Гольфистка. Цена свободы
Тишина в комнате стала удушливой. Следователь попятился. Один взгляд – и он опустил папку, как щит, на пол.
Виктор повернулся ко мне. В его движениях не было спешки – только сталь.
Он наклонился ближе, его голос стал шёпотом:
– Я был в тени, потому что ты так жила. Потому что ты сама тянула это дерьмо. Но теперь – всё. Конец. Он больше не тронет тебя.
– Виктор… – прошептала я. Но слов не было. Только он. Только этот миг.
– Поехали. – Его голос дрожал от ярости, но не ко мне. – Ты моя. Я тебя забираю.
Я поднялась. Не осознанно. Не из страха. Не из надежды. А потому что в его глазах не было фальши. Было безумие. И – сила.
Та, что могла разрушить всё. И, возможно, спасти меня.
Тени по углам замерли, даже охранник у двери будто забыл, как дышать. Виктор не говорил ни слова. Его взгляд – холодный, бесстрастный, колючий – прожёг всё во мне за секунду. Я дёрнулась, когда ключ щёлкнул в замке наручников. Металл разжал руки, и в ту же секунду я почувствовала, насколько они окаменели – чужие, белые, как у мертвеца.
– Всё в порядке, – прозвучал его голос. Тихий, почти ласковый. Но под этой шелковистой оболочкой дрожала сталь.
– Ты… – я попыталась что-то сказать, но губы не слушались.
Я смотрела на него, и в груди с каждым ударом сердца поднималась волна. Не гнева. Не страха. Не облегчения. А всего сразу. Словно мир треснул пополам. Он – мой преследователь. Мой демон. Мой спаситель. Кто он?
Всё закружилось. Воздух вдруг стал густым, как сироп. Ноги подогнулись, и я почувствовала, как уходит земля. Последнее, что я услышала – глухой вскрик охранника, чей-то резкий шаг… и голос:
– Осторожно. Дышит. Просто перенапряжение.
А потом – провал.
Очнулась я от холодного прикосновения нашатыря. Пахло резко, больнично, и всё вокруг пульсировало, будто в тумане. Первое, что я увидела – гладкий белый натяжной потолок, безупречно ровный, с висящей по центру тяжёлой хрустальной люстрой. Свет в ней отражался, как в ледяных каплях. Потом – лицо мамы. Её глаза были красными, губы сжаты в тонкую линию, пальцы дрожали, когда она поправляла плед на моих плечах.
– Где я? – прошептала я, с трудом выговаривая слова.
– Дома, милая. Ты в безопасности. Полицейский привёз тебя, сказал, что ты потеряла сознание сразу после допроса. В участке была истерика… – голос её сорвался, она всхлипнула. – Ты напугала нас до смерти…
Я хотела ответить, но внутри всё горело. Грудь будто залили свинцом, сердце бешено колотилось, руки дрожали. Перед глазами всё ещё стояли холодные лица, серые стены, голос офицера, сухо произносившего моё имя, когда объявлял задержание.
– Он не имел права… – выдохнула я, вспоминая, как Антон выкрутил всё, будто я хотела его убить. Сцена, вырванная из контекста.
– Кто, Антон? – голос отца разрезал воздух, холодный и острый. Он вошёл в комнату быстро, почти стремительно. Лицо – каменное, челюсть сжата. – Мы знаем. Я знаю. Он заплатил. Давно. Всем, кому надо. От следователя до врача, что зафиксировал побои. Всё было спланировано ещё до того, как ты подала на развод.
Он остановился передо мной, руки скрещены, галстук идеально выровнен, но в голосе – глухой гнев, как будто он сдерживал бурю.
– Ты не обязана была всё выкладывать этим гнидам. – Он посмотрел прямо в глаза. – Но теперь уже поздно молчать. Он сделал свой ход. А мы делаем свой.
Я молчала.
