Белый шейх: путь мести

– Знаешь, я всё решил, – внезапно, глядя в бескрайнее голубое небо, проговорил Нагиб. Ему только что исполнилось шестнадцать, и в его голосе звучала непоколебимая уверенность человека, составившего карту своей жизни. – Ты будешь врачом. А я – бизнесменом. Так будет правильно.

Халид повернулся к нему, и на его добром лице появилась улыбка, тут же смягчившая следы недавнего испуга. Брат хорошо знал мечты Халида, так как игры и детские сражения ранее всегда заканчивались разговорами о их будущем.

–А ещё мы будем править миром! – воскликнул он с лёгким, беззаботным смехом, в котором ещё жил дух их общих игр.

Нагиб не счёл необходимым улыбнулся в ответ. Он отвернулся, и в его глазах, казалось, сгустились все тени сада. Внутри него нарастала чёрная, клокочущая волна ожесточения, та самая, что выплёскивалась в их жёстких играх. Внезапно, с яростью, которой не могло быть в этой идиллической картине, он вскочил, схватил валявшийся на траве деревянный меч и, круша им воздух, словно раненого врага решил добить лежащего Халида.

– Сражайся или умри! – Дико прокричал Нагиб.

Меч Халида мирно покоился под раскидистым цветущим кустом, и пока тот потянулся было к нему, Нагиб сделал стремительный выпад. Дерево со свистом рассекло воздух и обожгло щёку Халида, оставив на нем алеющую ссадину. Это не было нечаянностью. Это был точный, выверенный удар.

– Зачем? – Едва не плача прошептал Халид, потирая больное место. В его глазах стояла уже не обида, а неподдельный страх и недоумение перед этим чужим, холодным существом, в которого превратился его брат.

– Потому что так бывает в реальной жизни. – Голос Нагиба был ровным и безжизненным, как гладь озера в безветренную погоду. – Ты должен быть готов ко всему. Всегда.

С того дня Халид стал замечать всё больше. Нагиб не испытывал увлечения от игр, теперь в нём было больше тренировок, допуская и излишне жестоких. Он лазал выше всех, рискуя сорваться, прыгал дальше, играл жёстче, видя в любом состязании не удовольствие, а испытание на прочность. Однажды, карабкаясь по могучему старому баньяну, чьи корни сплелись в сказочные арки, Нагиб, оказавшись выше, вдруг качнул и отпустил ту самую ветку, за которую цеплялся Халид.

– Прости, я не заметил. – Бросил он сверху, глядя, как Халид кубарем летит вниз и с глухим стуком ударяется о землю.

С гримасой на лице Нагиб видел, как больно брату и как тот морщится от ушибов. Халид взглянул в глаза Нагиба. Его потрясло от внимательного злобного холода. Во взоре брата и друга по играм не отразилось и тени раскаяния, будто он проводил расчётливый, безжалостный эксперимент.

В школе их пути расходились ещё очевиднее. Халид учился хорошо, наслаждаясь самим процессом познания. Он любил погружаться в пучины истории, блуждать в лабиринтах литературы. В тишине библиотеки иногда выводил на бумаге робкие, лиричные строфы. Мансур гордился его тонкой, чувствительной натурой, но в его отцовской гордости всегда жила тревожная нота. Он понимал, что в мире, где власть держится на острие ножа и жёсткости воли, такой душистой доброты может оказаться недостаточно.

– Ты слишком добр, Халид, – говорил он ему как—то раз, беседуя в сумерках на веранде. – Это твой ценнейший дар и твоя величайшая слабость.

– А разве быть добрым – плохо? – Искренне удивился юноша, его глаза отражали последние лучи заходящего солнца.

– Нет, сын мой. Никогда. Но запомни: будь осторожен. Не все в этом мире добры в ответ. – Подбирая слова, отец не делал сравнение родного сына с приёмным, считая их одинаково любимыми для себя.

Учёба давалась Нагибу с пугающей лёгкостью, словно он не изучал науки, а просто вспоминал то, что уже знал и хранил внутри себя. Несомненно, на его способности сказывалось блистательные гены родителей. В тоже время ум был направлен не на познание, а на конфликт. Учителя разводили руками, называя его неуправляемым и опасно одарённым. Мансур же неизменно заступался за него перед директором школы.

