Армагона. Выход – там, где вход

— Представьте, что вы деретесь с врагом! Никакой жалости, только победа! Уничтожение врага — ваша первостепенная цель! — неистово кричал инструктор.

Двое учеников, увлекшись, разбили друг другу носы и валялись по полу, колотя друг друга.

— А ну прекратить! Я говорил о безжалостном уничтожении врага, а не о том, чтобы носы друг другу разбивать! Выполняйте жестко приемы! Вам обоим — сто отжиманий от пола! Кстати, девочки дерутся куда жестче вас, ребята. Имейте это в виду.

Драчуны, испачканные кровью, принялись отжиматься. Инструктор, досчитав до ста, дал команду:

— Встать в пару и продолжать отрабатывать приемы, четко, жестко и с уважением!

Двое нарушителей, вытирая распухшие носы, начали с новой силой бросать друг друга.

5.

Тем временем в кабинете директора интерната за столом сидели две упитанные преподавательницы-инструктора. Директор, с бегающими глазками и длинным горбатым носом, раскачивался в прозрачном кресле. Все внимательно следили за трансляцией выступления верховного. Когда выступление закончилось, директор встал и, повернувшись к большому живому портрету правителя, поправил красную рубашку и произнес, как ему казалось, сакраментальную фразу:

— С верховным я живу, умру и восстану из пепла!

— Золотые слова! — первой поддержала инструктор в очках, занося слова директора в электронный блокнот.

Директор заглянул в её записи:

— Вы допустили ошибку. Умру и восстану из пепла, а не «встану и в пепел»! — назидательно продиктовал он.

— Ой, простите! Проклятая автозамена. Конечно же, умрёте! Да, умрёте и потом непременно восстанете из пепла! — затараторила, оправдываясь инструктор.

— За вами можно целый день записывать, не иссякнете, — обратилась к директору вторая инструктор, ослепительно улыбаясь.

— Я пригласил вас, как старших инструкторов, чтобы сообщить приятнейшее известие! Скоро состоится конкурс между интернатами, и нам нужно кое-что предпринять. А именно: подготовить экспозицию нашего, — директор указал на смиренно улыбающийся портрет верховного. — Нашего, не побоюсь этого слова, корифея науки и благодетеля — Олемитеса!

— Правильно! Маловато мы освещаем его достижения, — согласилась вторая инструктор.

— Вот! Поэтому я и подумал, что нужно восполнить этот пробел. Я предлагаю: первую экспозицию сделать такой, где наш верховный одним выстрелом убивает пятерых, нет, семерых врагов! — вытаращив глаза, изложил директор.

— Свежо! — уважительно подметила вторая инструктор.

— Да! А вот следующая экспозиция должна выглядеть так: верховный выносит из пожара на руках двух, нет, — трёх малолетних детей! — директор начал имитировать руками, как бы вынося детей из огня.

— Прошу прощения, но я читала биографию верховного. Он никогда не убивал нескольких врагов одним выстрелом. Он вообще никого не убивал сам и не выносил детей из пожара. Он ведь руководил военными действиями, — недоуменно пробормотала первая инструктор.

— Да, не убивал и не спасал! И что?! — отрезал директор, затем задумавшись, добавил: — Не убивал и не спасал, но мог! Мог, если бы ему представилась такая возможность.

Директор нервно мял ладонью кулак. Усевшись в кресло, он вопросительно оглядел инструкторов:

— Что скажете?

— Конечно, наш верховный мог и убивать, и спасать. В разное, естественно, время. Только пусть будет не три, а два ребенка. Две руки — два ребенка, — восхищённо заявила вторая инструктор, польщенная внезапной смекалкой.

— Эх! Нет в вас романтики, духа героизма и самопожертвования, — наседал директор. — Все же я настаиваю на троих детях. Пусть один у него повиснет на плече. И чтобы рядом был его помощник, главный министр. Пусть он как бы спешит ему на помощь.

— Я дико извиняюсь, но во время войны был другой главный министр. Это же было пятьдесят лет назад. Разве нет? — робко промямлила первая инструктор.

