Гольфистка. Цена свободы
Я застыла. Плед упал с плеч. Грудная клетка сжалась, будто кто-то с силой сдавил её изнутри, вдавил рёбра в лёгкие. Воздух ушёл. Осталась пустота.
Где-то далеко – шум. Вода в трубах? Шаги? Или это кровь стучит в ушах?
Меня накрыло.
Паника пришла без предупреждения. Как волна, как плита бетона. Сердце забилось так, будто собиралось разорвать грудную клетку изнутри. Кончики пальцев затекли, а губы онемели. Я пыталась вдохнуть – не получалось. Горло сжало. Мир начал дрожать, будто расплываться по краям.
Вспышки – нож, кровь, Антон, его руки на моём горле, сдавленные звуки, мои собственные ногти, царапающие воздух…
Он душил меня. Тогда. А я…
Я ударила. Я помню, как лезвие вошло в кожу. Помню, как он отпрянул, и в его глазах впервые не было злости – только удивление. И боль. Настоящая.
Сейчас я, как тогда, дрожащими пальцами, выдвинула ящик тумбочки и схватила первое, что попалось – канцелярский нож. Глупый, лёгкий, почти игрушечный. Но в тусклом свете ночника он блестел, как последний шанс. Единственная граница между мной и ужасом.
Я сжала его в ладони так сильно, что лезвие едва не прорезало кожу.
– Ты в безопасности, – пыталась сказать себе. – Ты у родителей. Он не здесь. Он не может сюда войти.
Но тело не верило. Оно всё ещё было там. В той квартире. В той ночи. Где тишина – как предвестие. И нож – как дыхание.
Я не подошла к окну. Не заглянула. Просто замерла у стены, держа нож перед собой, как в каком-то кошмаре. И тогда… зазвонил телефон.
Он вспыхнул ярким светом, разрезая темноту. Номер – скрыт. Я не хотела отвечать. Внутри всё кричало: не бери трубку. Но пальцы уже нажимали на зелёный значок. Я прижала телефон к уху.
– Ты дрожишь, Влада, – голос был низкий, бархатистый, с тенью усмешки. Ни одного слова на повышенных тонах – но каждое звучало, как шаги по льду. – Это… возбуждает.
Я не смогла вымолвить ни слова. Только сжала нож крепче.
– Ты всё такая же. Хрупкая. Сладкая. Упрямая. Ты хорошо выглядишь в этом цвете. Знаешь, я долго ждал, когда ты выйдешь из этого дома… И ты вышла. Всё ближе. И ближе.
– Кто ты? – прошептала я, едва различимо.
– Ты знаешь меня, Влада. Гораздо ближе, чем думаешь. Я просто долго ждал. Смотрел. Заботился… по-своему.
Я слышала, как он дышит – спокойно, уверенно, будто всё происходящее было чем-то обычным.
– Мне очень нравится, как ты выглядишь, когда волнуешься. У тебя дрожат ресницы. Ты всегда так красива в этом… состоянии. Ты же злишься на меня?
Я не ответила. Голос стал чуть тише, почти шепотом:
– Не бойся. Я не причиню тебе боль. Никогда. Это другие делают тебе больно. Но я… я здесь, чтобы быть рядом. Только скажи – и всё изменится.
Я сжала нож крепче.
– Почему ты следишь за мной?
Он засмеялся – тихо, с нежностью, от которой прошёл холод по позвоночнику.
– Я не слежу. Я… оберегаю. Посмотри в окно, милая. Я оставил тебе кое-что.
Связь оборвалась. Я подошла к окну. Сердце гремело, как молот. Раздвинула штору. За стеклом – темнота. И на ней, на холодной поверхности окна, словно выведено пальцем по туману:
«Ты не одна».
А под окном, на мокром карнизе, лежала одна – алая роза.