– Парень переживает глубокую травму, утрату. Ему нужно время, чтобы прийти в себя. – Где-то глубоко в душе Мансур ругал себя за жалость к Нагибу и полагал нужно действовать жестче.

Но время шло, а израненное сердце мальчика не заживало. Оно покрывалось рубцами и обрастало бронёй. От того весёлого сорванца, что когда-то носился с Халидом по саду, не осталось и следа. Теперь Нагиб предпочитал одиночество. Он мог часами сидеть в сторонке, наблюдая за людьми: за тем, как гость поправляет галстук, прежде чем войти в кабинет к Мансуру, как служанка опускает глаза, произнося неправду.

Он изучал их, анализировал, раскладывал на составляющие, как часовой механизм, учась нажимать на невидимые пружинки и рычажки, чтобы добиваться своего. Однажды, проходя поздно вечером мимо полуоткрытой двери в библиотеку, Мансур услышал низкий, уверенный голос Нагиба. Он разговаривал с одним из своих немногочисленных «друзей», сыном делового партнёра.

– Запомни, люди – это как карты в колоде. – Рассуждал Нагиб, и в его голосе звучала леденящая уверенность. – Сначала ты их тщательно изучаешь, запоминаешь ценность. Потом решаешь – выбросить как шестёрку или использовать как туза. Главное – никогда не путай их ценность и никогда не играй с ними в fairplay. Мансуру было тяжело слышать слова приёмного сына отвергающего негласный свод этических и моральных законов.

По своим убеждениям мужчина всегда придерживался благородства и справедливости даже в жестоком мире бизнеса. Мансур не вошёл и вновь не сделал замечания. Он просто отступил в тень коридора, прислонился к прохладной стене и запомнил эти слова. Они повисли в воздухе тяжёлым предзнаменованием, чётко обозначив ту пропасть, что пролегла между двумя братьями, и ту холодную, неумолимую судьбу, что ждала их всех впереди.

***

Годы текли, как воды Инда в сезон дождей – неумолимо и меняя ландшафт до неузнаваемости. Юношеская угловатость Нагиба сменилась уверенной осанкой взрослеющего мужчины, и Мансур, наблюдая за этой метаморфозой, начал постепенно вводить его в свой мир. Он видел в племяннике не просто наследника, а продолжение своей воли.

Одно время Мансур представлял его будущем стражем империи, выстроенной потом и кровью. Он водил его на встречи, где воздух был густ от дорогих сигар и невысказанных угроз, показывал ему контракты, сумма которых могла бы прокормить целый город, учил его читать не только цифры в отчётах, но и молчаливые договорённости во взглядах партнёров.

Мансур надеялся, что Нагиб поймёт истинную цену власти – её тяжесть, ответственность, ту жертвенность, на которую идёт лидер, чтобы его корабль не пошёл ко дну. Но Нагиб, с его острым, как бритва, холодным умом, извлёк из этих уроков совсем иное знание. Он с поразительной скоростью научился не ценить власть, а использовать её.

Нагиб не делал попытки нести ответственность, а лишь бы нагрузить её на чужие плечи, он жаждал силы способной внушать страх. Он стал виртуозом в искусстве скрывать свои истинные намерения за маской почтительного племянника, а его глаза, всегда такие внимательные, научились ничего не отражать, словно полированный обсидиан.

– Деньги – это не цель. – Думал Мансур, глядя, как Нагиб бегло просматривает финансовый отчёт. – Это лишь инструмент. Инструмент для созидания, для защиты близких.

Старший Рияд с горечью видел, что для Нагиба инструментом стали сами люди, а их доверие и слабости – разменной монетой. В то время как Нагиб погружался в мир чисел и интриг, Халид шёл совершенно иным путём. Его мать, женщина с добрым и мудрым сердцем, всегда настаивала, чтобы сын не забывал о тех, кому в жизни выпало меньше удачи.

С шестнадцати лет Халид дважды в месяц проводил целый день в бесплатной клинике в одном из беднейших кварталов Карачи. Воздух там был густым от запахов антисептика, пота и безысходности, но для Халида это место стало настоящим храмом. Здесь, под треск старого вентилятора, он прикасался к самой сути человеческой жизни – хрупкой, требующей защиты и сострадания.

