Гольфистка. Цена свободы
– Ты монстр. – У меня перехватило горло. – И ты это знаешь.
– Ты даже представить не можешь, насколько я могу быть монстром. Хочешь поиграть в войну? Получишь. Только не визжи потом, когда тебя по кускам собирать будут.
И тут отец молча подошёл. Глаза – как сталь. Он выхватил у меня телефон, поднёс к уху:
– Слушай сюда, ублюдок, – его голос был глухим, как выстрел. – Если ты хоть раз ещё наберёшь номер моей дочери, я лично позабочусь, чтобы твой череп оказался в досье судебной медицины. Понял, тварь?
На том конце повисла пауза. И… гудки. Антон сбросил.
Отец положил телефон на стол. Посмотрел на меня спокойно, как врач, который только что вырезал злокачественную опухоль.
– Это правда? – спросил он тихо. Почти шёпотом. Но в этих словах было больше, чем в крике. – Ты… правда ранила его ножом?
Я не ответила. Просто смотрела в пол. Дыхание сбивалось, в ушах пульсировало. Я не могла заставить себя произнести ни слова. Только медленно кивнула. Нет. Не кивнула. Я просто не возразила.
Отец молча кивнул в ответ. Он всё понял. И не осудил.
– Молчи, дочка. Я всё видел в твоих глазах. Если бы не ты – кто знает, чем бы это кончилось. – Он сел рядом, крепко сжал мне плечо. – Ты жива. И уже не одна. Это главное.
И тут, словно взорвался гнев, так долго сдерживаемый:
– Этот… этот ублюдок!.. – Мама поднялась со стула резко, шумно, её лицо пылало. – Ты не обязана была даже секунду объясняться, слышишь?! Он прикасался к тебе, запугивал, шантажировал – а теперь ещё смеет угрожать?!
Она сжала кулаки, подошла к нам:
– Если бы я только знала раньше… Господи, Влада! Мы бы вытащили тебя. Ты зачем молчала? Почему?!
Я пыталась что-то сказать, но не смогла. Только слёзы выступили на глазах. Но это были не слёзы страха. Это было освобождение. Я впервые не одна. Впервые – меня услышали.
– Он больше к тебе не подойдёт, слышишь? – Мама говорила твёрдо, сквозь слёзы и ярость. – Если суд – значит суд. Если война – значит война. Но он больше не посмеет. Никогда.
Отец встал, подошёл к окну, закрыл жалюзи. Его голос был глухим, как грозовое небо перед бурей:
– Теперь это – наша проблема. Не твоя.
А я сидела между ними. Сломанная. Живая. И вдруг – не одна.
Я сидела на краю дивана, сжав руки в коленях, чувствуя, как в горле медленно поднимается что-то острое и солёное. Хотелось закричать – но я просто тихо выдохнула.
Я не хотела, чтобы они знали.
Не таким способом. Не сквозь страх. Не сквозь треск угроз и крик в трубке.
Мама ходила по комнате, обнимая себя за плечи. Отец молчал, сидел у окна, глядя в темноту, и, кажется, уже прокручивал в голове десятки решений, выстраивал линии защиты, словно снова оказался в своем прошлом, о котором дома не говорили.
А я… я чувствовала себя предательницей.
– Простите, – вырвалось тихо. – Простите, что вам пришлось это увидеть, услышать… пройти через это.
Мама обернулась на голос, её лицо – измученное, полное боли и тревоги.
– Тебе не за что извиняться, деточка…
– Есть, – перебила я, – я всё это время молчала. Притворялась, что всё нормально. Приезжала, улыбалась, приносила подарки… А сама каждый день боялась умереть. И никому не сказала. Даже вам.
– Потому что ты сильная, – тихо сказал отец. – А сильные чаще всего страдают в одиночку. Но теперь ты не одна.
Я прикусила губу. Как же я хотела вернуться назад – хотя бы на день – и всё рассказать. Позвонить маме. Заплакать папе в трубку. Но я выбрала тишину. И тишина едва не убила меня.