6 глава
Он
Он сидел в машине уже третий час, не отрывая взгляда от окон дома. Сигарета тлела между пальцами, но он не курил – просто держал, как будто это помогало ему не раствориться в мыслях. В его взгляде было что-то почти молитвенное, болезненно-затаённое. Свет из окна касался её силуэта – она проходила по комнате, двигалась, жила, и он чувствовал это так, будто все её движения оставляли ожоги на его коже.
Влада.
Имя звучало в его голове с нежностью, как песня, как мантра. Он знал, как она сидит в кресле, поджав ноги, знал, как закидывает волосы за ухо, как морщит нос, когда злится. Он знал всё. И этого было мучительно мало.
Он следил не потому, что хотел навредить. Нет. Он хотел защитить. От её мужа. От фальши. От лжи. От мира, который не понимал, какая она на самом деле.
Она была его. С самого первого взгляда – три года назад. В тот день, когда он увидел её на поле гольф-клуба: тонкую, выпрямленную, с остекленевшим взглядом, как у человека, который держится на грани.
Он узнал в ней боль. Прекрасную, ранимую боль. И с того момента уже не мог оторваться.
Она не знала, что клуб принадлежал ему. Никто не знал. Кроме брата. Да и тот держал язык за зубами – он не допускал иного. Всё было оформлено через подставные имена, выстроено в идеальной юридической тени. Официально – он был никем. Фактически – владельцем всего, что окружало её каждый раз, когда она приходила туда за тишиной.
Каждое её движение, каждый шаг по газону, каждый вздох на фоне флажков и сосен – он знал, он видел.
Потому что это было его. Она – была его. И если весь мир хотел её сломать, он… Он собирался держать. Контролировать. Сберечь. Даже если для этого придётся уничтожить всё остальное.
Его пальцы скользнули по сиденью, словно касаясь её кожи. Закрыл глаза. Он представлял, как входит в дом – тихо, как всегда, как тень. Оставляет цветы. Следит, как она держит их в руках, как вдыхает запах, как дрожат её пальцы.
Он был там, когда она ещё не подозревала. Проходил мимо, стоял в толпе, сидел в кафе за стеклом. Всегда – на краю видимости, вне осознания. Один раз она почти почувствовала. Повернулась резко. Он улыбнулся в ответ – и исчез.
Ему это нравится. Быть неуловимым. Он существует вне времени, вне правил, вне морали.
Сейчас, наблюдая за светом в её окне, он произнёс:
– Всё идёт как надо. Она уже боится. Она уже чувствует дыхание судьбы. Моё дыхание.
Он знал, что Антон – лишь фигура в шахматной партии. Слепой король. Он будет убран. Со временем. Не сразу. Влада должна была увидеть. Понять. Выбрать.
Он ждал.
Хотя каждый раз, когда она приходила в клуб с отбитыми ладонями, с затравленным взглядом, с сорванным голосом, – в нём всё кричало. Но он не мог вмешаться. Не тогда.
Потому что знал: она строит что-то. Вынашивает. План. И если он появится сейчас – всё рухнет. Она потеряет контроль. Потеряет лицо. А рушить её планы он не хотел.
Она должна была дойти до конца сама. Он просто… Помогал. Чем мог. Тихо. Из тени. Незаметно.
Он прокладывал ей путь, убирал преграды, подталкивал события – так, чтобы она не знала. Чтобы верила, что всё идёт по её воле.
Но время подходило к концу. Он чувствовал это кожей.
Скоро… Очень скоро – он вступит в игру. Открыто. Без маски. И когда всё остальное провалится – когда она останется одна, уставшая, обескровленная, но всё ещё держащаяся – он придёт.
И заберёт её. Потому что всё это время она была его. Потому что иначе просто быть не может.
Он достал из кармана кожаного пальто сложенную вчетверо фотографию. Старая, выцветшая, ещё до того, как она вышла замуж. Он бережно коснулся губами её лица на снимке.
А потом – метнул взгляд на маленькую коробочку, лежащую рядом. Из тёмного бархата, почти незаметную. Он купил её тогда, когда впервые понял, что не может выбросить её из головы. Внутри – кольцо. Серебро с дорогим чёрным камнем, точно такого же цвета, как её глаза в темноте. Холодные. Пронзительные. Незабвенные.