Отец шагнул ближе, понизил голос до почти шепота:
– Мы его раздавим. За каждую твою слезу. За ту ночь. За всё. Только держись рядом. Не шагу – одна. Поняла?
Впервые за всё это время мне показалось, что он готов был убивать.
Я села, несмотря на протест тела. Голова кружилась, но мысли уже не давали покоя.
– Кто меня привёз? – спросила я вдруг. – В участке… я видела мужчину. Не полицейского. Он пришёл… и всё изменилось. Его звали…
Я замолчала. Не договорила. Имя само рвалось на язык – Виктор. Темнота в его взгляде. Стальной голос. Рука, которая вывела меня, как будто он имел на это право.
Отец посмотрел на меня внимательно. Слишком внимательно.
– Тебя привёз Ларин. Полицейский. Мы проверили – он чист, – сказал он сухо, но в голосе что-то дрогнуло, будто трещина в идеально холодной поверхности. – Хотя… он появился слишком вовремя. И сам вызвался тебя отвезти. Сказал, что другие уже были в пути. Не из наших. Он настоял. Почти вломился. Как будто знал, что ты в опасности.
Я медленно выдохнула, чувствуя, как грудь сжимает невидимый обруч.
Виктор.
Он снова был там. Опять в тени, как всегда – не назвал имени, не подошёл близко. Но будто лёгким движением пальцев дёрнул за нужную ниточку, и весь узел раскрылся. Он знал, когда появиться. Знал, кто будет рядом. Знал, где я.
Я ощущала его взгляд, даже если он был в сотне шагов от меня. Он следил. Он вёл. Он не просто наблюдатель. Он охотник. Тишина вокруг будто загустела, и в этом воздухе я слышала его дыхание – не здесь, но внутри себя.
Отец сидел в своём кабинете. Воздух там был неподвижен, густой, будто пропитанный табачным дымом и старыми бумагами. Свет падал на его лицо под острым углом, вырезая каждую складку, каждую морщину, делая его черты резкими, словно высеченными из камня.
В руке – телефон. Экран холодно светился, отражаясь в его глазах. На нём – список вызовов, короткие сообщения, цепочка адресов. Он смотрел на них так, будто эти цифры и буквы были приговором.
Он не моргал, не дышал. Веки налились тяжестью, но взгляд был цепким, упрямым. Пальцы побелели от напряжения, сухожилия проступили, как верёвки. Он сжимал телефон так, будто хотел раздавить его, стереть вместе с ним и то, что видел.
Тишина кабинета звенела. Часы на стене будто нарочно замедлили ход, и каждый щелчок отдавался ударами в висках.
– Я звонил ему, – выдохнул он. Голос звучал глухо, натянуто, как струна перед разрывом. Сначала напрямую. Потом в офис. Там пусто. Водитель не отвечает. Телохранители исчезли. В доме, где всегда было людно, теперь тишина. Словно его и не существовало.
Он говорил обрывками, будто каждое слово рвалось наружу с трудом. Лицо оставалось неподвижным, но в глазах вспыхивала тревога, перемешанная с недоверием. Он снова взглянул на экран телефона, будто надеясь, что список вызовов изменится сам собой, что появится входящий звонок, который разрушит эту внезапную пустоту.
Он медленно поднял глаза на меня. В них – холод, словно внутри него замерла буря.
– Он знал, – прошептал он. – Знал, что я всё узнаю. Про синяки. Про шрамы. Про камеры. Про ту чёртову ложь, в которой ты жила. Он знал, что я не оставлю это просто так.
– Папа… – я шагнула ближе, чувствуя, как в груди поднимается тревога. – Не нужно сейчас… не заводись. Ты же… тебе нельзя волноваться, ты сам говорил. После операции…
– Не говори мне, чего мне нельзя! – голос его сорвался, как выстрел. – Этот ублюдок поднимал руку на мою дочь! А я?! Я в это время… думал, что всё хорошо?! Что ты счастлива?!