– Я просто хотела уберечь вас… – прошептала я. – Чтобы вы не волновались. Чтобы не пострадали из-за него.
Отец подошёл ко мне и положил руку на плечо.
– Мы твоя семья, Влада. Твоя защита, а не слабое место.
И тогда я впервые за долгое время позволила себе разрыдаться. Не сдерживать. Не подавлять. Не быть сильной. Потому что дома… дома меня всё ещё ждали. И любили. Даже с моими тенями.
8 глава
Он
Он помнил тот день до мелочей – выцветший галстук на шее Антона, тяжёлый запах дорогого парфюма и ледяной голос, которым тот выдал задание:
– Ты будешь следить за ней. Понял? – голос был тихим, но в нём звенела сталь. – Каждый шаг. Каждый взгляд. Каждое прикосновение. Он сделал паузу, глядя прямо в глаза собеседнику. – И если она зайдёт слишком далеко… – улыбка была тонкой, хищной. – Ты знаешь, что делать. Без колебаний. Без следов. Без лишних вопросов.
Виктор кивнул. Тогда он думал, что это обычная работа. Просто ещё одна красивая, богатая жена, которая кому-то перешла дорогу. Он даже не спрашивал, что она сделала. Было неважно. У него были правила: наблюдать, докладывать, исчезнуть.
Но всё изменилось в тот день, когда он впервые увидел её на своём гольф-поле.
Он не должен был быть там. Обычно он не появлялся на публике, предпочитая наблюдать из тени – из офиса, с камер, через отчёты. Но в тот день что-то заставило его выйти.
И вот она. На его газоне. На его территории. Стоит на фоне заходящего солнца, сжав пальцы на клюшке, как на оружии. В её стойке было напряжение бойца, словно каждое движение – вызов. Борьба. С призраками, с собой, с прошлым. Он замер.
А потом она засмеялась. Тихо, неуверенно. Как будто заново училась быть живой.
И в этот миг он понял: она носит ту же боль, что и он. Ту же тьму под кожей. Тот же страх – и ту же силу, скрытую глубоко.
Он смотрел, как она двигается – и в каждой её черте, в каждом нервном взмахе, в каждом взгляде, вычитанном из пустоты, он находил себя. И с этого момента она стала его игрой. Его полем. Его целью. И спасением.
Он не позволил бы никому – никому – дотронуться до неё. Кроме него.
Она была не жертвой. Она была выжившей.
Он смотрел, как она однажды сидела в машине, закрыв глаза, прижимая пальцы к вискам. Он видел, как она прятала слёзы за солнцезащитными очками. Он знал, как ходит человек, который боится поворачивать голову назад.
И в какой-то момент… всё сломалось.
Виктор больше не писал отчёты. Он начал стирать за собой следы. Он стал не просто тенью – он стал её щитом. И с каждым днём страх уступал место тому, чего он давно не чувствовал: привязанности. Заботе. Возможно, любви.
А Антон… Антон продолжал платить. Продолжал звонить. Продолжал угрожать:
– Если она заговорит. Если подаст на развод. Если вытащит всю грязь наружу и попытается меня подставить – ты знаешь, что делать.
Голос был стальным. Не вопрос – приказ. Он шагнул ближе, и тень от его фигуры упала на другого.
– Я не просто плачу тебе. Я тебя, сука, из дерьма вытащил. Ты мне должен. Целиком. Понял?
Ответ всегда был один и тот же. Холодный. Чёткий. Послушный:
– Да. Я знаю.
Но в этот раз… Он лгал.
Внутри он уже принял решение. Молча. Без разрешения. Без объяснений. Он никому не даст её тронуть.
Ни Антону. Ни тем, кто наблюдает. Ни даже себе.
И когда придёт время – он выберет. И если ради неё придётся нарушить все договоры – он нарушит. Потому что есть вещи, за которые стоит жечь всё дотла.