– Ты была моей до него. И будешь после. Ты просто… забыла.
Он прикрыл глаза. Тени в салоне сгущались, как живые. Их будто слушались. Он не просто следил. Он ждал знака. Знал, что ещё немного – и сны, в которые он входит по ночам, начнут разрывать её реальность. Что мир вокруг неё начнёт меняться. Потому что она связана с ним крепкой нитью. Тонкой. Невидимой. Несокрушимой.
И когда она сорвётся – он будет рядом. Чтобы поймать.
И это вызывало у него острое, мучительное возбуждение, переплетённое с ревностью. Он знал, что Антон касался её. Он видел это. По камерам. И с тех пор это жгло его изнутри.
Он до сих пор помнил каждый кадр. Как она стояла у окна – затянутая тишина, прямая спина, будто из камня, – а Антон вошёл в кадр сзади. Уверенно. Нагло. Как хозяин. Сомкнул пальцы на её талии. Протиснулся ближе. Склонился, будто к поцелую. А она… замерла.
Он видел это – тот самый мгновенный изгиб плеч, почти незаметный, почти рефлекторный, но он знал, что это значит.
Антон касался её, как вещи, как трофея. Жадно. Без спроса. После всех тех грязных девчонок, которых он водил в её квартиру – в её постель, в её жизнь. И всё равно возвращался к ней. Как будто она – финал. Как будто ему прощено.
Но в тот раз, в последний… Он не позволил.
Он вмешался. Не прямо – не мог. Но оставил ей подсказку. Цветы. В чужих руках – угроза, а в его – предупреждение.
Мысленно он извинился. Он знал: подставит её под новый удар. Знал, что Антон взбесится.
Но иначе было нельзя. Так он не тронет её. Не будет рисковать, когда рядом – кто-то, кто следит. Кто-то, кто может быть ближе, чем он думает.
Он помнил. До секунды. И теперь… Оставалось совсем немного.
Скоро – он больше не будет смотреть со стороны. Скоро – он придёт за ней.
– Скоро, – прошептал он. – Скоро ты больше не будешь плакать. Я избавлю тебя от него. Я спасу тебя, даже если ты этого боишься. Даже если ты убежишь – я всё равно найду.
Он улыбнулся. Сумасшедше. Нежно. А потом снова посмотрел на её окно. Она зажгла свет в ванной. Он знал, как она любит горячую воду и как долго стоит под струями, будто смывает что-то. Он хотел быть рядом и в этот момент тоже.
Он достал из бардачка чёрную коробочку. Внутри – кольцо. Простое, без камней. Он купил его для неё.
– Ты моя. Всегда была.
Он помнил всё. Каждую деталь. Как она стояла на фоне выжженной зелени, с клюшкой в руках, словно с оружием. Такая чужая, хрупкая, и всё же – в ней было что-то жёсткое. Что-то сломанное. И красивое.
Он не должен был приближаться. Но не мог не смотреть.
Она появилась, как всегда, в одиночестве. Волосы собраны, губы – тщательно накрашены, но… чуть дрожат. В глазах – пустота, от которой внутри что-то сжималось. Он знал это выражение. Он сам носил такое лицо раньше, когда каждый день был выживанием, а не жизнью.
Когда она обернулась и их взгляды встретились – время остановилось. Нет, не романтика. Ничего сладкого. Это было признание. Она чувствовала его. Он знал это. Узнала. Где-то в глубине, под слоями страха, боли и ледяного самообладания.
– Я не знала, что тут бывают зрители, – сказала она тогда. Голос – ровный, но слишком ровный. Женщина, которая боится, но делает вид, что нет.
Он хотел улыбнуться, но не стал. Слишком рано. Она не была готова.
– Я не зритель, – ответил он.
Слова проскользнули между ними, как лёд по стеклу. Они оба знали, что это встреча. Не случайность. Не игра.
– Тогда кто вы?