Он ударил кулаком по столу – тот дрогнул. Я подскочила.
– Папа, хватит, – я опустилась рядом, схватила его за руку, чувствуя, как бешено стучит его пульс. – Пожалуйста. Не сейчас. Мы с этим справимся. Обещаю.
Он посмотрел на меня. Лицо его дрожало. Линия челюсти напряглась до боли. Но он не сказал ни слова. Только прикрыл глаза.
– Он сбежал, – выдохнул, будто клеймил. – Но я его найду. Клянусь, я его вытащу из любой дыры. И он заплатит. За всё.
Взгляд отца прожигал насквозь – молчаливый, тяжёлый, сдержанный. Именно это молчание пугало меня больше всего. Он знал. Теперь знал всё.
Я не помню, в какой именно момент он понял. Может, когда я неудачно поправила рукав и обнажила следы. Может, когда в моем голосе зазвенело то, что я тщетно прятала месяцами. А может, когда я произнесла вслух имя того, кто называл себя моим мужем.
Отец знал, что Антон поднимал на меня руку. И теперь – он молчал.
– Папа… – прошептала я, не выдержав. – Пожалуйста, не смотри так.
Он не ответил. Лишь подошёл, встал передо мной на одно колено и взял мои ладони в свои. Его пальцы были такими же сильными, как в детстве, когда он поднимал меня на руки и я верила, что с ним – я в полной безопасности.
Теперь я чувствовала, как в этих пальцах сдерживается ярость.
– Почему ты мне не сказала? – Его голос был хриплым, будто он всю ночь сдерживал крик. – Почему, Владушка?
– Я… – мои губы дрожали. – Я не хотела, чтобы вы знали. Чтобы мама… ты… чтобы вы увидели меня такой. Слабой. Изломанной.
– Слабой? – он вскинул брови. – Ты думаешь, это слабость – выжить рядом с таким зверем и не сойти с ума? Слабость – молчать, когда каждый день – как поле боя?
Я опустила голову. Слёзы текли, и я не могла их остановить. Он обнял меня, крепко, так, как в детстве, когда мне снились кошмары.
– Прости, – шептала я, снова и снова. – Прости, что не сказала. Прости, что скрывала. Прости, что позволяла.
Он не ответил. Только прижал крепче. И в этом молчании я почувствовала не только гнев, но и страх. Он тоже боялся. За меня.
Мама тихо вошла в комнату. В её глазах застыла боль – почти такая же, как в отцовских. Только ещё и вина – за то, что не увидела раньше. Не спасла. Я вдруг поняла, что, несмотря на всё, что произошло, несмотря на ужас, мне повезло. Я вернулась туда, где меня любят. Где меня будут защищать. Где я не одна.
Но внутри всё ещё шептал страх: а вдруг он вернётся?..
Он встал и начал нервно расхаживать по комнате, как хищник, у которого вырвали добычу.
– Но ему так просто не скрыться, – продолжал он. – У него привычки, контакты, счета. Такие, как он, не умеют быть невидимыми. Я подключил людей. Он не уйдёт от ответа, милая. Я тебе обещаю.
Я опустила взгляд. Где-то в груди вновь заныло. Не от боли – от усталости. Неужели и вправду Антон… понял, что его время вышло? Или его тоже кто-то нашёл раньше, чем отец?
Ощущение, что всё это – лишь начало, усилилось.
10 глава
Он
Мне позвонили рано утром. Голос был резким, сдержанным, как у тех, кто уже видел слишком много.
– Она в участке, – коротко сказали. – Вашей девочке предъявляют обвинения.
Моя малышка. Моя Влада. В участке. В этом сброде, полном чужих взглядов, лязгающих замков и прокуренных стен. Всё внутри сжалось.
Как я допустил?
Стоило мне отвернуться – и её туда затащили. Вырвали из-под моих рук, запачкали грязью чужих рук и лжи.
А за всем этим, я не сомневался ни на секунду, стоял он. Эта никчемная тварь. Антон.
