — Наша работа.

— Ваша работа — выполнять приказ, — тон стал жёстче. — А не спорить с охраной, не хватать стволы руками и не устраивать героические представления на аварийных лестницах.

— Если бы я не схватился, — Лекс почувствовал, как внутри сжимается злость, — этот ствол тыкал бы мне в грудь. Я не железка.

— Вы — ресурс, — спокойно поправил инженер. — И ресурс, который забывает своё место, становится опаснее любой трещины в корпусе.

— По-вашему, — медленно произнёс Лекс, — безопаснее дать трещине расползтись?

— Я задаю вопросы, — оборвал тот. — Например: почему техника три-В замечают рядом с аварийными щитами именно в момент перегрузки? Или почему вы так… активно защищаете тех, кто должен был остаться лишним грузом?

— Потому что если мы начнём бросать своих, — Лекс сжал пальцы, чтобы те не дрогнули, — "Восток" развалится быстрее.

— Или потому, что вы слишком привыкаете решать за город, — инженер наклонился вперёд. — Понимаете, к чему веду, Крымов? Самодеятельность. Предательство. Саботаж. Опасные слова.

У Лекса в животе похолодело. Слово "саботаж" прозвучало так, будто его уже вписали в чью-то папку. В голове вспыхнула лестница, щит, заряд, девчонка с треугольником.

— Если бы я решил предать ходок, — сказал он ровно, — я бы не таскал помпы из руин и не лез под трубы. Я бы просто сел и ждал, пока всё рухнет.

— Не умничайте, — хлестнул взглядом инженер. — Умные болты выкручиваются первыми. Смотрите, Крымов, вы на границе. Ещё один шаг — и вы не техник, а проблема. А проблемы у нас долго не живут.

Злость поднялась волной, захлестнула горло. Лекс видел, как легко сейчас — плюнуть ему в лицо, сказать всё, что думает про "ресурс" и "болты". И как быстро за этим последует карцер, допрос, подполье, всплывающее на свет, чужие имена, те, кого он уже втянул одним своим любопытством.

"Вот твоя граница, Лёха, — прошептал внутренний голос. — Либо ты переходишь, либо стоишь на краю и делаешь вид, что не смотришь вниз".

— Я понял, — выдавил он. — Буду держаться подальше от ваших щитов и стволов.

— И от лишних разговоров, — добавил инженер. — У вас хватает работы внизу. Запомните: город идёт вперёд, даже если кому-то приходится остаться под ногами.

— Мы это чувствуем каждый день, — тихо сказал Лекс. — Вибрацией.

Инженер не ответил. Только махнул на дверь: свободен.

В коридоре Лекс остановился на секунду, уперевшись ладонью в холодную стену. Внутри всё ещё кипело, но поверх злости уже ложилось другое: понимание, что теперь он для элиты отмечен. Подозрение — такая же метка, как треугольник на рукаве девчонки. Только смыть её сложнее.

Внизу воздух снова стал тяжёлым, тёплым, знакомым. Лекс шёл по обслуживающему коридору, чувствуя, как каждый шаг от кабинета элиты будто стирает с него чужой холод. В пальцах зудело — не от работы, от разговора. "Самодеятельность. Саботаж. Проблема". Слова цеплялись за мысли, как ржавчина за кожу.

У контейнеров с деталями было, как всегда, пустынно. Только гул "Востока" и шорох мелкого мусора под сапогами. Металлоломный бак, знакомая колонна, та самая щель у основания, в которую он уже однажды прятал чужую бумагу. Сегодня там что-то поблёскивало.

Лекс подошёл медленно, будто просто искал крепёж. Снял крышку ближайшего контейнера, пошарил внутри, поднял горсть болтов. Одним движением присел, как бы роняя часть на пол, и увидел: в щели застряла маленькая шестерёнка, чистая, почти отполированная. На зубце — три царапины и крошечный треугольник, выведенный чем-то острым. Метка.

Он поддел шестерёнку пальцами, спрятал в ладони. За ней, глубже, хрустнула бумага. Свёрток. Лекс вытащил его, сунул в рукав, а болты шумно высыпал обратно в контейнер, для вида.

Уже в техническом закутке, между двумя трубами, он развернул записку. Тот же почерк, те же группы букв и цифр. Теперь строки были короче: "3-В / печной-обход / ночь-2 / пост-минус". Между ними — маленькие значки, стрелки, пара слов, написанных ясно: "следующий ход" и "свет сверху".