Он мог бы назвать любое имя. Сотни. Те, что использовал раньше. Но в тот момент… он не хотел лгать. Не хотел разрушать тишину между ними.
– Я просто… чувствовал, что должен быть здесь.
Она напряглась. Плечи чуть вздрогнули. Он заметил. Он видел след от кольца на её пальце. Увидел – и захотел уничтожить его. Но сдержался. Ещё не время.
Когда он развернулся и ушёл, то чувствовал, как её взгляд жжёт спину. Это был не конец. Это было начало. Начало их истории.
7 глава
Она
Салон машины наполнял терпкий аромат кофе – остатки утреннего капучино с корицей. Он когда-то казался тёплым и уютным. Сейчас – навязчивым. Пальцы дрожали на руле, несмотря на включённый обогрев. Сердце билось не в груди – где-то в горле, гулко, с удвоенной силой.
После разговора с отцом что-то в душе словно щёлкнуло. Он ничего не сказал напрямую. Только посмотрел так, как умеют смотреть отцы, когда чувствуют, что их дочь тонет, – не прося о помощи, не подавая ни звука, но всё же – отчаянно.
Я помнила, как его рука легла на моё плечо – тёплая, сильная, будто якорь в бешеном море. И его слова:
– Если хочешь вернуться – возвращайся. Но только по-настоящему. Не оставляя себя в той клетке. Ты заслуживаешь больше, чем страх.
Это «больше» гремело у меня в голове всю дорогу домой. Больше – чем удушье. Больше – чем кровь на губах и утренний тональный крем в тон синякам. Больше – чем роль молчаливой тени рядом с мужчиной, который знал только, как ломать.
И я поняла – время кончилось.
Подписание бумаг на передачу компании было назначено на конец недели. Всё, что я строила, все силы, что я вложила – теперь будет моим официально. Я больше не зависела от фамилии, не нуждалась в его одобрении или защите. Антон не был моим партнёром. Он был гирей на ноге.
«Достаточно. Хватит. Больше ни дня».
Мысленно я повторяла это, словно мантру, пока впереди мелькали огни. Я ускорялась, будто от самой себя – от воспоминаний, от его запаха, от его рук, от крика, спрятанного в подушке.
Я набрала его номер. Руки дрожали, но я не позволила себе свернуть с дороги. Гудки.
– Алло? – его голос был сонный, раздражённый, как будто я сорвала ему что-то важное.
Или кого-то.
– Антон, – я выдохнула, глядя прямо на дорогу, но сердце стучало в горле так, будто хотело вырваться. – Я подаю на развод.
Повисла пауза. Глухая. Долгая. Словно и сам воздух в машине замер, вслушиваясь.
– Что ты сказала? – теперь голос был другим. Жёстким. Зазубренным, как лезвие ножа.
– Ты всё понял. Я подаю на развод. На этой неделе.
– Ах ты, сука. – Он зарычал. Я почти слышала, как он вскочил с кровати. – Это из-за твоего папаши? Или из-за того ублюдка с букетом, а? Тебе что, мало было? Мало, Влада?
– Это из-за тебя. Только из-за тебя, Антон. – Я медленно выговорила, будто плевалась ядом. – Из-за каждой ночи. Из-за каждой лжи. Из-за всего дерьма, что ты втащил в мою жизнь.
Он взорвался:
– Ты неблагодарная дрянь! Я тебя вытащил, поднял! Без меня ты – никто! Мерзкая, скулящая пустышка!
– Заткнись. – Мой голос стал холодным, как лёд. – Ты меня не спасал. Ты держал за горло. Ты не бог. Ты паразит.
– Ты пожалеешь. Услышала? – он задыхался от ярости. – Пожалеешь, что вообще родилась, если попытаешься выскользнуть. Я тебя сам закопаю, Влада.
– Попробуй. – Я склонилась к телефону ближе, будто он мог почувствовать моё дыхание. – Попробуй, Антон. Только в этот раз – ты не один в комнате.
