То, что осталось после нас

Эбигейл прерывисто выдохнула, и тяжесть последних недельвдруг обрушилась на неё. Она не выдержала. Слёзы захлестнули её, и,захлёбываясь рыданиями, она выговорила всё: холодность Грейсона, егобесконечные смены, исчезновения из дома, тот миг, когда она увидела его сМэллори. Каждое подозрение, каждая боль, каждая тень неуверенности вырвалисьнаружу, наполняя тишину между ними.

Нора слушала молча; её лицо оставалось непроницаемым,пока слова дочери не иссякли. Тогда она протянула руку и крепко сжала пальцыЭбигейл.

— Ох, девочка моя…

Эбигейл вытерла распухшие глаза тыльной стороной ладони.

— Что мне делать, мам? Он не разговаривает со мной. Едвасмотрит в мою сторону. Я уже не знаю… мы вообще ещё вместе?

Нора медленно выдохнула.

— Тебе нужно поговорить с ним по-настоящему. Безувиливаний, без ожиданий, что он сам «одумается». Всё разложить по полочкам.

Эбигейл сглотнула: горло саднило.

— А если он не станет слушать?

Взгляд Норы потеплел.

— Тогда заставь его. Ты ведь моя дочь. Где твой характер?

Эбигейл кивнула, хотя страх снова тугим клубком сжался вживоте. Нора взяла чашку с чаем, и её голос стал мягче:

— Эндрю завтра выписывают. Скоро я вернусь домой, нохочу, чтобы ты знала: я рядом, что бы ни случилось.

Эбигейл моргнула, сдерживая новые слёзы, и едва слышноответила:

— Спасибо, мам.

Нора коснулась её щеки, убрала прядь волос и невольносмахнула слезинку.

— Ты сильнее, чем думаешь, Эби. И что бы ни произошло, тыне останешься одна.

Эбигейл закрыла глаза и медленно выдохнула. Слова материприносили утешение, но впереди всё равно зияла пугающая неизвестность.

ГЛАВА 6

Disturbed— «The Sound of Silence»

Грейсон вернулся домой на следующее утро, вымотанный, новсё ещё напряжённый, словно натянутая струна. Он не знал, что его ждёт: будетли Эбигейл дома или уже уйдёт. Стоило переступить порог, как в тишине раздалсяпривычный звон посуды, а в воздухе витал тонкий аромат чая. Желудок болезненносжался.

Он должен был почувствовать облегчение от того, что онавсё ещё здесь. Но вместо этого на него навалилась тяжесть. После того как онповёл себя перед Итаном, им владело только одно чувство — стыд. Теперь Грейсонне мог смотреть ему в глаза. Не после того, как узнал правду.

Он направился на кухню и застыл в дверях. Эбигейл стоялау кухонного острова. Солнечный свет, пробиваясь сквозь окна, зажигал еёкаштановые волосы, превращая их в тёплое, почти огненное сияние. Они мягкопереливались при каждом её движении, когда она вытирала руки о полотенце. Онаказалась хрупкой, измождённой, словно не сомкнула глаз всю ночь. Налив себечай, она замерла. Плечи были опущены, движения казались нерешительными. Вдруг,словно почувствовав его взгляд, Эбигейл подняла голову.

Их взгляды встретились.

Грейсон мгновенно напрягся: всё его тело сковало, мышцысвело в тугой узел. Лицо окаменело, словно сама собой опустилась маска,скрывшая всё остальное.

В её глазах таилась уязвимость. Покрасневшие от слёз, онискользили по его лицу, будто пытаясь найти объяснение тому, что происходитмежду ними. Но, кажется, не находили. Губы Эбигейл дрогнули, чуть приоткрылисьи снова сомкнулись. Она первой отвела взгляд.

Мгновение оборвалось. Грейсон резко развернулся инаправился к лестнице.

— Грейсон, — тихо позвала она.

Он не остановился. Эбигейл бросилась вперёд и схватилаего за руку.

— Подожди…

Тело Грейсона среагировало быстрее, чем разум. Он резкодёрнул руку, слишком резко. Эбигейл пошатнулась и ударилась боком о крайкухонного острова. Она вскрикнула от боли.

Сердце Грейсона ухнуло в бездну. Он обернулся и протянулруки, но Эбигейл выпрямилась раньше, чем он успел к ней прикоснуться. Онизамерли друг напротив друга.

Эбигейл вцепилась в край столешницы; на её лице застылшок. Грейсон смотрел на неё, не в силах вдохнуть. Он никогда, никогда непричинял ей боли.

— Я… — голос сорвался, грудь сдавила удушающая вина.

— Всё в порядке, — перебила она. Но в её голосе звенелазлость, натянутая, с трудом сдерживаемая.

Молчание распласталось между ними, тяжёлое, гулкое,давящее. Потом Эбигейл подняла глаза и резко вскинула подбородок.

— У тебя есть любовница?

Грейсон коротко, резко усмехнулся. Это был не смех, аскорее оскал. Его взгляд потемнел; в нём мелькнул яд.

— Отличный вопрос, — произнёс он холодно.

Эбигейл моргнула, сбитая с толку.

— Что?

Грейсон фыркнул и покачал головой.

— Если бы у меня и была любовница, то только потому, чтоты сама подтолкнула бы меня к этому.

Её словно пронзило: живот скрутило от боли и ужаса.

— Грейсон… — прошептала она, делая шаг ближе; голоссорвался в мольбу. — Ты не можешь говорить это всерьёз. Скажи правду. Что стобой происходит? Почему ты так поступаешь? Зачем причиняешь мне боль?