— Вот кто тебя всё время за язык тянет, а? — возмутился директор. — Такую идею уничтожила! Хорошо, главного министра не надо. Пусть будет один Олемитес. Это даже лучше. Подвиг будет более весомым, когда один. И чтобы в натуральный рост и больше естественности. Кстати, кто помнит рост нашего Олемитеса?

Оба инструктора переглянулись и пожали плечами.

— Никто его живьём не видел никогда, — сказала первая инструктор.

— А Вы видели верховного? — спросила вторая инструктор.

— Что вы?! Я чином не вышел, чтобы видеть его вживую. Я, чтобы не ошибиться и не занизить рост, учитывая средний рост… сделаем его двухметровым. Не будем экономить на росте.

— Вот это очень смело! — сделала комплимент первая инструктор.

— Главное, чтобы наши воспитанники видели пример для подражания. Эх, хорошо бы сделать экспозицию, как наш верховный во время войны закрывает собой какую-нибудь точку обстрела, дзот, окно или самоходный механизм, — потирая ладони, мечтательно произнес директор.

— Проблемка. Он ведь жив, а если собой накрыть точку обстрела, шансов выжить нет, — пояснила первая инструктор.

Директора, чью гениальную идею подкосили такие слова, передернуло. Он уже готов был обрушить гнев на педагога, как на непримиримого врага его мыслей, но вторая инструктор, подняв руку, протараторила:

— А что, если он чудом выжил? Ранения были несмертельными, или может быть, он такой неубиваемый, живучий, или… Вторая инструктор, запутавшись в своей фантасмагории, замолчала, хлопая глазками, а потом виновато добавила:

— Что с нас взять?! Мы женщины глупые!

— А чего ты за всех говоришь? Я вот не глупая, я правильно всё поняла. Правда, уважаемый директор? — проблеяла вторая инструктор, ища спасительный взгляд директора.

— Ты молодец! — директор одобрительно кивнул второму инструктору, а первому буркнул: — А ты — нет. Ты вообще детей учишь? Ай-яй-яй!

Второй инструктор покраснела, но, совладав с собой, выдала очередную глупость, наивно надеясь на пожизненную реабилитацию своего шефа:

— Олемитес выжил благодаря бронежилету, получил ранение, и наша лучшая медицина в мире его вылечила.

Педагоги-инструкторы понимали всю абсурдность и нелепость своей фантазии. Но что-то нужно было предложить, иначе директор мог уступить место более предприимчивым и креативным преподавателям.

— Ну нет, так не пойдёт. Какой же это подвиг, если ты выжил? Не поверят. Лучше так: Олемитес во время боевых действий накрыл собой точку обстрела и был ранен, — директор помолчал, затем поморщился. — А это уже предлагали? Ладно, оставляем только спасение детей и ловкий выстрел верховного в семерых одновременно. И всё должно быть натурально, персонажи — из качественных материалов, — строго сказал директор.

— Крови на врага не жалеем? — уточнила первый инструктор.

— Ничего не жалеем. Мы должны победить на конкурсе экспозиций среди интернатов. Ну и ребятки нам что-нибудь продемонстрируют — как врага надо убивать, допрашивать — всё такое. Не подкачайте. Если займём первое место, награжу из директорского фонда.

— Приложим все усилия, — синхронно ответили инструкторы.

— Да, и проконтролируйте, чтобы у воспитанников в комнатах все инструкции и методички были на местах. А теперь идите и готовьтесь. Принимать буду лично по каждой дисциплине. И пригласите мне этого, ну… организатора внеурочных мероприятий, — приказным тоном распорядился директор.

Педагоги-инструкторы удалились. Директор отпил воды и уставился на портрет Олемитеса. Лицо его менялось: то становилось серьёзным, то расплывалось в улыбке, то принимало озабоченный вид. Он мечтал о награде за патриотизм, а возможно, и о повышении.

Волнительные раздумья прервал организатор внеурочных мероприятий, робко заглянув в кабинет:

— Можно? Вызывали?

— Да, вызывал. Проходи, садись и слушай. Скоро конкурс среди интернатов, но, как я понимаю, это не просто конкурс, а ещё и негласная проверка. От тебя нужно, чтобы наши воспитанники всё свободное время тратили на подготовку показательных выступлений. Придумай что-нибудь. Удиви!