Он на секунду замолчал. Я услышала, как он тяжело дышит в трубку. Потом:
– Ты ещё узнаешь, на что я способен. Тебе конец, если пойдёшь до конца.
– Тогда запоминай, Антон.
Он отключился. Просто – щелчок и в машине снова осталась только я и моё бешено колотящееся сердце. На стекле запрыгали первые капли дождя. Каждая – как отсчёт. Каждая – как предупреждение.
Но я уже свернула с дороги страха. И обратно не собиралась. Уйти. И больше никогда не возвращаться.
Я ехала молча, не включая ни радио, ни музыку. Только шум шин, гудение мотора и собственное дыхание, которое я ловила, будто забывала дышать. Внутри всё было стянуто тугим узлом. После разговора с ним мир будто стал плотнее, глуше, темнее.
«Я не отпускаю. Просто так – никогда».
Его голос будто всё ещё звучал в салоне машины, шипел в динамиках, отравляя воздух. Я знала этот тон – тихий, холодный, когда он думает, что всё под контролем. Он не будет кричать. Он будет ждать. Прятать яд в мягких словах, подкрадываться ночью. И однажды – ударить в спину, как уже делал.
Я резко свернула на заправку. Нужно было перевести дух. Машина заглохла, я опустила голову на руль и, наконец, позволила себе дрожать. Руки – холодные, кожа покрыта испариной. Колени подрагивают. Я не боюсь развода. Я боюсь его реакции на развод. Я боюсь того, на что он готов пойти. А ещё больше – боюсь, что он уже начал.
Мобильник завибрировал. Скрытый номер. Опять. Я смотрела на экран, не отрываясь. Он вибрировал, будто бился в истерике. Я не ответила. Просто выключила звук и положила его обратно. Мне нужно было собраться.
Ты знала, что этот момент настанет. Ты знала, что в одиночку выйдешь из огня. Ты сама зажгла этот фитиль.
Пальцы нащупали кольцо. Оно всё ещё было на мне – холодное, тяжёлое. Я не снимала его утром… не хотела провоцировать лишнего. Но сейчас… С трудом, с усилием – будто оно вросло в кожу – я стянула его и бросила в бардачок. В голове что-то щёлкнуло. Обрезано. Всё. Возврата нет.
Я выехала обратно на дорогу. И тогда – заметила свет фар в зеркале заднего вида. Машина. Такая же, как одна ехала за мной вечером, когда я возвращалась с гольф-клуба. Не ближний свет, а дальний – будто кто-то специально хотел, чтобы я видела его. Я перестроилась. Машина тоже. Я ускорилась – и он тоже.
Паника поднималась, как прилив. Я чувствовала, как страх ползёт по позвоночнику, стучит в висках. Всё, что мне нужно – доехать до родителей. Доехать и закрыться.
Не останавливайся. Не оглядывайся. Довези себя домой живой.
Мир вокруг казался вымышленным – как в кошмаре, где ты кричишь, но никто не слышит. И только дорога – холодный, мокрый асфальт под колёсами – был настоящим.
Фары за моей спиной продолжали преследовать меня, как два горящих глаза. Они не исчезали даже на поворотах, даже когда я резко перестраивалась или ускорялась на пустых участках шоссе. Машина держалась на приличном расстоянии – не слишком близко, чтобы можно было рассмотреть водителя, но и не так далеко, чтобы затеряться в потоке. Она хотела быть замеченной. Он хотел, чтобы я знала – за мной следят.
Сердце стучало так, будто вот-вот лопнет. Руки дрожали на руле. Скулы сводило от напряжения. Я включила поворотник и свернула во дворы – один, второй, потом третий. Несколько раз заехала в тупик, чтобы запутать. Фары исчезли. Или мне показалось?
Не останавливайся. Не останавливайся. Не сейчас.
Я вырулила обратно на трассу – сердце уже немного успокоилось, но ненадолго. Телефон загудел снова. Неизвестный номер. Потом пришло сообщение. Только одно слово:
«Красиво».