Я вышел из зала совещаний, не сказав ни слова. Стеклянные двери тихо скрипнули за спиной, отрезая меня от зала, где ещё мгновение назад витала напускная вежливость и пахло дорогим кофе. Холодный коридор встретил пустотой. Под ногами гулко отдавались шаги, и каждый звук казался слишком громким.
На парковке блестели машины, ряды лакированных корпусов отражали свет фонарей, но я видел только одну. Чёрный Aston Martin. Он будто ждал меня. Я рывком открыл дверь, сел внутрь – запах свежей кожи и металла ударил в нос, резкий, властный, как напоминание о том, что дороги назад нет.
Ключ провернулся в замке, и двигатель взревел. Этот звук разорвал тишину, глухой, яростный – будто сама машина знала, куда едет и зачем. Руль лёг в ладони тяжело и уверенно. Фары прорезали темноту, и мир за стеклом начал отступать. В груди сжалось: впереди ждала встреча, которую я слишком долго откладывал.
Но когда я прибыл туда, всё оказалось сложнее.
– Мы не можем просто так её отпустить, – попытался возразить один из офицеров, всё ещё стараясь говорить ровно, но голос выдал дрожь. – Улики слишком прямые. Нам стоит вызвать адвоката…
Я едва сдержал себя, чтобы не разбить кулак о их убогий стол. Их «улики» – это грязь, смонтированная ложь. Моя улика – был сам чёртов огонь.
Я выпрямился. Медленно. Смерил офицера взглядом – тяжёлым, хищным, властным.
– Слушай сюда, – сказал я, понизив голос до леденящего шёпота. В комнате сразу стало тише. – Если ты сейчас не заткнёшься и не сядешь на своё место – я позабочусь, чтобы ты никогда больше не увидел форму. Даже как уборщик.
Он осел обратно в кресло, побледнев. Второй офицер отвёл глаза.
Я достал флешку. Простую, серебристую, с гравировкой V. У них на столе всё было пыльным и второсортным, а она – блестела, как лезвие.
– Смотрите, – бросил я, вставляя её в их дрожащий от моих пальцев компьютер. – Это не монтаж. Не ваша подделка. Это правда.
Они не двинулись. Не дышали.
– Если вы после этого ещё посмеете назвать мою девочку преступницей, – сказал я медленно, отчётливо, с ледяной яростью в голосе, – вам останется только выбрать, кто первым сдаст значок. И кому из вас я сломаю карьеру лично. По косточкам.
Они кивнули. Медленно. Напуганно.
Правда загорелась на экране. И у них больше не осталось слов.
Камеры, которые я установил ещё тогда. В квартире. В её квартире. Не доверяя словам, я доверился глазам. Моим собственным. Своим камерам. Я знал, что Антон что-то задумал. И я знал, что он ударил её. Не один раз. Что он угрожал. Что он наблюдал.
И теперь они тоже это увидят.
Когда экран замер, в комнате наступила гробовая тишина. Тот же офицер посмотрел на меня. На кадры. Потом снова на меня. И, наконец, прошептал:
– Господи…
– Я забираю её, – сказал я. Спокойно. Но голос мой звучал, как раскат грома.
Они не спорили.
Я прошёл в комнату, где она сидела. Такая маленькая, такая потерянная. Глаза – тусклые, синие круги под ними. Руки дрожали. Я не видел её такой никогда. И в тот миг во мне что-то умерло – остатки веры в то, что мир можно исправить словами.
Я ждал, пока они сняли с неё наручники.
– Всё хорошо, – прошептал я.
– Ты арестован, Виктор! – голос взрезал воздух, как нож. В комнату ворвался следователь – тот самый. Лицо красное, руки трясутся, в глазах – страх, замаскированный под ярость. Он держал папку, будто она могла защитить.
Я медленно повернулся. Спокойно. Уверенно. Смертельно хладнокровно.