— Придумаем. Есть чем похвастаться. Спортсмены наши выступят, есть достижения в конструировании. Вот… есть ребята, рисуют хорошо. Объявим конкурс на лучший этюд нашего города.

— Какого города? Никаких этюдов. Значит так: пусть рисуют портреты нашего Олемитеса и главного министра. Придумай сам. Что-нибудь в военном стиле, изобразите их на какой-нибудь военной технике. Есть вопросы? — важно произнёс директор.

— Да. Я как раз по поводу военной техники хотел спросить. А зачем наша страна продаёт этим мерзавцам, Радонцам, военную технику и Латоний?

— Они же нам за это автомобили, сельскохозяйственную технику продают. И заметь, хорошую технику, чтобы мы не затрудняли себя её производством, — с чувством политического превосходства ответил директор.

— Вот вы мне так здорово всё объяснили, теперь я всё понимаю. А то ходил как неполноценный, всё спрашивал себя, что да как.

— Ну, иди, работай!

Довольный совещанием, директор подошёл к окну и уставился вдаль. Периодически, приподнимаясь на цыпочках, он произнёс фразу, ласкавшую его слух и возвышавшую в собственных глазах:

— Тут главное — умение поставить задачу.

6.

Нортон едва дотянулся до кнопки машины, чтобы взять приготовленный напиток, как на настольном экране появилось круглое, красноватое лицо начальника Лопиона.

— Нортон, зайди ко мне, я тебя жду уже полчаса, — недовольным тоном произнёс начальник.

— Сейчас буду, босс, — отчеканил Нортон, нажав на кнопку варочной машины. — Если вы об отчёте, то он у вас в еженедельном файле.

— Я его видел, я по другому вопросу. У нас возникла небольшая проблема, я тебя жду, — монотонно сказал Лопион и отключился.

Нортон глотнул из кружки и, выйдя из кабинета, направился к лифту. Набрав на табло двести двадцать пятый этаж, он скрылся за дверями скоростного подъёмника.

Начальник Нортона — Лопион, добрый лысеющий толстячок, получил своё назначение по протекции. Природой он был очень осторожен и панически боялся вышестоящее начальство, но больше всего — свою супругу, управляющую департаментом унитарных учреждений города. Недовольство супруги было для Лопиона не только нервным испытанием, но и порой проверкой прочности его костей.

Никакими особыми природными качествами он не обладал. Чтобы повысить свою значимость в глазах руководства, он придумывал всякие небылицы, рассказывая, как, будучи на охоте, подстрелил самого большого на планете дикого зверя — когтелапа (медведя). Рассказывал настолько убедительно, что это не вызывало сомнений. Вплетая выдуманную чушь, он жестикулировал, вставая в нелепые позы. Иногда, для убедительности, брал нож и показывал, как пытался снять с когтелапа шкуру. Так как в его фантазии предел не намечался, Лопион всякий раз менял концовку поединка. По одной версии, сражённый зверь внезапно оживал и опять набрасывался на него, и после продолжительной смертельной борьбы Лопион перерезал хищнику горло. По второй версии, он убивал его из ружья. По третьей версии, он убивал зверя случайно найденной на траве палкой прямым ударом в горло, само собой, палка пробивала горло выдуманного бедолаги насквозь. Третью версию убийства хищника он приберегал для совсем неискушенных слушателей.

Кабинет Лопиона был увешан двигающимися фото-файлами с якобы убитыми им животными, а также пойманными рыбами с него ростом. Венцом творения фото-рыбалки была новая фотография: Лопион, находясь под водой в водолазном снаряжении, убивает обычной деревянной острогой трёхметрового морского дьявола (мурену). Этот ничем неподтверждённый факт заметно возвышал его в глазах нижестоящих недотёп и, как он сам полагал, в глазах начальства.

Нортон вошёл в кабинет, увидел фото с морским дьяволом, остановился и радостно воскликнул:

— Что это?! Вы победили морского дьявола? Каков красавец, а!

Лопион, услышав слово «красавец», слегка застеснялся, погладил остатки волос на голове и втянул живот.

— Представь себе, убил обычной строганной палкой. Правда, пришлось повозиться. В этом чудовище более двухсот килограммов чистых мышц. Только после третьего удара этот опасный хищник сдался, — важно подытожил Лопион.