Виктор сидел в полумраке, спиной к окну, через которое скользил солнечный свет. На столе перед ним мерцал планшет – на экране застыли кадры с камер наблюдения: Влада, входящая в родительский дом. Её глаза – тревожные, испуганные. Он провёл пальцем по стеклу, как будто мог стереть с её лица страх.
– Малышка… – прошептал он. – Ты не представляешь, в какую игру тебя втянули.
Его пальцы остановились. Он вернул видео чуть назад – снова и снова. Один момент. Один кадр.
Машина.
За ней, медленно, с отставанием, следовала машина. Не его. Не Антона. Но… похожая. Слишком похожая.
– Кто ты такой? – произнёс Виктор сквозь зубы, сдерживая злость.
Он откинулся назад, глаза сузились.
Это был не его человек. Не его игра.
Значит, кто-то ещё влез. Кто-то наблюдает. Кто-то рискует. Кто-то дышит ей в спину – кроме него.
– Хорошо, – тихо сказал Виктор. – Тогда я узнаю. Кто ты. Зачем ты там. И если ты за ней…
Он не договорил. Не нужно было. Он уже начал охоту.
Рядом на столе звякнул бокал. В нём отражался тусклый отблеск логотипа на документе, лежащем чуть поодаль – символ одной из крупнейших международных корпораций. Его подпись была на каждом из контрактов.
Виктор Волков – в этом мире имя, которое произносили с уважением, опаской и завистью. Неоднократные встречи с министрами, президенты на вечерах, тайные инвестиции в разведку, банковские сети, фармакологические рынки. Он управлял не только компаниями – он управлял странами. И всё же… всё это его утомляло.
А вот она – нет.
Сначала он думал, что это будет просто очередной эпизод. Стандартный заказ. Проследить. Документировать. При случае – устранить. Антон платил хорошо, но смешно. Он даже не догадывался, кому именно он платит.
Но стоило Виктору увидеть Владу, как всё встало на свои места. Ни власть, ни деньги, ни шпионаж не вызывали у него ничего, кроме скуки. А она – она была живой. Её сломили, но не уничтожили. Она падала, но поднималась. Она плакала – но молча.
Он изучал её не ради работы. Уже давно нет. Её голос в телефоне, её шаги в холле отеля, её рука, дрожащая в сумерках – всё это стало его… личным. И с каждым днём Виктор понимал: он не просто наблюдает. Он защищает. Он тянет нити. Он правит игрой.
Антон думал, что он держит всё под контролем. Что он манипулирует. Но Виктор позволял ему жить. Пока.
Он взял в руки телефон, мельком взглянул на номер, заготовленный к рассылке. Одно касание – и карьера Антона, его свобода, его жизнь исчезнут, как пыль в серверной. Но нет. Сейчас не время.
Он откинулся на спинку кожаного кресла, глядя в темнеющее окно.
– Прости, крошка, – голос Виктора был тихим, почти ласковым. Но в этой тишине звенела сталь. – Я вмешался слишком поздно. Дал тебе оступиться. Дал ему прикоснуться.
Он медленно выдохнул, сдерживая пульсирующую злость, которая гудела в висках.
– Но теперь я здесь. И если кто-нибудь – хоть один, даже взглядом – посмеет дотронуться до тебя…
Он поднял глаза, и в них было не обещание – приговор:
– Он умрёт. Быстро, если повезёт. А если нет – будет умолять, чтобы я закончил.
9 глава
Она
Мой сталкер. Человек, что следил за каждым моим шагом, оставлял записки, цветы, появлялся в зеркальных отражениях витрин и исчезал, стоило моргнуть. По словам отца – до жути опасный. Слишком влиятельный, слишком невидимый. Один из тех, кто не оставляет следов, кроме холодного ужаса на коже.
Но мне казалось… я знала его. Не просто видела мельком. Я чувствовала его. Будто он был тенью из прошлого, кем-то, чьё лицо я когда-то любила или боялась. Или и то, и другое. Я сжала ключи в ладони, холодный металл впивался в кожу, словно предупреждая. Но я была полна решимости.