– Повтори, – сказал я, и шагнул вперёд, даже не дыша тяжело. – Арестован – я?
Следователь запнулся, отступил. Он посмотрел в сторону зеркального стекла – искал одобрение, подсказку, спасение. Но там, за стеклом, было только молчание.
– Вы… вы не имеете права вмешиваться! Это законное задержание! Есть протокол!
– Протокол? – я усмехнулся. – Ты, сука, даже лицо своё не можешь держать прямо, когда лжёшь. Продажный пес. Думаешь, если Антон кинул тебе кость – ты теперь в законе?
Он побледнел.
– Влада едет со мной, – отчеканил я. – А ты… если не хочешь потерять всё, что у тебя есть, – отойди от двери. И забудь, что видел нас. Иначе следующий протокол будет лежать на тебя. В морге.
Следователь чуть кивнул. Потом – медленно, без слов – отступил к двери, даже не оборачиваясь. Как бежит шакал от волка. Папка с делом упала у его ног – он не поднял её.
Я подошёл к ней. К Владе.
Наклонился. Говорил тихо, почти ласково – но в этом голосе было что-то опасное, как лёд перед трещиной.
– Я был в тени, потому что ты так жила. Потому что ты сама тянула это дерьмо. Но теперь – всё. Конец. Он больше не тронет тебя.
Она смотрела на меня, как на человека с другой стороны – оттуда, где страшно. Но и безопасно.
– Виктор… – прошептала она. Но голос дрогнул.
– Поехали, – сказал я. – Ты моя. Я тебя забираю.
Она встала. Не разумом – инстинктом. Примитивным. Животным. Тем, что знает, кто может спасти.
И, возможно… уничтожить.
Я протянул к ней руки – и в тот миг, когда мои пальцы коснулись её, внутри будто что-то взорвалось. Кожа – холодная, тонкая, как шёлк на льду. Её запястье в моей ладони дрожало, словно в нём застрял последний пульс. Я почувствовал каждый синяк, каждую тонкую трещину боли, что жила в ней. И понял – я опоздал. Слишком сильно. Слишком надолго.
– Влада… – позвал я, но она не ответила.
Её тело качнулось – и она рухнула мне на грудь. Без звука. Без слёз. Просто отключилась. Как будто всё, что держало её на ногах, оборвалось в ту секунду, когда она решила довериться. Когда позволила себе – упасть.
Я поймал её. Прижал к себе, крепко, как держат что-то разбитое, но дорогое до безумия.
Сбоку кто-то пробормотал:
– Осторожно. Дышит. Просто перенапряжение.
Я обернулся на голос. Один из офицеров. Молодой. Слишком спокойный. Слишком равнодушный.
– Перенапряжение? – повторил я, сдерживая ярость, но голос всё равно прозвучал как удар плетью. – Это ты называешь перенапряжением? Это когда её сдают, мучают, ломают – а вы всё это записываете в бумажках и зовёте медицинским термином?
Он отступил на шаг, испугавшись даже не слов – тона. Той тьмы, что прорезалась в голосе.
– Скажешь ещё хоть одно слово – и я напомню тебе, каково это: дышать под напряжением. Без воздуха. Без прав. Без шансов.
Я снова опустил взгляд на неё. Её веки дрогнули. Что-то прошептала. Моё имя?
Склонился ближе, сдерживая дрожь.
– Всё хорошо. Слышишь? Я здесь. Я тебя не отдам. Никому.
И впервые за долгое время… я боялся. Не за себя.
За неё.
Я поднял её на руки и вынес. Не позволив никому даже подойти ближе. А потом – повёз домой. К её родителям. Туда, где ещё оставалась надежда.
Я вышел из машины, держа её на руках. Её дыхание было лёгким, почти невесомым. На щеке – следы недосказанных слёз. Крыльцо дома тонуло в вечернем полумраке, уличные фонари отбрасывали длинные, искривлённые тени, и на несколько мгновений всё вокруг показалось нереальным – будто кадр из сна, того самого, где всё должно закончиться хорошо. Только я знал – это не сон. И финал будет другим. Более жестоким. Более правдивым.
