Армагеддон. Два льва

[1]Та-Сети – «Земля лука», самая южная административная область Древнего Египта, образованная ок. XXIII–XXII вв. до н. э. Лежала вдоль реки Нил, от первых порогов до каменоломни Хенну (65 км севернее от современного Асуана).

[2]Джехути (Тот) – древнеегипетский бог знаний, Луны, покровитель библиотек, ученых, чиновников, государственного и мирового порядка.

[3]Саккара – древнейший некрополь Мемфиса.

[4]Хат – бренная оболочка человека, вместилище Ка.

[5]Хут-Ка-Птах (Мемфис) – древнеегипетский город, располагавшийся на рубеже Верхнего и Нижнего Египта, на западном берегу Нила.

[6]Хазета – Газа.

[7]Хесбет – с древнеегипетского – «небесный камень», лазурит.

Часть II. Два льва. Глава 1

Искусство не знает предела.

Разве может художник достичь вершин мастерства?

Как изумруд, скрыто под спудом разумное дело.

Находишь его между тем у рабыни, что мелет зерно так умело.

Поучения Птаххотепа, Древнее царство

Восьмой год Маат-Ка-Ра

Тонкие руки мальчишки выронили деревянный меч на раскаленный песок. Сам мальчуган повалился следом, цепляя белым схенти желтые песчинки. Со слегка пухловатых губ сорвался тяжкий стон. Прядь волос, заплетенная в длинную косичку, спала на синие глаза, и паренек неловким движением смахнул ее назад. Лучи солнца отражались от бритой и загорелой головы.

– Поднимайся! – раздался командирский тон.

Мальчик прикрыл веки и оперся о ладони.

– Поднимайся! Враг в бою не даст тебе возможности собраться духом!

Он встал на колени. Дрожащие пальцы ухватили рукоятку меча, а взор устремился снизу вверх на двух человек. На сурового учителя в черном парике из овечьей шерсти да одной набедренной повязке… и на товарища по упражнению с клинком.

«Товарища…».

Голодный крокодил из зарослей камыша – и то был бы лучшим товарищем, нежели он. Его ровесник, но как же много в них различий. Да, Сетхотеп тоже носил забавную косичку на полностью бритой голове – локон юности, что сбривают юношам и девушкам в день совершеннолетия. Но в остальном этот детеныш-шакал являл собой полную противоположность. Да, именно шакал. Ибо ухмылка, в которой то и дело расплывались тонкие губы, больше всего напоминала оскал голодного зверя. Она не имела ничего общего с Инпу, встречающегодуши по дороге в Дуат. А эти глаза… карие, с вечным огнем голода и жажды… жажды чего-то нехорошего, страшного… Ему никогда не удавалось выдержать сей взгляд. Вот и сейчас он отвел его, увидев в нем вспышку неприязни и чувства превосходства.

– Поднимайся, Аменемхет!

На трясущихся ногах, синеглазый мальчишка сумел-таки встать и выпрямиться. Голова гудела, в висках стучало, тело знобило.

Сетхотеп заметил его слабость. Усмешка стала еще шире, еще страшнее.

– Заново! – скомандовал учитель и отошел назад.

Противник взмахнул мечом. Легко и непринужденно, словно перышком.

«Не хочу, – подумал Аменемхет, – яне хочу».

Но надо. Надо, и его никто не спрашивал.

Вновь скрестились деревянные клинки. Громкий стук разнесся по пустому плацу. Аменемхет с трудом отбил атаку в голову. Отступил и пошатнулся. Сетхотеп тут же кольнул в живот. Аменемхет отбросил меч противника размашистым ударом. Грубым, неуклюжим. Вновь едва не выронил клинок. Ядовитая усмешка врага, казалось, расползлась от уха до уха. Он пырнул дважды, снова в живот. Быстро и стремительно. Аменемхет один выпад отразил, от второго ушел, отскочив в сторону. Дыхание сбилось, лицо залил пот. Мальчик моргнул, стараясь прояснить взор, и в сей миг меч соперника плашмя прилетел в левый висок. В голове сверкнула вспышка. Из глаз полетели искры, в ушах раздался шум прибоя. Со стоном Аменемхет вновь рухнул на пустынный плац, зарываясь лицом в горячие песчинки.