Гольф-клуб.
Место, где началась эта странная игра. Где он появился впервые – и где я собиралась поставить точку. Я спустилась по лестнице, в спешке захватила сумку, пальцы скользнули по телефону. Надо было ехать сейчас, прежде чем разум подскажет, что это безумие. Прежде чем страх заглушит интуицию.
И тут – удар в дверь. Сильный. Чужой. Раз, два, три. Сердце пропустило такт.
– Полиция! Откройте!
Всё сжалось внутри. Пальцы сами отпустили сумку, она со звоном упала на пол.
Я медленно, словно во сне, подошла к двери. Каждый шаг отзывался скрипом половиц, таким громким, будто я шла не по квартире, а по пустому залу, где эхо подхватывает малейший звук. Воздух был густым, застревал в горле, дыхание сбивалось, и мне казалось – его слышат снаружи.
Под пальцами металл ручки оказался ледяным, и от этого холода по коже пробежали мурашки. Я задержала дыхание и наклонилась к глазку.
Трое. Первый – держал удостоверение, и его пластик блеснул мутным светом лампы, мигающей где-то над ним. Второй – стоял ближе всех, его пальцы уже обхватили ручку, дерзко и нетерпеливо. Я почти почувствовала, как металл дрожит под его нажимом. Третий держался в тени, чуть позади, но его взгляд – острый, цепкий – будто прошивал сам глазок и впивался в меня. На секунду мне стало страшно моргнуть: казалось, он заметит даже это движение.
В доме стояла такая тишина, что я услышала собственный пульс – быстрый, рваный, как шаги беглеца по асфальту.
– Влада Рейган? Вы арестованы по подозрению в покушении на убийство.
– Что?.. – я едва выдавила это слово.
Мир дёрнулся. Всё стало резким, искажённым, как кадр, вывернутый не в ту сторону. Меня окружал холод. Не от погоды – от осознания.
Это он. Антон.
Он не просто испугался. Он ударил. Подло. В спину.
– Нет… Нет, это какая-то ошибка! – голос сорвался на крик, но звучал чужим, ломким. – Я не делала этого! Вы не понимаете – это он! Он…
– Всё, что вы скажете, может быть использовано против вас в суде, – офицер произносил это ровно, почти скучно.
– Он меня подставил. – я уже не слышала себя. Всё внутри пульсировало. – Этот лживый… Он всё спланировал! С самого начала!
Руки скручивали за спиной. Холод металла впился в запястья.
– Он ударил меня. Он душил. Он… Он манипулировал! – я металась между яростью и отчаянием. – Вы берёте не того! Чёрт вас возьми, он же с ума сошёл!
Но полицейские уже не слушали. А где-то, я знала – он улыбается. Потому что этот ход был его.
Меня развернули лицом к стене. Холод браслетов коснулся запястий. В голове вспыхнуло только одно:
«Он не мог. Не посмел бы… Антон… ты действительно посмел?»
На грохот шагов и резкий голос офицера в коридор вырвались родители.
Мама была босиком, в халате, пряди растрёпанных волос соскользнули на лицо. В её глазах был такой первобытный ужас, что мне стало стыдно дышать. Она кинулась ко мне, но запнулась, словно ударилась о невидимую стену: её руки дрогнули в воздухе, но так и не коснулись меня. На губах дрожал крик, который она не могла выдавить наружу.
Отец вышел с телефоном в руке, пальцы судорожно сжимали его корпус так, что костяшки побелели. Экран всё ещё светился, но, увидев меня в наручниках, он опустил его, будто это была ненужная игрушка. Его лицо застыло мгновенно: челюсти стиснулись, кожа потемнела, а взгляд стал каменным, тяжёлым, как приговор.