— Печной, значит, — пробормотал Лекс. — Те самые мёртвые зоны, которые они считали безопасными.

На обороте — ещё несколько символов и одна фраза, уже без шифра: "Если хочешь обсуждать маршрут — оставь ответ в контейнере 7-Г. Шестерня = да, болт = нет".

Он хмыкнул. Примитивно. Работает.

— Любите вы болтами людей называть, — выдохнул он. — Ладно, посмотрим, кто тут железо, а кто нет.

Сзади послышались шаги. Лекс инстинктивно сложил записку, сунул её за подкладку. В проход заглянул Гвоздь, с миской в руках, в которой плескалась жидкая каша.

— Я тебя везде уже обошёл, — сказал он. — Думал, элита тебя в утиль сдала.

— Пока нет, — ответил Лекс. — Видимо, дорогая запчасть.

— Дорогая запчасть, — Гвоздь усмехнулся, — если не вернусь со следующей вылазки — забери мою пайку. И мой унылый матрас.

— Не обольщайся, — фыркнул Лекс. — Пайку заберу, матрас сожгу.

— Романтик, — покачал головой Гвоздь и ушёл, шлёпая по решёткам.

Лекс проводил его взглядом, потом снова вернулся к мысли о контейнере 7-Г. Там обычно держали мелочёвку для магистралей — место не слишком людное, но и не глухое.

"Ответ в контейнере… шестерня или болт", — прокручивал он. — "Да или нет. Впишусь или отойду в сторону. После угроз сверху, после связного, после девчонки".

Внутри снова завязался узел. Одни голоса шептали: "Откажись. Живи тише воды", другие — "Ты уже по уши, Лёха, назад нет".

Через полчаса он стоял у нужного контейнера. Рука сама нащупала карман, вытащила маленькую шестерню с треугольником. Он повертел её между пальцами, прислушиваясь к гулу "Востока", к собственному дыханию.

— Если не вернусь — забери мою пайку, — усмехнулся он вполголоса. — Серьёзно, Гвоздь, пригодится.

Он приподнял крышку контейнера 7-Г и, словно роняя очередной мусор, аккуратно бросил внутрь шестерёнку. Металл тихо звякнул о другие детали. Ответ ушёл.

"Да".

В спальном отсеке было темно и душно, даже больше, чем обычно. Кто-то уже храпел, кто-то ворочался на своих узких койках, скребя по металлу пружинами. Лекс забрался на свою, сел, опёршись спиной о холодную стену, и только теперь почувствовал, как от усталости ломит плечи. В голове шуршали цифры, маршруты, шифры, чужие голоса. Хотелось выключить всё разом, но у "Востока" такой кнопки не было.

Он потянул к себе рюкзак, привычным движением проверяя карманы — на месте ли инструменты, патроны, нашивка под стелькой. На дне, между старой тряпкой и коробочкой с болтами, пальцы нащупали что-то тонкое и твёрдое. Лекс нахмурился, вытащил находку. Небольшой, почти квадратный кусок пластика, поцарапанный, с потёртыми краями. Фотография.

Он давно забыл, что она здесь. Когда-то засунул её "на потом", в тот день, когда отца официально списали, а мать ушла наверх, в мир светлых коридоров и чужих правил. Теперь пластик казался холоднее металла. Лекс перевернул его на свет аварийной лампы.

На фото трое. Отец — в рабочей робе, с пятном масла на щеке и улыбкой, от которой сейчас внутри кольнуло так, будто кто-то отверткой провёл по нерву. Мать — ещё не в элитном комбинезоне, в простой куртке, волосы собраны в хвост, глаза усталые, но тёплые. И он сам — мелкий, с торчащими волосами, в чужом свитере с закатанными рукавами, вцепившийся руками в отцовский ремень. За спиной у них — тот же "Восток", только чуть моложе: меньше трещин, меньше латок, больше надежды.

Лекс провёл пальцем по контуру лица матери. Сейчас она где-то наверху, среди тех, кто разговаривает про "ресурсы" и "потери", пьёт воду из отдельного крана, не нюхает эту кашу из пота и мазута. Помнит ли она, как он держался за её пальцы, когда гудели стены? Помнит ли, как обещала, что "всё будет лучше, когда ты вырастешь, Лёша"? Или он тоже стал для неё строкой в отчёте — "сын внизу, техник, жив-пока-да"?