На звонок вышел отец Влады. Он замер на пороге, увидев меня. Мгновение – тишина, затем взгляд упал на дочь, безвольную в моих руках.
– Кто вы… – голос его дрогнул, но он всё ещё держался. – Что с моей дочерью?
Я посмотрел ему в глаза. Прямо. Без фальши.
– Я обычный полицейский, меня зовут Ларин, – произнёс я чётко, с необходимым оттенком авторитета. – По особому поручению. Она была задержана по ложному обвинению, но дело закрыто. Сейчас она в безопасности. Позвольте мне пройти.
Он медленно отступил в сторону, дверь распахнулась. Внутри – запах корицы, дерева и тревоги. Мать Влады выскочила из кухни, скинула с рук полотенце и встала столбом.
– Влада?! Что… что с ней?!
– Это реакция на стресс, – ответил я, не позволяя дрожи в голосе. – Сейчас ей просто нужно отдохнуть. И быть дома. С вами.
Я осторожно уложил её на диван, поправил прядь волос, прилипшую ко лбу. Сердце билось гулко, и в груди скреблась темная мысль: я переступил черту. Но выбора у меня не было. Не теперь.
Отец всё ещё стоял рядом, напряжённый, настороженный, сжимая телефон в пальцах. Его взгляд был тяжёлым.
– Моя фамилия… – начал он. – Вам должна быть знакома. Я узнаю, если вы соврали.
Я лишь кивнул.
– У нас общая цель. Сохранить ей жизнь.
Он молча смотрел на меня. Долго. Слишком долго для простого «да». Его глаза, уставшие, проницательные, скользнули по моему лицу, по одежде, по тем словам, что я выбирал слишком точно. А потом – задержались на удостоверении, которое я положил на стол. На имени.
Он всё понял. Он понял, что меня зовут не Ларин. Понял, что я – не полицейский. Никогда им не был. Но ничего не сказал.
Только коротко кивнул, будто заключил с собой некий договор молчания. В этом взгляде не было доверия – только соглашение. Как у отца, который готов терпеть чёрта, если тот держит его дочь на руках и клянётся защитить её.
Он отошёл к окну, спиной ко мне, чтобы спрятать то, что на самом деле творилось в нём. Но я всё равно почувствовал – он знает.
В комнате на секунду повисла звенящая тишина. Только часы на стене тикали, отмеряя мгновения, как пульс перед выстрелом.
Антон думал, что сможет её уничтожить. Он даже не подозревал, что теперь против него – куда больше, чем он сам.
И если ему вдруг покажется, что он выиграл – Я сотру это «победное» чувство из его головы. Навсегда.
Домой я ехал в полной тишине. Радио давно выключено, навигатор молчит, только мотор лениво урчит, словно зевает. За окнами рассыпались огни ночного города, размытые, как мои мысли. Они плыли, дрожали, таяли в стекле, будто всё происходящее – не на самом деле.
Салон всё ещё хранил её аромат. Лёгкий, обволакивающий, с оттенком кофе и мяты. От него щемило в груди. Этот запах, такой живой, почти родной, врезался в кожу, в память, в дыхание. Я тянулся к нему, будто к последнему куску чего-то настоящего.
Я чувствовал себя разбитым, как старое зеркало, у которого отняли отражение. Боль гудела под кожей, с каждой секундой нарастая, превращаясь в холод, что полз по позвоночнику.
Мне хотелось ей всё рассказать. О том, кто я на самом деле. О том, как давно это началось. Зачем я появился в её жизни и почему именно она. О том, как всё пошло не так – слишком быстро, слишком глубоко.