Он подошёл к фото и, встав рядом, надулся от гордости, словно рыба Фугу.

— О! Я поражён! Один против морского дьявола. Да кто бы отважился на такое?! — нарочно расплескивая лесть через край, восхищался Нортон.

— Пустяки! Главное — внезапность и ни грамма сомнения в победе! Ну и самообладание, конечно! А теперь к делу. Ты знаешь, зачем я тебя позвал? Не знаешь! А я знаю.

— Просветите? — часто помаргивая, спросил Нортон.

— Дело вот в чём: в последнее время эти проклятые радонцы каким-то образом стали приобретать чип-драйверы.

— Но откуда? Подделка? — удивился Нортон.

— В том-то и дело, что это не подделка — это наши чип-драйверы. Кстати, сбежавший недавно террорист, как его… Дорин кажется, может, уже воспользовался таким чип-драйвером. А они все у нас на учёте, и переформатировать их можно, только получив чип из отбракованной партии.

— Вы считаете, что бракованная партия не до конца была уничтожена?

— Именно! А ты возглавляешь одну из групп безопасности электронных систем, в том числе носителей — чип-драйверов, — с укором сказал Лопион.

— Я понял! Я усилю контроль утилизации брака и учёт, — отчеканил Нортон.

— Да, а то мне уже угрожают сверху проверкой. А ты же знаешь, что это бросит тень подозрения на нас. А этого допустить нельзя. Меня замглавного к себе вызывал, орал, как потерпевший.

В это время на стене кабинета появилось проекционное изображение Олемитеса. Лопион вздрогнул, вцепился в кресло руками и уменьшился в размерах. Олемитес спокойным, вкрадчивым тоном произнёс:

— Я сделал страну свободной и приложу все усилия, чтобы ваша жизнь стала ещё лучше! — Он поднял руку, сжал пятерню в кулак и исчез.

Лопион выдохнул, выпрямился в кресле и выдохнул:

— Он так всегда внезапно появляется, не могу к этому привыкнуть. Хотя я всегда рад видеть его в полном здравии.

— Ну, я пошёл?

— Да, иди и будь начеку. Враг не дремлет! Да, кстати, ты когда оформишь свой брак? Ты с этим не затягивай, сам понимаешь, правила — есть правила! Иначе можешь лишиться многих преференций. Лимит холостяка подошёл к концу ещё год назад, я тебя уже должен был лишить части льгот.

— Я работаю над этим, босс. Спасибо, что не лишили меня льгот. Я вас не подведу, — с благодарным выражением лица сказал Нортон.

ГЛАВА 2

1.

Нортон стоял возле концертного здания, ожидая Горди, то и дело поправляя недавно купленный красный галстук — единственную цветную вещь, которую ему было позволено носить по статусу. Галстук был ярким и подчеркивал положение в обществе его хозяина. Несмотря на то, что многие прохожие были одеты скромно и не отличались разнообразием гардероба, Нортон заметил, что ни он один заслужил от государства преференции. Мимо него шли люди в цветных галстуках, цветной обуви, кто-то — в цветных костюмах.

Горди опаздывала, Нортон немного нервничал, посматривая на огромные светящиеся часы на стене здания. Вдруг его кто-то похлопал по плечу сзади. Он радостно обернулся, но перед ним стоял сотрудник службы контроля порядка.

— Добрый вечер! Прошу идентифицировать себя, — важно потребовал страж порядка.

— А что, собственно, произошло? — нервно спросил Нортон.

— Ничего пока не произошло, но если вы не пройдёте идентификацию, то произойдёт. У вас есть допуск носить цветные элементы одежды?

Нортон надменно прислонил руку с чип-драйвером к считывающему устройству, которое протянул ему страж порядка, и через секунду недовольно спросил:

— Ну, что? Все в порядке?

— Да. Извините, хорошего вечера!

Страж удалился. Нортон сплюнул и крикнул вслед уходящему блюстителю порядка:

— И вам!

Нортон не понимал, почему именно к нему подошёл этот законник, ведь рядом проходили и другие обладатели цветной одежды. Нортона опять кто-то похлопал по плечу.

«Ну, вот опять!» — подумал Нортон.