Страх накрыл внезапно, без предупреждения. Не страх смерти — тот давно стал привычным, как ржавчина на трубах. Страх остаться одному. Не в смысле "без людей вокруг" — народу внизу всегда хватало. Одиночество здесь было другим: когда есть только ты и гул города, и никого, кому ты нужен, кроме железа. Когда отец — фото в пластиковом прямоугольнике, мать — тень наверху, друзья — имена в списках "эксплуатационных потерь".

"Если нас сгноят, — вспомнились слова связного, — поминок не будет". Даже поговорить будет не с кем. Некому будет вспомнить, как ты матерился на фильтр, как делил сухарь, как ржал над кривыми шутками Гвоздя. Останется только гул "Востока" и чья-то строчка: "замена произведена".

Лекс сжал фото так сильно, что пластик хрустнул. Ему вдруг отчётливо представилось, как будет выглядеть его койка, если он не вернётся: пустая, быстро занятая другим, рюкзак разобран на полезное, нашивка отца потеряется в грязи. Никаких портретов на стенах, никаких свечей. В лучшем случае кто-то скажет: "Жалко, нормальный был парень", и тут же переключится на разговор про пайку.

— Не хочу так, — выдохнул он одними губами. — Ни тихо, ни в одиночку.

Внутри что-то упёрлось — не пафос, упрямство. Если уж его списывать, то он хотя бы успеет оставить после себя не только трещину в корпусе, но и какую-то отметину в людях. В Гвозде, в Норе, в той странной девчонке с треугольником, в подполье, которое шепчет в щелях.

Он аккуратно положил фотографию обратно, глубже, под слой тряпья, будто прятал не картинку, а ядро, из которого всё началось. Рюкзак снова стал тяжёлым — не от металла, от памяти.

"Останусь один — сойду с ума", — честно признался он себе. — "Значит, придётся цепляться за каждого своего. За живых. Пока они ещё есть".

В столовой гудело, как в топливной шахте при перегрузе. Воздух стоял густой от запаха варёной крупы, пригоревшего жира и человеческого пота. Котлы шипели, кто-то гремел тазами, кто-то уже ругался — привычный вечер на нижних ярусах. Лекс протиснулся внутрь, прижимая рюкзак к боку, чтобы не стащили ремни.

У раздаточного окна выстроилась кривая очередь. Повариха, широкая, как переборка, черпала мутную кашу и лениво шлёпала её в миски. Порции были такими, что их вполне можно было не делить, но именно поэтому за каждый кусок шёл бой.

— Эй, ты куда лезешь?! — взвыл худой техник, когда кто-то попытался вклиниться перед ним.

— Я просто миску подвинул, — оправдывался второй, уже прижимая к себе свою добычу.

— Ты миску подвинул вместе со мной, придурок!

Лекс встал сбоку, наблюдая, как спор разгорается. Худой рванул вперёд, уцепился за край чужой миски, каша хлюпнула, плеснула на стол. Тут же чья-то рука метнулась к расплескавшемуся, собрала ложкой — ни одной капли в пустоту.

— Отпусти, зараза, — рычал худой. — Это моя пайка!

— Теперь общая, — ухмыльнулся второй, вырывая миску. — Народная.

Ложка блеснула, и через секунду они уже месили друг друга кулаками, зажимая миску между животами. Кто-то засмеялся, кто-то крикнул "ставлю на худого!", кто-то просто протянул свою тарелку под краешек котла, пока повариха отвлеклась.

— Лекс! — Нора поманила его с дальнего конца стола. — Пока они там революцию устраивают, бери, что дали.

Он отхватил свою порцию — жидкая каша с редкими, как мифы о спокойной жизни, кусочками чего-то мясного — и устроился рядом с Норой и Гвоздём. Лавка под ними жалобно заскрипела.

— Слышали? — Гвоздь заговорщически наклонился вперёд, отломил крошечный уголок своего сухаря. — Говорят, "Северянин" где-то рядом прошёл. Почти в одном горизонте с нами.

— Откуда инфа? — нахмурился Лекс, размешивая кашу, пытаясь угадать, что в ней скрипит — песок или кость.

— Дозорные видели. В ночь, — вмешался Резьба с соседнего стола. — Силуэт на горизонте, огни, шаги по грунту чувствовали через корпус. Говорят, огромный, пузатый, весь в антеннах.

— "Северянин" всегда пузатый был, — отрезала Нора. — На нём полмира элиты заседает. Если он близко — ждите или войны, или сделок. Оба варианта — дерьмо.

— А мне говорили, — Гвоздь состроил рожу, — что если два ходока сходятся, у них романтический ужин: обмениваются помпами и секретами.