Сквозь гул он услышал злорадный и короткий смешок Сетхотепа, смех гиены.

– Хватит! – громко приказал учитель. – Аменемхет, поднимайся!

Мальчик закрыл глаза, попытался сосредоточиться, унять трепетание сердца, разогнать шум в голове. Он не хотел. Не хотел больше оставаться на этом плацу. Не хотел больше держать в руке меч и терпеть побои от отпрыска той страшной женщины…

«Но есть ли выбор?».

– Поднимайся!

С губ сорвался тяжкий вздох. Он отправил в полет пару песчинок. Аменемхет поднял веки и, с превеликим трудом, вновь встал на колени. Каким-то чудом, но на сей раз меч из руки он не выронил. Пальцы тряслись, как листья на ветру. Рокот прибоя начал стихать, взор прояснился. И мальчик сразу пожалел об этом, ибо снова увидел торжествующую ухмылку Сетхотепа. Она будто высасывала жизненные соки. Ее обладатель стоял в паре махе впереди и вальяжно поигрывал деревянным клинком. Во взгляде карих глаз сквозило неприкрытое презрение.

Учитель вздохнул:

– Плохо, Аменемхет, плохо! Что подумает Его Высочество? Что у него растет такой слабый сын?!

Дрожащей рукой юноша утер пот с лица, а затем, таким же дрожащим голосом, пробормотал:

– Прошу, учитель, не говори отцу о моей… о моей слабости.

Тот снова вздохнул, еще более тяжко. Будто это ему недавно ударили мечом по голове.

– Рано или поздно, тайное станет явью, Аменемхет. А скрывать что-либо от почтенного родителя и вовсе грех!

Мальчик понурил голову. Сердце продолжало громко биться в груди, а солнце испепеляло затылок с чистого неба. Раскаленные песчинки жгли кожу колен, но Аменемхет не замечал ничего. Когда же он услышал спокойный, но до боли знакомый и равнодушный голос, внутри что-то оборвалось.

– Я уже все знаю.

Юноша вздрогнул и вскинул взор.

У входа на плац стояла колесница, запряженная двумя черными скакунами. Возле нее, облокотившись о борт с золотыми дисками, стоял Джехутимесу. Скрестив руки на могучей груди, он пристально наблюдал за происходящим. И по взгляду отца Аменемхет догадался – наблюдал достаточно долго.

Весь вид почтенного родителя говорил о том, что он недоволен увиденным. Но больше всего Аменемхета удручала холодность, отстраненность отца. Они придавливали к земле, подобно тяжкому грузу. И стоило неимоверных усилий, чтобы устоять на ногах. Как сейчас…

Оперевшись о меч, юноша поднялся.

– Твоя правда, – прорезал тишину голос Джехутимесу, обращенный к учителю, – тайна всегда становиться явью.

– Твое Высочество, – поклонился тот чуть ли не до земли.

Царевич не ответил. Хмурый взор неотрывно следил за сыном. Аменемхет чувствовал его холодность. Он остужал получше чана ледяной воды, вылитой на голову средь жаркого дня.

– Сетхотеп владеет клинком лучше, да? – уточнил отец.

– Истина, Твое Высочество, – тут же подтвердил учитель, – из мальчика выйдет воин, достойный своих предков.

Аменемхет украдкой посмотрел на соперника. Сетхотеп стоял неподалеку, почтительно склонив голову. На устах по-прежнему мерцала зловещая улыбка, но видел ее только Аменемхет.

Глаза Джехутимесу чуть потеплели, когда он окинул ими Сетхотепа:

– Продолжай упражнения с ним. Я хочу видеть в нем непобедимого воина.