Обернувшись, он увидел Горди. Она была одета в облегающее серое платье, которое подчёркивало её стройную фигуру.

— Привет! Извини, я немного опоздала, — улыбаясь, сказала Горди.

— Привет, Горди! — растерянно произнёс Нортон. — Ничего страшного, я сам только недавно пришёл.

— Ух ты! Какой у тебя галстук! Цветной! — удивлённо сказала Горди.

— Да, это… в общем… надел по случаю, — смущённо ответил Нортон.

— Ну что, идём наслаждаться пением великой певицы и её шоу, — взяв под руку Нортона, сказала Горди.

Они ступили под своды концертного здания, предъявив у входа два билета. Словно два мотылька, они порхали по залу, пока не нашли свои места в центре — откуда открывался лучший вид. Взору предстала голографическая феерия, привезённая артистами, — зрелище столь диковинное, что не знавало прецедентов в их жизни. Фигуры, сотканные из света, вихрем проносились мимо, то превращаясь в блуждающие планеты, то в мерцающие звёзды, то в химерические узоры. Особый восторг вызвали голографические сферы, что, словно живые, облепились вокруг лиц зрителей, удваивая их. Игриво растягиваясь и сжимаясь, они обращались в струящийся жидкий хром, возносясь и опускаясь перед своими двойниками. Две такие сферы остановились перед Нортоном и Горди, скопировали их облик и взметнулись вверх.

— Ох, смотри, это же мы! — выдохнула Горди, её глаза заблестели.

— Точно! Мы! — вторил ей Нортон, переполненный восторгом.

Сферы, слившись воедино, породили единый лик, в котором угадывались черты и Горди, и Нортона. Затем, столь же внезапно разъединившись, они разлетелись в стороны, преображаясь в пышные букеты цветов.

— Невероятная красота! — восторженно прошептала Горди.

— Я такого никогда не видел, — задумчиво произнёс Нортон.

— Если начало настолько шикарное, что же будет дальше!

— Да, это будет нечто особенное, — согласилась Горди.

Раздался мелодичный сигнал, предвещающий начало концерта. Свет в зале померк, окутывая зрителей полумраком. На сцену под шквал аплодисментов вышла певица Орландия. Её серебристое платье, сотканное из тончайшего шёлка, едва прикрывало пышную грудь и открывало взгляду длинные, стройные ноги, обутые в прозрачные туфли на высокой платформе, мерцающей тысячами огней. Зазвучала музыка, и платье певицы начало оживать, меняя цвет в унисон с мелодией. Орландия запела. Даже Нортон, чей слух не отличался изысканностью, с первых же нот уловил фальшивые отзвуки и неожиданно резкий, неприятный тембр. Певица же, будто не замечая диссонанса, продолжала самолюбование на сцене.

На Армагоне любая поэзия была под запретом, поэтому песни лишились слов. Музыкальный аккомпанемент лишь сопровождал голосовое интонирование мелодии — вот что здесь называлось пением.

Нортон осмотрелся, пытаясь понять, только ли ему слышится эта фальшь. Но публика ликовала, не оставляя ему ни малейшей надежды на союзников. Заметив у Горди столь же недоуменное выражение лица, он осторожно спросил:

— Мне одному слышится фальшь?

— Что это такое вообще? — в полном недоумении ответила Горди.

Публика, казалось, изнывала от вокального экстаза. Нортон снова окинул взглядом зал и заметил, что у нескольких зрителей выражение лиц было таким же, как у Горди. Исполнив очередную песню, певица, явно следуя своему репертуару, подошла к краю сцены. Нортону стало не по себе. Он мучительно ждал окончания этого издевательства над слухом. Обратившись к Горди, он вновь спросил:

— И это лучший голос Армагоны?

— Что за?!

В этот момент платье на певице стало совершенно прозрачным, обнажив её тело. У всех девушек из балета, вышедших на сцену, одежда также исчезла. Певица, под всеобщее ликование мужской половины зала, глубоко присела, не дотянув несколько нот. Эта очередная фальшь никого не смутила — мужской интерес был явно не к вокальным талантам. Через мгновение к обнажённым девушкам из-за кулис присоединился отряд таких же обнажённых мужчин. Сбившись в пары, они начали танцевать. Зал взорвался овациями, на этот раз с подавляющим перевесом женской половины.