Я почувствовала, как наручники впиваются в кожу запястий, металл жёг и холодил одновременно. Хотелось вырваться, объяснить, закричать, но дыхание застряло в груди. Между нами было всего пара шагов, и всё же я оказалась дальше, чем когда-либо.
Коридор сузился, стены давили, и даже воздух казался чужим, тяжёлым, будто каждый вдох приходилось красть у тех, кто смотрел на меня.
– Что это за чёртова комедия?! – рявкнул отец, и голос его разнёсся по прихожей, будто выстрел. – Вы вообще в своём уме? За что вы её арестовываете?!
– Мистер Рейган, пожалуйста, успокойтесь. Ваша дочь подозревается в покушении на убийство. У нас есть…
– Основания?! – он шагнул вперёд, нависнув над офицером. – Кто вам их дал? Этот ублюдок Антон?! Вы хоть понимаете, кого вы хватаете?! Это моя дочь, мать вашу, и она – жертва, а не преступник!
Мама резко вскинула руки, прикрывая рот ладонью, будто хотела сдержать крик, но не смогла – вскрикнула тихо, как от удара.
– Нет… нет… что вы несёте… это бред… она не могла… это какая-то ошибка… – она сорвалась с места, но отец одной рукой остановил её, встал между ней и полицейскими, будто щитом.
– Не подходите к ней. Никто. Слышите?! – ярость кипела в нём, но была контролируемой, пугающе точной. – Вы тронете мою дочь – я сделаю так, что ни один телеканал не замолчит об этом деле. Я вас похороню юридически.
Офицер что-то ответил, но отец уже повернулся ко мне – глаза в глаза, чётко, спокойно, страшно.
– Молчи. Ни слова. Даже если будут давить – молчи, поняла?
Я кивнула. Не дышала.
Он чуть наклонился:
– Ты моя дочь. Я вытащу тебя. Но если сейчас скажешь хоть одно слово – они это разорвут. Не дай им ни шанса.
Я кивнула. Немое, дрожащим подбородком. В горле стоял ком. Казалось, слёзы вот-вот прорвутся – но я удержалась. Я должна. Я обещала.
Когда меня выводили за порог, я обернулась. Мама стояла, прижав руки к груди, будто молилась. Отец поднял телефон и кому-то звонил – теперь уже не «друзьям», а кому-то, кто может изменить ход событий.
Он не просто говорил. Он приказывал.
Помещение было словно вырезано из старого черно-белого фильма о мафии – узкое, давящее пространство, где даже стены, казалось, слышат. Пыльный потолок с единственной лампой, свет которой бил прямо в глаза, словно целился. Холодный металлический стол, поцарапанный и исписанный едва заметными метками прежних «гостей», и два стула. Один – мой. Второй – с другой стороны.
Я села, не дыша. Наручники сняли, но запястья всё ещё саднило, будто металл оставил не отпечаток, а клеймо. За стеклом с односторонним обзором кто-то уже наблюдал. Это чувствовалось – спиной, кожей, затылком.
Через пару минут в комнату вошёл следователь. Мужчина лет сорока, в тёмной рубашке, с непроницаемым лицом и аккуратной папкой в руке. У него были серые глаза, такие тусклые, будто он видел слишком многое – и давно разучился удивляться.
– Влада Рейган? – голос был ровным, почти дружелюбным, с той показной вежливостью, которая пахнет допросами. Он медленно уселся напротив, словно у него было всё время мира. Как будто он не собирался расследовать – он собирался добить.
Я кивнула.
Он открыл папку, не спеша перелистывая листы. Бумага шелестела так, будто резала по коже. И каждое движение говорило: я уже всё знаю. Мне нужно только, чтобы ты сама сказала.
– Вы обвиняетесь в покушении на убийство. Жертва – ваш муж, Антон Громов, – произнёс он буднично, будто это был список покупок. Потом поднял глаза. Взгляд у него был неприятно спокойный. – Вы знали, что он подал заявление?
Я сжала пальцы в кулаки, ногти вонзились в кожу.