– Твое слово закон, – вновь поклонился учитель.

Царевич же вернулся к созерцанию Аменемхета. Глаза Джехутимесу снова стали холодными.

– Идем, – сухо бросил он, – поедешь со мной.

Мальчик громко сглотнул, деревянный меч выпал из разжатых пальцев. На дрожащих и непослушных ногах паренек двинулся к колеснице отца, ослепительно сверкающей на солнце золотыми дисками. Аменемхет чувствовал на спине торжествующий взгляд Сетхотепа, полный высокомерия и презрения.

Подойдя поближе, юноша увидел еще одну колесницу, стоявшую чуть поодаль. Ею управлял худощавый и поджарый воин с хмурым лицом. Аменемхет знал его – этот человек часто сопровождал отца во всех поездках. На его схенти еще изображен рисунок пятнистой кошки. Воин скользнул по мальчишке отстраненным взглядом и отвернулся. Отец уже взобрался на борт и, намотав поводья на кулак, нетерпеливо ждал. Вздохнув, Аменемхет взошел следом.

Грунтовая дорога шла между жгучими песками Дешрет на западе и душными болотами Та-Меху[1] на востоке, теряясь в знойной дымке возле предместий Зау. Колесницы смотрели в ту сторону. В небе раздался глас одинокого стервятника. До слуха долетало отдаленное кваканье лягушек.

Аменемхет не помнил, когда они переехали сюда из Уасет. Он был слишком мал в те годы, чтобы события отложились в памяти. А отец редко рассказывал о прошлом. Он вообще мало времени проводил с сыновьями, занимаясь, как говорил, важными делами. Но даже те скудные, словно кошачьи слезы, мгновения, коими одаривал родитель своих чад, больше предназначались Сетхотепу, нежели ему. Это удручало и вгоняло в тоску. Аменемхет искренне пытался заслужить расположение отца, но, видимо, пока был слишком слаб для этого. А пристальный, порой даже подозрительный, взгляд Джехутимесу высасывал остатки сил, что еще были. Будто отец постоянно искал в нем некий изъян.

Паренек тихо вздохнул и опустил голову, стараясь скрыть собственные чувства, как вдруг услышал сухой голос:

– Бери поводья.

– Что? – вздрогнул от изумления он.

– Бери поводья, – повторил Джехутимесу, сматывая их и протягивая.

– Но… я… я не умею управлять колесницей!

Аменемхет изумленно таращился на ладонь отца. Он не видел, но чувствовал, как родителем завладевает легкое раздражение. И явно не от палящего зноя.

– Сколько тебе уже лет? Семь? А даже в руках их ни разу не держал, да? Пора становиться мужчиной, Аменемхет.

Медлить было нельзя. Мальчик принял протянутые поводья и сжал так, словно от них зависела его жизнь. Пальцы мигом вспотели. Они дрожали, несмотря на то, что он стиснул их в кулаки. Борт доходил юноше до груди, держать поводья оказалось очень неудобно, но Аменемхет не посмел жаловаться.

– К-куда мы отправимся?

– Поезжай вперед.

Робко, будто гладит чужого и хрупкого котенка, Аменемхет тряхнул поводьями. Колесница осталась на месте. Лошади презрительно фыркнули. Повисшее молчание давило подобно свалившейся на плечи гранитной плите. Оно продолжалось так долго, что юноше почудилось вечностью. Вечностью, наполненной невыносимыми пытками. Пока грозный, как раскат грома, оклик отца не разорвал это безмолвие.

– Сильнее, Аменемхет! Сильнее! Подави в себе свою слабость!

Мальчик зажмурился и тряхнул что есть мочи. Раздалось тихое ржание, колеса заскрипели по грунту.

– С закрытыми глазами ты ничего не увидишь. Разве что тот бесславный миг, когда мы покатимся по земле, набивая шишки.

Аменемхет заставил себя поднять веки и лицезреть, как грунтовая дорога медленно бежит под копытами лошадей. Повозка тихо шуршала.