Я почувствовала, как в животе всё сжалось в болезненный ком. Не просто страх – отвращение, ужас, чувство, что кто-то смотрит прямо тебе в затылок, даже если ты одна. Я оглянулась по сторонам. Салон машины был пуст. В зеркале – ни одного автомобиля. Но ощущение слежки не исчезало.
Я сунула телефон в сумку, закрыла молнию. Дыши, просто дыши, приказывай себе – хоть это ещё под контролем.
Дом родителей показался впереди. Огни у ворот. Слишком яркие. Как будто кто-то только что проехал передо мной. И в ту же секунду – машина, ехавшая до этого сзади, снова появилась. Из ниоткуда. Она медленно поравнялась со мной и поехала рядом. Тонированные стёкла, никаких номеров спереди. Я не видела ни лица, ни силуэта – только чёрную массу. Мы ехали бок о бок, молча, словно участники ритуала.
Потом она резко свернула влево – и исчезла.
Я влетела на территорию дома, как гонимая. Захлопнула дверь машины, едва закрыла ворота и вбежала внутрь. Только там – внутри, среди запаха кофе, тёплого света и мягких голосов родителей – я поняла, как сильно дрожу. И как сильно хочу… выжить.
Дверь распахнулась с глухим стуком, и я, почти не касаясь пола каблуками, вбежала в дом. Сердце грохотало в груди, дыхание рвалось с шумом, будто я пробежала марафон, а руки не слушались – я с трудом сняла пальто, бросив его на пол.
– Влада? – мамин голос донёсся из кухни, удивлённый и настороженный. – Ты… чего?
Я сделала шаг вперёд, но тут же схватилась за дверной косяк, чтобы не упасть. Голова кружилась. Комнату повело.
Отец вышел из гостиной. Он всегда двигался с достоинством – высокий, седовласый, с прямой спиной – но в эту секунду метнулся ко мне почти бегом. Его рука легла на моё плечо, крепко, уверенно.
– Что случилось? Ты белая как стена. – Голос был спокойным, но в глазах полыхнула тревога. Он сразу понял – нечто большее, чем просто усталость.
Мама появилась из-за его спины, тише. Маленькая, худенькая, в мягком домашнем кардигане, с её вечной аккуратной причёской и пронизывающими, карими глазами. Она подбежала и коснулась моей щеки:
– Ты дрожишь… Влада, что произошло? Ты попала в аварию?
– Нет, – выдохнула я, едва слышно. – Я… я не знаю… Я думаю, что за мной следят. Он ехал за мной, а потом… исчез. Потом – снова появился… потом сообщение… чёрт… я не понимаю, кто он. Но он… он знает, где я.
Мама прижала ладони к губам.
– Господи, – выдохнула она и тут же обняла меня. – Тише. Всё хорошо. Ты здесь. Ты дома.
Отец молча взял мой телефон из рук, пока я ещё сжимала его в пальцах, и начал пролистывать последние звонки. Его лицо помрачнело.
– Номер скрыт. Сообщение с одним словом. Красиво. Это он?
Я кивнула, и слёзы брызнули сами. Я не плакала… с тех пор как всё это началось. Но сейчас – я стояла между ними, родителями, и впервые за долгое время почувствовала себя дочерью. Девочкой, которую обидели.
– Мы вызовем полицию, – твёрдо сказал отец. – Пусть разбираются. И тебе не стоит возвращаться домой. Останься здесь.
Мама кивала, не отпуская меня, а губы её сжались в тонкую линию.
– Ничто и никто… не посмеет тронуть мою дочь. Я обещаю.
Мы сидели в тишине. Не той уютной, в которой хочется раствориться, а глухой, вязкой – как перед бурей. Полицейская машина давно скрылась за поворотом, оставив за собой только след фар на асфальте и ощущение пустоты. Я рассказала всё, что могла – а это было унизительно мало. Ни имени, ни адреса, ни цели. Только тень. Присутствие. Страх.
Мама сидела, не отрывая от меня взгляда. В её лице застыла растерянность. Пальцы теребили край кофты, губы подрагивали, но она держалась.