Он не просто накладывал повязки и помогал раздавать лекарства – он приобретал свой первый, бесценный медицинский опыт, учась у старых, уставших докторов не только ремеслу, но и терпению. Эта тяга к исцелению жила в нём с детства. Мансур как сейчас помнил тот день, когда семилетний Халид, заворожённый, наблюдал за семейным врачом, обрабатывавшим глубокий порез на руке Нагиба после одной из их слишком жёстких игр.

Вместо того чтобы отвернуться или заплакать при виде крови, мальчик с неподдельным интересом следил за каждым движением доктора, засыпая его вопросами, над которыми бы задумался и студент—медик.

– Почему ты накладываешь шов именно таким узлом? Как игла не рвёт эту тонкую нить? – Ум Халида жаждал не просто знаний, а понимания самой механики жизни. – Почему кровь сначала такая тёмная, а потом становится светлее?

Нагиба же в той ситуации интересовало лишь одно: сколько швов ему наложат и как скоро он сможет снова бегать. Теперь же его страстью стали бухгалтерские книги в кабинете дяди. Он мог просиживать там часами, погружённый в колонки цифр, как в закодированное послание о мироустройстве.

Его любимой игрой стало ведение бизнеса. Он составлял сложные, продуманные до мелочей воображаемые контракты, яростно торговался с невидимыми партнёрами, а его лицо озарялось холодным блеском не детской радости, а взрослой алчности, когда он подсчитывал мнимые, но такие сладкие прибыли.

Когда пришла пора выбирать университет, Мансур, конечно, лелеял надежду, что оба юноши пойдут по его стопам и продолжат семейное дело. Халид, с его мягким характером, не стал противиться настойчивым рекомендациям отца – он не мог представить себе сознательного предательства его воли. Он поступил на медицинский факультет престижного Университета Ага Хана в Карачи, и очень скоро его необыкновенный талант стал очевиден всем, особенно в хирургии.

– У этого юноши руки поэта и ум стратега, – с восхищением говорил его наставник, профессор Ахмед Шариф, известный своим суровым нравом. – Он видит тело человека не как набор органов, а как сложнейшую карту, где каждая артерия – полноводная река, каждый нерв – стратегическая дорога, а каждый разрез – это точный, выверенный ход.

Нагиб, как и ожидалось, выбрал факультет экономики в том же университете. Кампус Университета Ага Хана был миром в миниатюре – ухоженные газоны, современные корпуса из стекла и бетона, смешавшиеся с колониальными постройками из красного кирпича. Студенты с книгами в руках спешили на лекции, у фонтана в центре собирались девушки в ярких платках и джинсах, а в тени вековых деревьев курили и вели неспешные беседы те, кто уже считал себя выше суеты учебного процесса.

Нагиб учился без особого рвения. Лекции по макроэкономике казались ему скучной теорией, оторванной от реальной жизни. Его подлинным университетом стали люди. Его больше интересовали связи – он с легкостью заводил знакомства с детьми министров и олигархов, посещал закрытые светские рауты в особняках на берегу океана.

Здесь за кружкой запрещённого виски заключал свои первые, пока ещё незначительные, но уже очень многообещающие «деловые соглашения». Он носил безупречно сидящие дорогие костюмы. Нагиб рассуждал так: “Пусть моя эта одежда не самого первого качества, но всё идеально подогнано!“ Его уверенность была настолько заразительной, что казалось, он уже сейчас держит в руках нити управления миром.

Однажды вечером, зайдя в общий кабинет, который Мансур выделил им обоим, Нагиб с нескрываемым презрением посмотрел на брата, склонившегося над огромным томом по анатомии.

– Ты серьёзно отказываешься от всего этого? – Нагиб развалился в кресле, закинув ноги на полированный письменный стол. – Дядя вложил в тебя миллионы, а ты хочешь всю жизнь резать людей и ковыряться в их кишках?

–Если я спасу хотя бы одну жизнь, Нагиб, это будет значить неизмеримо больше, чем все твои будущие сделки, вместе взятые. – Халид не отрывался от книги, где был изображён в мельчайших подробностях человеческий череп.

– Вот что даёт реальный бизнес. А твоя медицина? Гроши. Благодарность нищих. – Нагиб фыркнул и с театральным жестом достал из внутреннего кармана пиджака толстую пачку банкнот, бросил её на стол с характерным шлепком. – Разве это может сравниться с этой силой? – он провёл пальцами по купюрам.