Крепкая рука легла мальчику на плечо:

– Быстрее, не то мы не попадем в Зау до очередной битвы Ра с Апопом. А я должен вернуться в Хут-Ка-Птах засветло.

Паренек повиновался и вновь дернул поводьями. Шум от колес стал громче. Горячий воздух сильнее обжигал лицо. Предместья Зау, кажется, чуть приблизились к ним.

– Ты должен уметь обращаться с клинком и колесницей, – холодно молвил Джехутимесу, – должен быть сильным и решительным. Только так можно стать достойным воином, способным быть опорой для своей земли. Истинным воплощением Херу.

– Я… я могу им стать? – тихо охнул Аменемхет, неотрывно следя за дорогой и сжимая поводья в дрожащих руках.

Он ощутил на себе пристальный взгляд отца, а затем все такой же холодный тон произнес:

– Все может быть.

Аменемхет хотел. Очень хотел стать воплощением Херу. Но не ради славы, почитания или блеска. Не ради того, чтобы его имя прославляли в веках. Нет, разум мальчика, трясущимися пальцами управлявшего колесницей, был далек от этого. Все, чего он желал, так это завоевать расположение отца. Чтобы он гордился им и посмотрел на собственного сына с теплотой и нежностью. Хотя бы раз…

Сердце защемило. Юноша так сильно сжал поводья, как только мог, стараясь не выдать слабости. К горлу подступил комок, и Аменемхет с трудом проглотил его. Джехутимесу убрал руку с его плеча, но, кажется, ничего не заметил.

– Впереди неровный участок дороги, – спокойно молвил он, – будь внимателен.

Царевич оказался прав. Тракт стал петлять. Несильно, но гнать по прямой уже не получалось. Аменемхет стал натягивать поводья, пытаясь заставить лошадей сбавить ход, когда заметил впереди некое подобие валуна или камня, пока оказалось трудно рассмотреть. Препятствие лежало по левую руку возле обочины.

– Там камень, – подтвердил догадку Джехутимесу, – объезжай. Но не торопись.

Аменемхет впервые в жизни управлял колесницей и не знал, как заставить повернуть скакунов в нужную сторону. Поэтому, чисто непроизвольно, потянул поводья влево. Мальчик похолодел от пят до кончиков волос, когда лошади начали медленно разворачиваться влево. Теперь повозка неслась прямо на камень и не думала сбавлять скорость.

– Направо, – голос отца прозвучал жестче и громче, – тяни направо!

Юноша тут же послушался и изо всех сил отвел руки в сторону. Поводья впились в кожу. Ладони заныли, а потные пальцы едва не выронили их из рук. Колесница начала медленно выпрямляться и уходить с пути большого булыжника. Однако скорость оставалась высокой.

– Направо и на себя. Направо и на себя!

Аменемхет стиснул зубы, зажмурился и потянул. Он чувствовал, как не хватает воздуха, а обессиленные руки вот-вот готовы разжаться.

– Тяни, Аменемхет, тяни!

Мальчик не выдержал и закричал. Джехутимесу рванул, дабы выхыватить поводья из рук сына, но не успел. Лошади промчались мимо камня, колесница же врезалась в него на полном ходу левым колесом. Раздался треск и грохот. Повозку тряхнуло, борт подпрыгнул и резко накренился, выкидывая людей на землю. Жалобно скрипя, колесница тащилась вслед лошадям.

Джехутимесу выставил ладони. Удар пришелся о них. Сухая земля содрала кожу, боль пронзила кисти. Царевич тут же кувырнулся. Падение удалось смягчить, но воздух все равно выбило из легких. Он хватанул его ртом вместе с дорожной пылью и мелкими песчинками. Сердце громко стучало в висках. Издалека продолжал доноситься скрип колесницы, волочащейся по земле, приглушенное ржание лошадей.

– О, Ра… – простонал Джехутимесу, тряхнул головой.