– Я не нападала на него, – прошептала я. – Он… он врёт.
Следователь слегка наклонился вперёд. Его голос стал мягче. Почти заботливым. Почти.
– И зачем ему врать, миссис Рейган? Он – жертва. У него – колотая рана, синяки, показания соседей, ваши отпечатки на оружии. А у вас – причины. Развод, деньги, ревность. Всё сходится.
– Не знаю, – коротко ответила я. Голос был ровный, почти чужой. Как и велел отец – ни эмоций, ни лишнего.
Следователь прищурился.
– Вы подтверждаете, что между вами был конфликт?
– Были разногласия. Это зафиксировано.
Он подался ближе, говорил почти шёпотом:
– Он утверждает, что вы ударили его ножом. Это правда?
– Нет.
Ни дрожи. Ни колебания. Только холодная, отмеренная точность. Внутри всё сжималось, но лицо оставалось пустым.
Он наблюдал за мной, как охотник – за раненым зверем, не добитым, но загнанным.
– Понимаете, в таких делах, Влада, признание – это облегчение. Вам станет легче, если вы расскажете всё. Сейчас. Пока не поздно. Пока мы не перешли черту.
Слова были почти ласковыми, но за ними чувствовалось давление. Холодный металл.
Я отвела взгляд. Воздух сгустился. За зеркалом кто-то двигался. Точно. Я чувствовала взгляд. Они ждали.
Следователь переглянулся с кем-то, потом резко перелистнул страницу в папке и подался ближе, в голосе появилась тень усмешки:
– Вы знаете мужчину по имени Виктор Волков?
Мир внутри меня треснул. Я выдавила:
– Нет. Кто это?
Он ничего не ответил. Просто закрыл папку с глухим шлепком. И в этот момент комната будто опустела.
– Интересный ответ, – сказал он тихо. – Потому что Волков знает вас. Очень хорошо.
– Интересный ответ, – пробормотал следователь и вышел. Дверь закрылась с тихим щелчком, оставив меня наедине с нарастающим шумом собственного сердца.
Я сидела, чувствуя, как по спине медленно ползёт липкий холод страха. Наручники вновь сковывали мои руку, как настоящую преступницу. Голова тонула в мыслях.
Кто такой Виктор Волков? Почему его имя всплыло сейчас?
Холод бил от стен. Даже не от бетона – от самого воздуха, пропитанного тоской, страхом, безысходностью. Маленькая камера, где не было ни времени, ни пространства. Только я. Только мысли. И ржавый унитаз в углу, от которого хотелось отвернуться всем телом.
Я сидела на скамье, пытаясь удержать себя в куче. Пальцы дрожали.
Сколько я здесь? Пять часов? Десять? Время расползлось, словно туман. Один допрос сменялся другим – то нейтральным, то жестким, с резкими вопросами, со странными взглядами, будто они знали, будто у них уже был свой ответ. Только я – лишняя деталь.
Меня не били. Но били другим – ожиданием. Тишиной. И ощущением, что всё, что я строила, может рухнуть одним щелчком.
Когда дверь закрывалась за очередным следователем, я оставалась наедине с тем, от чего старалась бежать годами. Лицо Антона, его крик. Шёпот незнакомца. Алые розы. И бесконечный страх – а если это ловушка?
Иногда кто-то проходил по коридору. Стук каблуков, шаги. Я вскидывалась – вдруг это адвокат? Родители? Виктор?.. Но никто не приходил.
В один из таких моментов, когда не было сил ни сидеть, ни стоять, я вдруг увидела на полу тонкую царапину. Почти незаметную. Надпись, выцарапанную ногтем, или, может, монетой:
«Ты не одна».
Я скользнула глазами по буквам, и сердце сжалось. Кто её оставил? Женщина до меня? Или это чья-то последняя надежда? Или – предупреждение?
За зеркалом кто-то двигался. Я слышала – не звуки, нет, – а напряжение, будто атмосфера тонула под тяжестью чьего-то взгляда.