Мне хотелось объяснить, что сначала это действительно была просто игра. Задание. Интерес. Контроль. Но потом она заговорила – и её голос остался у меня под кожей. Она посмотрела – и я начал видеть. Она плакала – и мои руки дрожали, хотя должны были быть безразличными. Убийца не должен чувствовать. А я чувствовал.
И теперь, когда всё зашло слишком далеко… Я хотел быть честным. Просто человеком. Перед ней. Но в голове стучал один-единственный, тупой, безнадёжный вопрос:
Как? Как сказать ей правду, если я сам давно утонул в лжи? Она же не придёт сама. Не спросит. Не потребует объяснений. Она боится. И, может быть, даже ненавидит.
А я…
Я ехал сквозь ночь, вдыхая её запах, будто прощаясь. Потому что завтра, возможно, мне придётся сделать выбор. Между жизнью, которую я защищаю – и жизнью, которую полюбил.
Я остановился на перекрёстке. Мигающий красный свет будто бил в глаза, как выстрел. Мозг не слушался, пальцы вцепились в руль до хруста, а внутри было только одно – воспоминание.
Не громкое, не яркое. Оно пришло тихо, как дыхание перед сном. Но именно тогда всё изменилось.
Она сидела на скамейке, вся какая-то уставшая, замкнутая. Осень разбрасывала вокруг листья, ветер играл с её волосами. Она смотрела в телефон, а потом – словно почувствовав что-то – подняла взгляд. Прямо в мою сторону.
Я знал, что она не видит меня – я прятался достаточно хорошо. Но её глаза… Чёрт, в них было столько усталости, столько боли, будто она давно несла на себе груз, который должен был раздавить её ещё вчера.
И в этот момент она достала из сумки булочку. Разломила, одну половину убрала, а другую отдала бездомной собаке, что притащилась к ней из подворотни.
Она улыбнулась ей. Просто, тепло, будто всё в этом мире ещё можно исправить.
Это был первый раз, когда я почувствовал слабость. Словно гвоздь вбили прямо в грудь. Я должен был навредить ей. Я должен был быть готов убить – если бы она оступилась. Это был приказ. Это был план. Но я не нажал на кнопку. Не сдвинулся. Даже дыхание задержал – как будто в этом и была моя единственная защита от самого себя.
А потом – она заплакала. Тихо, по-настоящему, как плачут в одиночестве, когда думают, что никто не видит. Я видел. И в тот момент я понял – я не могу ей навредить.
Машина позади посигналила, вырывая меня из мыслей. Я сжал челюсть, не давая себе сорваться.
Ты знал, во что лезешь, Виктор. Ты знал, что нельзя. Что за это будет. Но слишком поздно. Слишком.
Теперь я уже не просто наблюдаю. Я охраняю. От него. От них. От мира. От самого себя.
11 глава
Она
Солнце уже высоко стояло в небе, лениво растекаясь по стеклу золотистыми лучами – день давно перевалил за полдень. Воздух был свежим, но не колючим, с лёгким ароматом увядающей листвы и далёкого кофе. В доме стояла тишина, и в этой тишине я приоделась – будто к чему-то важному, к чему-то решающему.
На мне было короткое платье, которое когда-то с любовью выбрала мама. Светлый оттенок, изящный вырез, мягкая ткань – в нём было что-то наивное и дерзкое одновременно. Я забыла о нём – забыла, как о многом в последние месяцы, – но платье словно терпеливо ждало. Ждало своего момента. Сегодня – он настал.
Я накинула пальто цвета серого льна и любимый берет. Посмотрела на себя в зеркало: взгляд стал другим. Не испуганным. Не растерянным. А сосредоточенным. Почти холодным. Сердце колотилось, но я была спокойна. Почти.
На улице воздух обволакивал, как тонкий шелк. Я села в свою машинку – её тёплый салон был, пожалуй, единственным местом, где я ощущала себя собой. Металлическое урчание мотора, родной запах кожаного салона и нотки духов на ремне безопасности – как капсула безопасности, где всё ещё возможно контролировать.