В глазах двоилось, но через миг улеглось. Царевич спешно огляделся в поисках сына. Аменемхет ничком лежал в нескольких махе дальше возле дороги и не шевелился.

На миг что-то внутри Джехутимесу сжалось. Затем отпустило. Вновь раздался стук колес – это стремительно приближалась повозка Аменемхеба. Но Джехутимесу даже не повернул головы. Превозмогая ноющую боль во всем теле, он поднялся и, скривившись, неуверенной походкой подошел к сыну. Опустился рядом на колени и осторожно перевернул лицом вверх.

– Аменемхет, – тихо, но твердо позвал он, – Аменемхет, ты слышишь меня?

Мальчик не ответил. Глаза его были закрыты, сам он не двигался.

Колесница остановилась. Кто-то спрыгнул на землю и спешно направлялся к ним. Джехутимесу не обернулся. Он склонился к мальчишке, стараясь уловить дыхание. Через пару секунд царевич выпрямился и с облегчением выдохнул.

«Живой».

– Твое Высочество, – раздался за спиной чуть взволнованный голос Аменемхеба, но Джехутимесу жестом приказал ему не подходить.

– Аменемхет, – вновь тихо позвал он и легонько тряхнул, – услышь меня, во имя Ра.

Царевич пристально вглядывался в это юное и изможденное лицо. Лицо, которое так сильно напоминало о Нефру-Ра. Напоминало о прошлом. Сын полностью пошел в мать. Не только внешне, но и слабым здоровьем. Неудивительно, что он с трудом держал меч и поводья в руках…

«Но так ли это важно сейчас? И важно ли это вообще?».

К легкому ужасу, что Джехутимесу пытался скрыть в недрах души даже от самого себя, он не знал. Не знал ответа. Царевич искренне желал полюбить Аменемхета. Но мерзкий и голодный червь грыз нутро. Не давал покоя. Вечно напоминал о прошлом. Схожесть сына с Нефру-Ра и его неспособность проявить себя лишь подпитывали этого червя.

– Аменемхет, – голос Джехутимесу дрогнул.

На несколько секунд воцарилась тишина. Царевич слышал, как громко дышит позади Аменемхеб. Как затих вдали скрип опрокинутой колесницы. Как гаркнул в небе стервятник, а слабый порыв ветра просвистел в ушах.

«Что если его сердце перестанет биться? Что если дыхание иссякнет, как последние капли в кубке? Что если он уже готовится вступить на дорогу к полям Иралу, а Инпу протягивает руку… Что… что я почувствую?».

Джехутимесу почти ничего не боялся в этом мире. Но отвечать на сей вопрос было страшно. Ибо сам царевич не желал знать на него ответ.

«От каменных сердец не ждите сожаления…».

Его сердце превратилось в камень. С тех пор, как Саргон предал его. Его сердце превратилось в камень. Или он просто убеждал себя в этом?..

В душу медленно начала заползать слабость и плести паутину, подобно мерзкому пауку. Поэтому Джехутимесу с облегчением вздохнул, когда услышал вялый шепот.

– Отец…

[1]Та-Меху – дельта Нила.

Глава 2

– Аменемхеб, – царевич обернулся через плечо.

– Я здесь.

– Прошу тебя, верни вторую колесницу. Мы возвращаемся в Хут-Ка-Птах.

– Сейчас все сделаю, Твое Высочество.

Быстро вскочив в повозку, воин со свистом рассек поводьями воздух и погнал вслед исчезнувшим скакунам. Сам Джехутимесу склонился над сыном и осторожно ощупал его.

– Ты можешь двигаться, Аменемхет?

– Я… – мальчик попробовал шевельнуться, тело отозвалось сильной и ноющей болью, перед глазами все поплыло, – могу, но… – он тихо застонал.

Аменемхет не хотел показывать слабости перед отцом, однако это оказалось выше его сил. Он снова застонал и прикрыл глаза. Несмотря на туман перед взором, солнечный свет был невыносим. В голове тихо звенело.