Мансур, стоявший в тот момент в полуоткрытых дверях, сжал кулаки. Он уже отчётливо видел, в какую пропасть катится его приёмный сын. Годы студенчества пролетели быстро, перетекая в интернатуру для Халида и в формальную должность заместителя для Нагиба. И вот уже Халид становился известным и перспективным хирургом, а Нагиб – всё более влиятельным, но и всё более непредсказуемым игроком в бизнесе Мансура. Именно в это время и случилось нечто непоправимое.

Глава 4. Тень предательства и пепел надежды

Особое место в жизни студенческой элиты занимал бар «Султан», расположенный на окраине Лахора. Это было тёмное, душное помещение, где пахло дорогим табаком, старым деревом и тайнами. Свет едва пробивался сквозь плотные шторы, а мерцающие свечи на столах отбрасывали тревожные тени на стены, видевшие немало сделок и предательств. За одним из таких столиков в глубине зала сидели трое.

Нагиб, уже уверенный в себе бизнесмен, и двое его соратников – Тарик аль—Баждади, сын влиятельного нефтяного магната, и Хусейн Каримов, отпрыск владельца крупнейшей логистической компании. Оба их отца десятилетиями конкурировали с империей Мансура.

– Твой дядя снова перекупил у нас тот контракт на поставки. – Злобно выдохнул Тарик, крутя в пальцах бокал. – Самый лакомый кусок. Это уже третий раз за месяц.

– Он играет не по правилам, Нагиб. – Поддержал его Хусейн, его глаза блестели от злости и выпитого виски. – Он вытирает ноги обо всех. И о тебя тоже, мы это видим.

Нагиб медленно допил свой виски. Он ненавидел, когда его называли племянником Мансура. Это клеймо, эта тень чужого величия жгла его изнутри. Он чувствовал себя вечным наследником второго сорта, временщиком в чужом доме.

– Он не мой дядя! – Тихо, но чётко произнёс Нагиб, с силой ставя бокал на стол. – Его империя и его методы когда-нибудь всё это будет моим. Я сделаю это по—своему.

В полумраке бара, за соседним столиком, кто-то едва заметно улыбнулся. Это был Абу Сайед – крупный, давний и ожесточённый враг Мансура. Несколько месяцев назад он начал осторожно, как змея, обхаживать молодого честолюбивого Нагиба, подкармливая его обиды и предлагая связи в обмен на лояльность, деньги и самые тёмные идеи.

Незаметно для себя Нагиб всё прочнее оказывался на их крючке. Его представили Абу Сайеду как человека, понимаюшего истинную цену вещей. Встреча произошла в роскошном, но безвкусном особняке Сайеда, где всё кричало о богатстве, но не о стиле.

– Скажи мне, мальчик, ты хочешь справедливости? – Сайед развалился в кресле из кожи носорога, демонстрируя покровительство. – Хочешь, наконец, выйти из тени этого человека, и чтобы тебя признали по—настоящему?

Нагиб почувствовал, как давняя злоба поднимается в нём комом. Он посмотрел прямо в глаза этому человеку, почувствовав в нём родственную душу.

– Я хочу гораздо больше, чем просто признание. Я хочу быть главным. Единственным. – Приоткрыл свои цели Нагиб.

–Значит, мы найдём общий язык. И начнём работать вместе. – Улыбка Сайеда стала шире.

Первые шаги были мелкими, почти невидимыми. Подпись под одним тендером, переданная в нужный момент информация, скромные, но приятные суммы за «дельные советы». Очень скоро щедрость вознаграждений возросла.

Нагиб начал получать солидные проценты с каждого контракта, уведённого из—под носа у Мансура. И с каждым таким чеком, с каждым перечислением на его тайный счёт, его связь с семьёй Риядов истончалась, рвалась, пока не стала почти призрачной.

Он с головой окунулся в роскошь, о которой раньше только мечтал. Для начала обзавёлся швейцарскими хронометрами, затем мощным спортивным автомобилем. Молодой делец стал проводить ночи в подпольных казино Дубая, где ставки были выше, чем годовой доход той самой клиники, где работал Халид.

Он словно забыл, что именно Мансур дал ему всё. Потеряв родителей Нагиб получил крышу над головой, имя, образование, путевку в жизнь. В его ослеплённом жаждой власти сознании это уже не имело никакого значения. Важна была только сила, которую он наконец—то почувствовал в своих руках, и сладкий, опьяняющий вкус грядущего предательства.