— Пойдём отсюда! — крикнула Горди Нортону в ухо.

— Да, я думаю, пора, — согласился Нортон.

Нортон, Горди и ещё несколько зрителей, покинув зал, направились к автомобилю Нортона. Садясь в старенькую машину, Нортон спросил:

— Назови адрес. Где ты живёшь?

— Двенадцатый квартал, сорок седьмая улица. Дом сто двадцать четвертый.

Машина Нортона бесшумно скользила по раскалённому асфальту серо-бежевых улиц города. Всё вокруг, кроме неба, напоминало старое чёрно-белое кино. Архитектура была утилитарной и однообразной. Дома-близнецы, словно изваяния, устремлялись ввысь, завершаясь сферическими куполами. Лишь звёзды на небе, с их многоцветьем, вносили оживление в монотонный городской пейзаж. Нортон ехал небыстро, желая продлить общение с Горди.

— Этот концерт… это что-то! Я просто в шоке! Что это было? — смеясь, спросил Нортон.

— Это был настоящий шабаш! Порнография, — ответила Горди, также смеясь.

— Голографическое шоу перед выступлением было куда интереснее самого выступления.

— Это да, я сама до сих пор под впечатлением. Этот противный голос ещё можно было вытерпеть. Но когда вышла эта толпа голых девушек с мужчинами, а те… прости, начали трясти своими приборами, мне стало как-то не по себе.

— Поверь, мне тоже. Мужчины там были лишними, — серьёзно добавил Нортон.

— Тебя только голые мужики смутили, да? — удивлённо спросила Горди.

— Да, чего доброго, приснятся ночью! Я думал, мы пришли на концерт, а попали на стриптиз.

2.

Дорин ехал в чёрном такси навстречу представителям подпольной организации. Его лицо было неузнаваемо: густая борода и усы, большие очки с толстыми линзами, из-под которых выпирали выпученные глаза с вставленными синими линзами, а щёки, раздутые силиконовыми вкладышами, придавали ему чудной вид. Такси остановилось у здания.

Дорин направился к неприметной двери небольшого строения. Оглядевшись по сторонам, он нажал кнопку вызова. Дверь отворил сухонький кудрявый толстячок.

— Приветствую тебя, Дорин! — произнёс тот.

— Приветствую! Все в сборе? — тихо спросил Дорин, снимая очки.

— Да, все тебя ждут! Идём.

Пройдя по длинному коридору, они спустились в подвальное помещение и сели в лифт, который понёс их вниз, на несколько уровней. Двери лифта открылись, и они оказались в тускло освещённом коридоре с тремя дверями. Проводник вошёл в среднюю, Дорин последовал за ним. В небольшой, заваленной стеллажами комнате, в центре стены стоял покосившийся шкаф. Толстячок открыл дверцу, поманил Дорина и нырнул в проём.

Дорин за ним. Оказавшись в длинном коридоре, они остановились перед тяжёлой железной дверью. Толстяк набрал комбинацию кнопок, прозвучал сигнал — дверь медленно отворилась. Внутри, за большим столом, сидело около десяти представителей подпольных организаций. При виде Дорина все дружно встали.

— Добрый вечер! Прошу прощения за опоздание, — сказал Дорин, вынимая вкладыши изо рта и садясь за стол.

— Теперь все в сборе, можем начинать, — торжественно объявил председательствующий, худощавый мужчина лет сорока по имени Робби.

— Братья! — обратился к собравшимся Дорин. — Правительство Армагоны делает всё, чтобы наши государства враждовали.

— Они не жалеют своих сограждан, взрывают собственные объекты, — подхватил Робби.

— Да, недавно был взорван исследовательский институт и торговый центр — и ответственность за эти взрывы повесили на Радонию, разжигая ненависть между нашими государствами, что уже переросло в вялотекущий военный конфликт, — продолжил Дорин.

— Товарищи, я забыл пояснить тем, кто не в курсе: Дорин сбежал из-под стражи, его положение нелегально, поэтому возможности нашего товарища из Радонии ограничены, — произнёс Робби, наливая себе стакан воды.

— Да, меня объявили террористом номер один, приписав мне убийство двух охранников при побеге, — сказал Дорин.