Еще раз осмотрев сына, внутренним чутьем царевич понял, что Аменемхет вряд ли сможет стоять на ногах. Облегчение от осознания того, что сын остался жив, медленно сменялось раздражением и скрытой досадой.

«Почему… почему он настолько слаб? Весь в мать. Весь в Нефру-Ра».

Мальчик продолжал лежать, крепко сомкнув веки, поэтому не видел, как руки отца невольно сжались в кулаки. Шум возвращавшейся колесницы ударил юноше по ушам, вызвав новый приступ боли. Амнемхет не сдержал очередного стона.

Царевич поднял взор на дорогу. Его телохранитель вернулся один. Золотые диски на борту ярко сверкнули, вызвав перед глазами блики.

– У нее колесо сломано, – доложил Аменемхеб, – на ней не доехать.

Джехутимесу вздохнул:

– Хорошо, тогда оставь ее. Вернемся в Хут-Ка-Птах на твоей. Поведешь ее ты, я понесу Аменемхета. Только прошу тебя, не слишком быстро.

Воин понимающе кивнул и с тревогой посмотрел на сына господина, с болезненным видом лежавшем на земле.

Осторожно, царевич подхватил Аменемхета под колени и шею, медленно поднялся и прижал его к груди. Мальчик вновь застонал. Аменемхету чудилось, будто он тонет в Хапи, а илистые воды могучей реки засасывают его все глубже и глубже.

– Потерпи, – сдержанно молвил Джехутимесу, – скоро мы будем дома.

***

Вилла хери-теп-аа-сепат[1] отличалась от остальных только размерами и богатым убранством внутренних комнат. В первой половине дня, когда солнце заливало мощеную глиной и песчаником дорогу, в тени высоких стен, окружавших дом со всех сторон, можно было найти прохладу и спасительную тень. Когда же лик Ра пересекал зенит небосвода, а день клонился к закату, большой сад со смоковницами и холодным пивом всегда ждал утомленных зноем людей. Над выложенной щебнем дорожкой шелестели листьями пальмы, в кронах пели птицы, привыкшие ютиться подле человеческих жилищ еще с незапамятных времен.

Когда Джехутимесу приехал в Хут-Ка-Птах несколько лет назад, то решил поселиться именно здесь, благо хери-теп-аа-сепат оказал ему достойный и радушный прием, нисколько не выказав стеснения. Вилла наместника хоть и уступала размерами дворцу пер-А, но способна была разместить не только самого Джехутимесу, но и его немногочисленную свиту. Царевич не опасался, что наместник может оказаться соглядатаем Хатшепсут. Во-первых, знать Хут-Ка-Птах испокон веков холодно относилась к жителям Уасет, а сам управитель Та-Меху ставленником Хенемет-Амон точно не являлся. Во-вторых, даже если тот и получил тайное веление следить за царевичем, нет ничего лучше, чем прятаться у него на виду. Так будет намного проще отвести от себя любые подозрения.

Остановив колесницу возле входа во внутренний двор, Аменемхеб невольно вспомнил моменты первого прибытия сюда. Хатшепсут на удивление спокойно отнеслась к желанию царевича покинуть Уасет после смерти Исет. И даже не стала возражать, чтобы Аменемхет отправился с ними. Лишь хитрый блеск в синих глазах на миг заставил Аменемхеба задуматься, что здесь что-то не так. Но мысли о возможных кознях быстро выветрились из головы, когда он увидел Хут-Ка-Птах воочию.

Воин впервые оказался в великом городе северных земель Та-Кемет. Его поразили уют и убранство знатной части столицы сепат. Аккуратные, мощеные улицы, желтоватые стены из песчаника, украшенные всевозможными картинами и росписью – простолюдины, собирающие пшеницу или финики… Собек, защищающий людей от опасности и злых духов… Сет с головой Отца когтей, сберегавший сады вельмож от губительного ветра Дешрет… Чистая вода Хапи и многочисленных каналов, питавших землю, переливалась в лучах солнца, подобно драгоценным камням. И над всем этим великолепием возвышался огромный храм – обитель покровителя Та-Меху, бога Птаха[2]. Настолько высокий, окруженный стенами из гранита, что напоминал настоящую крепость и был виден с любого конца города.