— Ага, — фыркнул Лекс. — Только потом один другого съедает. Вместе с помпами и секретами.

За соседним столом спор за миску перешёл в полноценную драку. Один из техников в запале схватил ложку как нож и замахнулся, второй успел перехватить, и теперь они тянули её оба, как священный артефакт. Каша летела во все стороны. Повариха наконец не выдержала, грохнула половником по столу.

— Ещё раз так — останетесь без ужина, уроды! — заорала она. — У вас в голове пусто, так вы и миски хотите такими же сделать?!

Ругательства сменились ворчанием, ложку всё-таки поделили: одному — железо, второму — чуть больше каши.

— Если "Северянин" рядом, — тихо сказала Нора, возвращаясь к теме, — сверху нас будут гонять сильнее. Сломается хоть что-то — сразу крик: "они нас видят, они нас слышат, держите фасад".

— А подполье, — добавил Гвоздь, — будет радоваться: больше целей, больше маршрутов. Может, и нас куда-нибудь сунут.

Лекс проглотил ложку каши, чувствуя, как она тяжело падает в желудок. Мысли о шифрах и новой диверсии сразу смешались с картинкой: два гиганта шагают по выжженной земле, один — их "Восток", второй — чужой, "Северянин", полный тех, кто считает их ресурсом.

— Надо быть готовыми, — сказал он вполголоса. — Если они действительно рядом, нас будут кидать в самую грязь. Чтобы сверху выглядело чисто.

— Мы и так всегда в грязи, — пожал плечами Гвоздь. — Вопрос только в том, по чей приказ.

Лекс посмотрел на свои руки — в трещинах, в застарелой мазуте, которую не оттереть ни одним тазом. В столовой гул стоял такой же, как всегда, но новости про "Северянин" легли поверх, как новая трещина по старой краске.

Лекс провалился в сон резко, как в люк без лестницы: едва добрался до койки, скинул ботинки под кровать и даже не успел толком подумать о "Северянине". Металл под ним привычно вибрировал, гул "Востока" качал, как морская качка. Пахло потом, железом и чьими-то старым носками, но это тоже было частью колыбельной.

Первым его поднял звук, которого не должно быть ночью. Короткий, резкий удар по переборке — словно кто-то приложил к корпусу кувалду. Кровать дёрнулась, по стене побежали дрожащие тени. Лекс рывком сел, не сразу понимая, где он. Второй звук был уже знакомым — вой тревоги. Пронзительный, тонкий, вытягивающий жилы. Сирена пошла по уровням, перескакивая с секции на секцию, как пожар.

— Что за… — кто-то на соседней койке вскочил, стукнувшись головой о верхний настил. — Опять учения?

— Ночью учений не бывает, — хрипло ответила Нора, поднимаясь, уже на ходу шаря рукой под подушкой. — Только дерьмо.

По коридору загрохотали сапоги — кто-то бежал, стуча по переборкам кулаком.

— Подъём! — голос дежурного перекрыл вой сирены. — Все, кто дышит, на уши! Возможный контакт извне, возможная атака!

Лекс сорвался с койки, в темноте нашёл карабин, пальцы сами проверили затвор, на ощупь отсчитали магазин. Патронов мало, но это он уже знал. Сердце ударило раз, второй, третий — в такт сирене.

— "Северянин"? — выдохнул Гвоздь, соскальзывая с верхней полки и чуть не наступая босой ногой на чужой шлем. — Ну вот, дождались романтики.

— Или стаи, — пробурчал кто-то в глубине отсека. — В прошлый раз так орали, когда твари к корпусу подлезли.

Люди метались между койками, натягивали штаны прямо поверх голого тела, кто-то так и побежал в майке, застёгивая ремни на ходу. Металл под ногами дрожал сильнее обычного — "Восток" явно менял шаг, то ускоряясь, то будто бы запинаясь.

— Оружие всем, кто числится в активе! — донеслось из коридора. — Остальные — на замки, по местам, ждать команды!

Лекс выскочил в проход, плечами врезался в поток таких же полуодетых, полусонных техников. В воздухе висели недосказанные вопросы.

— Что там? — крикнула Нора, догоняя Лекса, застёгивая на ходу разгрузку. — Сверху кто-то что-то сказал?

— Сказали: "возможный контакт", — хмыкнул Гвоздь. — Это у них такое милое слово, когда не понимают, кто к нам приполз: ходок, стая или демоны.