– Милая… а Антон знает? – спросила она вдруг, хрипловато.
– Насчёт этого, – я понизила голос. – Я подаю на развод.
В комнате повисло ещё более тяжелое молчание.
Отец вернулся как раз в этот момент. Его шаг был размеренным, но лицо… лицо было бледным, напряжённым. Он уже не просто размышлял – он знал.
– В чём дело, папа? – спросила я, с трудом узнав собственный голос. Он был тонким, натянутым, как струна.
Он медленно опустился в кресло, сцепил пальцы.
– Я попросил одного знакомого… пробить номера. Полиция – это хорошо, но у них руки связаны. У меня есть связи серьёзнее. Люди, которые работают по-другому.
Он посмотрел на меня, прямо, тяжело.
– Милая… ты выловила очень крупную рыбу.
Мне стало холодно.
– Что ты имеешь в виду?
– Этот человек… не просто сталкер. Он числится под другим именем. Несколько лет назад исчез. До этого был связан с рядом инцидентов – закрытых, не прошедших по новостям. Он не обычный псих. Его покрывали. Кто-то, кому невыгодно, чтобы он попал под свет.
Мама всхлипнула.
– Боже мой… Влада…
Я вдруг почувствовала, как мир подо мной снова начинает рассыпаться.
– Почему… почему я? – прошептала я.
Отец встал, подошёл ко мне и положил руку на плечо.
– Потому что ты кому-то мешаешь. Или нужна. Это уже не просто личное. Это… гораздо глубже.
– Это связано с Антоном? – спросила я, глядя ему в глаза.
Он не ответил сразу. Только посмотрел в сторону, куда-то в окно, за которым сгущался вечер.
– Возможно, – наконец произнёс он. – Но ты должна быть готова к тому, что правда тебе не понравится. И доверять теперь можно только тем, кто рядом. Только нам.
Мама крепче сжала мою руку. Я кивнула. Впереди была тьма. Но я уже не была одна. И я собиралась пройти сквозь неё. До конца.
Мы молчали, пока не раздался звонок. Телефон завибрировал на столе, словно сердце, сбившееся с ритма. На экране – Антон. Мама в тревоге посмотрела на меня, отец шагнул ближе. Я подняла трубку, но включила громкую связь. Совсем забывшись о том, какой он непредсказуемый тип.
– Ну что, актриса? – его голос скользнул в ухо, гладкий, почти бархатный, но с явной примесью яда. – Думала, уйти вот так просто? Наивная, сука.
Я сглотнула, почувствовав, как в груди сдавило от гнева и страха.
– Чего ты хочешь, Антон?
– Всего лишь справедливости, любимая. – Последнее слово он произнёс с таким нажимом, что его хотелось выцарапать из уха. – Я уже пишу заявление. В нём будет чётко указано: ты напала на меня с ножом. Угрожала. Била. Ха, хочешь скандал? Будет тебе. Все новостные каналы завтра будут знать, чем по ночам занимается «наследница уважаемой семьи».
– Это ложь, ты… извращённый ублюдок, – выдохнула я. – Я защищалась. Ты душил меня, Антон. Ты…
– Да ты ебанулась, Влада. – рявкнул он, и я слышала, как по ту сторону трубки грохнуло что-то тяжёлое. – Ты шлюха, вот кто ты. Думаешь, я не вижу, с кем ты там шастаешь? В гольф-клубе, вечно нарядная, губки накрасила, глазки строишь – и думаешь, я поверю, что ты не спишь с первым встречным?
Мама прикрыла рот рукой, побледнела до синевы.
– А ты вообще в зеркало себя видела? – продолжал он с яростью. – Ты никто без меня. Абсолютно никто. Убогая, сломанная кукла, которую я собрал по частям. А ты решила кусаться? Ничего, милая, я умею монтировать видео. Камеры в доме, помнишь? Я сделаю из тебя психованную истеричку. Все поверят. С такими-то семейными корнями.