Месяц за месяцем Абу Сайед, словно искусный садовник, взращивал в душе Нагиба ядовитый цветок ненависти. Он не грубил и не давил открыто. Его методы были тоньше и опаснее. Искуситель подкармливал обиды Нагиба, поливал их ядом сомнений и удобрял лестью, всегда вовремя вставляя колкое замечание о «деспотизме» Мансура или «неблагодарности» Халида, по его словам, «прячущегося за белым халатом, пока ты делаешь всю грязную работу». Их встречи в душном, пропитанном дымом кабинете Сайеда или в укромных уголках дорогих ресторанов стали ритуалом перерождения Нагиба из наследника в мстителя.

Прошло полгода с начала их тайного сотрудничества, когда Сайед решил, что почва достаточно удобрена. Он пригласил Нагиба в свой загородный дом – ультрасовременное сооружение из стекла и стали, нависавшее над океаном, словно хищная птица. Интерьер был выдержан в холодном, минималистском стиле. В отделке было много мрамора, глянца и стали. Здесь не чувствовалось уюта, лишь демонстративная, подавляющая роскошь. Они сидели в креслах из черной кожи, а за огромным панорамным окном бушующие волны, бились о скалы, словно отражая бурю в душе Нагиба.

– Пришло время говорить о кардинальных шагах, мой юный друг. – Сайед медленно потягивал коньяк, его глаза, маленькие и пронзительные, как у бурундука, не отрывались от Нагиба. – Мы можем устроить так, чтобы твой любимый дядя раз и навсегда потерял доверие государства. Полностью. Без возможности восстановления.

Нагиб молчал, его лицо было каменной маской, но пальцы чуть заметно постукивали по подлокотнику. Чтобы сохранить ясность ума, он деликатно отказался от предложенных напитков. Парень старался удерживать на лице гримасу вальяжности.

– Речь идёт о диверсии. – Продолжил Сайед, понизив голос до конспиративного шёпота, хотя они были одни в огромной гостиной. – Наша акция не в грубом взрыве. Нам нужна автоматическая авария. Технический сбой, который будет выглядеть как чудовищная халатность руководства. Преступная экономия на безопасности. Что-то не вызывающее политического резонанса, так как это слишком опасно. Чересчур много глаз будет следить в таком исходе. Нам нужна тихая, но смертельная техническая экспертиза, способная привести к немедленному отзыву лицензии. Это будет финансовый и репутационный крах, от чего Мансур не оправится.

– Крах! – Пронеслось в голове у Нагиба. – Полное уничтожение, не физическое, но социальное. Смерть при жизни. – Он почувствовал странный холодок в груди, но не страх, а предвкушение.

– Вы хотите… взорвать завод? – уточнил он, и на его лице не дрогнул ни один мускул. Он не демонстрировал ни испуга, ни волнения. Лишь холодный, деловой интерес.

–Взорвать? Нет, это для дилетантов. – Сайед усмехнулся, его толстые губы растянулись в улыбке, не сулящей ничего хорошего. – Мы хотим нечто более изящное. Мы хотим, чтобы Мансур сам себя обвинил. Чтобы все стрелки – отчёты, показания, экспертизы – указали на него и его ближайшее окружение. На его людей. На тех, кому он доверяет.

Нагиб медленно кивнул, в его глазах загорелся понимающий огонёк. План был гениален в своём коварстве. —Вы хотите подставить кого—то из своих? Сделать их козлами отпущения? – Догадался он.

– Да! – Утвердительно кивнул Сайед, и его взгляд стал тяжёлым, как свинец. – Ты поможешь нам выбрать правильную фигуру. Ты знаешь их всех изнутри.

Нагиб откинулся на спинку кресла и закрыл глаза, делая вид, что обдумывает. Он жаждал уничтожить Мансура, стереть его империю в порошок, но мысль о настоящей крови, о возможных жертвах среди рабочих, вызывала в нём смутную тревогу. Он не был готов убивать. Казалось, Сайед читал его мысли как открытую книгу.