Когда дверь наконец отворилась – резко, почти агрессивно – я не ожидала увидеть его.
Он вошёл, как буря. Чёрное пальто, тяжёлое, с влажными от моросящего дождя полами, оставляло на полу тёмные следы. На лице легла густая тень, подчёркивающая резкие скулы и сжатую линию губ. Но больше всего – глаза. Тот самый взгляд, от которого по спине пробегал ледяной холод, и в то же время где-то глубоко внутри рождалось странное тепло. Мгновение – и я не знала, спасает он меня или забирает себе. Это был уже не следователь. Это был он.
Мужчина из гольф-клуба. Тот, кто оставлял алые розы на моём пути, словно метки. Тот, чьё присутствие ощущалось за спиной, как лёгкий сквозняк в пустой комнате, – тревожный и манящий. Тот, кто следил. Тот, кого я… чувствовала кожей, дыханием, сердцем.
Я не знала, бояться ли его или наконец дышать с облегчением. В груди сплелись два чувства – страх и ожидание, и оба были одинаково невыносимыми.
– Добрый вечер, Влада, – его голос был низкий, обволакивающий, почти ласковый. – Прости, что не представился раньше. Меня зовут Виктор.
– Ты… – слова застряли в горле. – Что ты здесь делаешь?
Он чуть улыбнулся.
– Забираю тебя.
– Что?..
Он подошёл ближе, шаги его были размеренными, тяжёлыми, словно каждый из них вбивал гвоздь в пол. Из внутреннего кармана пиджака он вынул папку, чёрную, строгую, и с ленивым презрением бросил её на стол. Кожаная обложка хлопнула, будто выстрел в гулкой тишине.
Я склонилась. Бумага пахла типографской краской и чем-то ещё – сухим, официальным, как мраморный коридор в здании, куда простым смертным вход заказан. Ордер. Подписанный аккуратным росчерком кем-то из самых верхов. Имя было чужим, холодным, но я сразу почувствовала вес этих букв.
Грудь сжало так, будто невидимая петля затянулась вокруг шеи. Горло пересохло, и я сглотнула – звук показался оглушительным. Запястья дрожали, хотя я пыталась держать руки неподвижно. Под рёбрами нарастала пустота, тяжёлая и липкая, как пропасть, в которую втягивает без остатка.
Я не знала этих людей, но знала одно: это была власть. Не шумная и показная, а тихая, тяжелая, как свинец. Больше, чем у полиции. Больше, чем у Антона. Даже – чем у моего отца.
И в ту секунду воздух в комнате стал другим – плотным, вязким, словно вместе с этим документом он занёс сюда саму тень чьего-то всесилия.
– Ты арестован, Виктор! – рявкнул следователь, врываясь в помещение. Папка с бумагами в руках дрожала, голос звенел, но он пытался держаться. Бросался словами, как оружием.
Виктор повернулся к нему медленно. Не спеша. Смертельно спокойно.
– Повтори, – его голос прозвучал тихо, но в этом спокойствии был ледяной металл. – Давай. Ещё раз. Арестован – я?
Он шагнул вперёд – всего на полшага. Но следователь попятился. Мельком, почти машинально, глянул на зеркало, за которым кто-то наблюдал, и сглотнул.
– Вы… вы не имеете права вмешиваться! Это законное задержание! Есть протокол! – выкрикнул он, но уже не так уверенно.
– Протокол? – Виктор усмехнулся. Губы чуть дрогнули, но глаза остались мёртвыми. – Ты, сука, даже лицо своё не можешь держать прямо, когда лжёшь. Продажный пес. Думаешь, если Антон кинул тебе кость – ты теперь в законе?
Следователь побледнел.
– Влада едет со мной, – отчеканил Виктор. – А ты… если не хочешь потерять всё, что у тебя есть, – отойди от двери. И забудь, что видел нас. Иначе следующий протокол будет лежать на тебя. В морге.