Вид Хут-Ка-Птах ошеломил Аменемхеба. Внешне не подавая вида, он жадно всматривался в каждую частичку окружения. Ловил слухом каждый шорох и втягивал запахи улиц, в которых смешались ароматы фиников, кокосовых орехов, молока и крепкого пива.

Но Джехутимесу не ощущал и доли того восторга, что испытал его телохранитель. Царевич уже видел Хут-Ка-Птах. Видел не раз. И очередной визит в столицу северной сепат был омрачен скорбью. Исет, его мать, последняя ниточка, связывавшая с прошлым, оборвалась. Царевич знал, что это произойдет. Скорее рано, нежели поздно. Но разве можно подготовить свое Ка к такому испытанию? Нет. Его можно только выдержать. И то, ради чего он приехал сюда, должно было помочь справиться с горем. Отвлечь от тяжких дум и страданий души…

Колесница остановилась возле входа. Джехутимесу, крепко сжимая сына в руках, осторожно спустился на мостовую, нагретую лучами солнца.

– К Саптаху поедем завтра, – бросил он Аменемхебу через плечо, – сегодня мне нужен лекарь. Немедленно.

Воин кивнул и, не теряя времени, направил колесницу к храму, благо тот находился недалеко. Лучшие врачеватели всегда обитали среди жрецов. Вскоре стук колес по полупустой и широкой улице стих вдали. Царевич же спешно продвигался к дому. Дыхание было слегка учащенным, мышцы спины напряглись. Щебень тихо хрустел под сандалиями. Собиравшие в саду плоды смоквы рабы тут же пали ниц, но Джехутимесу этого не видел. Он быстро вошел в дом, под прохладную тень. Преодолел коридор и толкнул тростниковую дверь в небольшую комнату, выходившую маленьким окном во внутренний дворик. Там всегда стоял спасительный холодок. Солнце редко пробивалось за высокие стены виллы. Опустив сына на низкое ложе, царевич присел рядом и стал ждать, с тревогой всматриваясь в лицо Аменемхета, покрытое испариной. Мальчик не открывал глаз и постанывал. Подголовник находился слишком высоко, а циновки рядом не оказалось. Джехутимесу с досады выдохнул и сцепил ладони перед собой. Прислушался. Окромя их дыхания и щебетания птиц в саду, тишину ничто не нарушало. Дом погрузился в полуденную дрему.

«О, Амон-Ра, где же этот проклятый лекарь?!».

***

Аменемхеб гнал колесницу по улице, ловко уворачиваясь от редких мешков и встречных телег. Глаза были сосредоточены на дороге, однако часть разума быстро переваривала произошедшее. Внешне спокойный и хладнокровный, воин размышлял, пока руки управляли повозкой с умением, которому позавидывал бы и опытный возничий.

«Джехутимесу слишком холоден со своим сыном. Как будто он ему чужой. Странно это».

Колесница объехала груду мешков с зерном, что слуги торговца собирались водрузить на старую повозку. Люди проводили Аменемхеба испуганными и недоуменными взглядами. Блеск золотых дисков на борту не позволил бранным словам сорваться с уст в спину почтенному господину.

Воин же рабочих даже не заметил.

«Сын Его Высочества слаб. Вряд ли из него получится хороший боец. В этом все дело? Хм…».

Размышления прервались так же внезапно, как и возникли. Аменемхеб решил, что это не его дело, как почтенный обращается со своим сыном. Выполнять приказы Джехутимесу – вот его дело. И он получил четкое веление, доставить лекаря в дом наместника. Этим и займется, а остальные мысли прочь.