– Подумай, Нагиб! – Его голос стал сладким, убедительным, как голос искусителя. – Если мы сделаем это чисто, твой дядя потеряет всё! Тогда ты сможешь занять его место. Не как жалкий племянник, кого терпят из милости, а как полноправный хозяин. Как спаситель, который подхватит рухнувшее знамя и поведёт остатки компании к новым победам.

– Я жажду исполнить свою мечту. – Закашлялся от восторга Нагиб. – Стать тем, кем должен был быть всегда.

– Мы с тобой одной крови. – Сайед многозначительно подмигнул. – Мы понимаем, что сила – это единственный аргумент, который имеет значение в этом мире.

Эти слова попали точно в цель. Они разожгли в Нагибе тлеющие угли честолюбия и обиды.

–План ясен! – Прикрыл на секунду глаза молодой человек. В них уже не было сомнений. – В технических аспектах я не силён. Я не инженер.

– Это не проблема! – Сайед махнул рукой, словно отмахиваясь от пустяка. – У меня есть надёжный, очень знающий специалист. Он предоставит нам всё необходимое. Твоя задача – найти слабые места.

Новый наставник предлагал воспользоваться своим положением. Изучить технологический процесс на заводе. Наверняка кто-то из старых инженеров уже указывал Мансуру на эти «узкие места», но тот, в своей самоуверенности, проигнорировал их. Мужчина предлагал найти эти докладные записки, этих людей, чтобы позднее недовольство стало фундаментом будущего обвинения.

– Благодарю за подсказку. – Лицо Нагиба озарилось. – Теперь я точно знаю, как действовать.

Провожая его, Сайед, как бы между делом, бросил ещё одну фразу, словно добавляя последний штрих к картине.

– И да, друг мой… проследи, чтобы в день «Ч» на заводе не оказалось никого из… ты понимаешь, главных наследников. – Искуситель похлопал парня по плечу. – Особенно того, кто так любит играть в благодетеля и лечить бедняков. Нам не нужны лишние свидетели. Или жертвы, которые вызовут ненужную волну сочувствия.

Эта фраза, эта откровенная намётка на необходимость «нейтрализации» Халида, вызвала на лице Нагиба не ужас, а радостную, почти восторженную улыбку. Мысль о том, что старый Мансур и его «идеальный» сын будут уничтожены вместе, разом, рисовала в его воображении, жаждущем власти, картины ослепительного будущего. Он видел себя на троне, одного, единственного, без всяких конкурентов.

Весь следующий день и всё утро после, Нагиб с упорством маньяка решал задачу, поставленную Сайедом. Он побывал на главном заводском комплексе, затерянном в индустриальной зоне на окраине города. Завод был похож на спящего стального гиганта. Гул машин, запах мазута и металла, клубы пара, вырывающиеся из труб, словно праведник нашептывал отказаться от затеянного.

Он прошёлся по цехам, облачённый в безупречный белый халат и каску, делая вид, что интересуется производством от имени дяди. Он вёл деликатные, осторожные беседы с технологами и мастерами, выслушивая их жалобы на устаревшее оборудование, на слепое руководство, которое не желает вкладываться в модернизацию «пока всё работает». Он запоминал каждое имя, каждую фамилию, каждую «проблемную точку».

На следующее утро, сидя в своём кабинете с видом на город, он сделал тот самый, решающий звонок. Он набрал номер Халида. Они не виделись несколько недель – их отношения окончательно превратились в вежливую, ледяную формальность. Но Нагиб знал слабость брата. Он знал, что Халид, с его неизлечимой добротой и верой в семейные узы, всё ещё верит в него. В того мальчика, каким он был когда-то.

– Привет, брат! – радостно приветствовал Нагиб, и в его голосе зазвучали тёплые, почти ностальгические нотки, будто между ними не пролегла пропасть из лжи и холодности.

– Нагиб? – Халид растянул гласные на другом конце провода, в этом было удивление и настороженность. – Что случилось?

–Мне нужна твоя помощь. Срочно. – Нагиб разделил слова короткими паузами.

–Чем я могу тебе помочь? – Искренне растерялся Халид. – Совершать твои сделки я не умею, ты же знаешь. Бизнес – это полная противоположность тому, чем я занимаюсь. Моя жизнь – это медицина, больницы, пациенты…

–Да нет, брат, не переживай. – Нагиб позволил себе лёгкий, дружеский смешок. – Отец попросил передать. – Нагиб сделал искусную паузу,