Кулаки Грейсона сжались до белых костяшек, челюстьнапряглась так, что, казалось, вот-вот хрустнет.

В комнате повисла гробовая тишина.

Грейсон застыл, словно удар пришёлся прямо в солнечноесплетение. Его взгляд метнулся в сторону, челюсть сжалась так крепко, что скулывыступили ещё резче. Он не произнёс ни слова.

И в этой тишине, в этом предательском молчании Эбигейлуслышала всё. Её губы задрожали, в груди что-то болезненно оборвалось.

— Господи… — прошептала она, качнувшись, будто земля ушлаиз-под ног.

Грейсон резко вскинул голову и встретил её взгляд. В егоглазах мелькнуло нечто опасное, сплав гнева и отчаяния, слишком тяжёлый, чтобывынести.

— Ты хотела правду? — выдохнул он; голос сорвался нахрип. — Да.

Это слово повисло между ними, как выстрел.

Эбигейл отшатнулась, прижимая ладонь к губам, чтобысдержать крик. Глаза наполнились слезами, сердце билось в бешеном, рваномритме.

— Как ты мог… — выдохнула она, едва находя силы говорить.— После всего, что мы пережили, после всего, чем мы были…

Грейсон отвёл взгляд. Его пальцы дрожали, но голос звучалхолодно и отчуждённо:

— Потому что с ней проще. Потому что рядом с ней я нечувствую себя… несчастным.

Слёзы катились по её щекам, но она не вытирала их. Онасмотрела на него так, будто перед ней стоял чужой человек, которого она никогдапрежде не знала.

— Хочешь услышать всё? — его голос прозвучал низко иглухо, в каждом слове чувствовалась ярость. — Ладно. Я хочу развода.

Эбигейл отшатнулась, будто он ударил её. Она раскрыларот, но не смогла издать ни звука. Всё закружилось, словно мир уходил из-подног.

— Я хочу знать почему, — наконец выдохнула она едваслышно. — Скажи, почему.

Грейсон резко выдохнул, провёл ладонью по лицу. Потомтоном таким горьким, что каждое слово резало по живому, произнёс:

— Я устал. Мне стало скучно.

Эбигейл вздрогнула, словно от пощёчины. Грейсон коротко,пусто рассмеялся и с насмешливой злостью добавил:

— И ещё есть Эван. Твой обожаемый Эван. Умно ты всёустроила. И без тени стыда.

У неё перехватило дыхание.

— Он постоянно в нашем доме. А почему бы и нет? — Грейсонхрипло усмехнулся. — Итан души в нём не чает. Наверняка ты заготовила этуисторию заранее. Но я всё понял.

— Что… понял? — прошептала Эбигейл.

Лицо Грейсона исказилось.

— Ты выставила меня посмешищем.

Пульс бешено бился в её висках, в ушах грохотало.

— Грейсон, я не…

— Думаешь, ты особенная? Ошибаешься. В море полно другойрыбы, — перебил он ледяным голосом. — Умнее. Красивее. И с большим чувствомчести.

Эбигейл смотрела на него, и её выворачивало изнутри.

— Грейсон… — голос сорвался. — Ты… — она сглотнула. — Тыспал с ней?

Он промолчал. Он лишь смотрел на неё. Его молчаниеоказалось тяжелее любого признания. Взгляд оставался непроницаемым, челюстьбыла стиснута.

И в этот миг она всё поняла.

Она отшатнулась, качая головой:

— Ты… нет… нет… о Боже…

Её ноги подкосились, и она рухнула на диван, словномарионетка с оборванными нитями. Воздух стал густым и вязким, слишком тяжёлымдля лёгких. В ушах звенело. Дышать было невозможно.

— Почему? — сначала слово сорвалось шёпотом, а потомпревратилось в отчаянную мольбу. — Почему, Грейсон?

Он отвернулся. Челюсть дрожала от напряжения, грудьвздымалась слишком часто.

Эбигейл вцепилась в край дивана:

— Зачем ты это делаешь? Зачем разрушаешь нас?

Что-то в Грейсоне надломилось. Он резко вскинул голову, иглаза вспыхнули яростью.

— Хочешь знать почему? — голос сорвался почти на рык;акцент рубил каждое слово, пропитанное гневом, кипевшим под кожей. — Ты думала,я не узнаю?

Эбигейл застыла.

— Что… узнаешь? — прошептала она; разум был слишкомистощён, чтобы собрать воедино происходящее.

Грейсон горько рассмеялся, его пальцы дрожали.

— Ты и Эван.

У Эбигейл словно земля ушла из-под ног.

— Что?

Смех Грейсона прозвучал пусто и гулко, будто изнутримёртвого колодца.

— Я знаю, Эбигейл, — произнёс он низким голосом, вкотором звучало что-то обнажённое, надломленное. — Знаю, что ты сделала, пока ябыл в Брисбене.

— Я не…

— Ты ночевала у него, — перебил Грейсон. Его голос креп скаждой фразой, слова становились всё острее и короче, словно удары плетью. — Тывсё время была с ним. И ты думала… — он резко, почти издевательски рассмеялся.— Думала, что это так и останется секретом? Но у неё оказалась совесть. Чегонет у тебя. Мне тошно от тебя, Эбигейл.

Мир Эбигейл перевернулся.

— Я… что?

— А потом Итан… — голос его стал низким. — Думаешь, я незамечал? Ни разу не задавался этим вопросом? — кулаки сжались так сильно, чтопобелели костяшки. — У Итана светлые волосы и голубые глаза. Точно как у Эвана.

— Ты думаешь, он не твой, — её слова прозвучали почтинеслышным шёпотом.

Лицо Грейсона застыло, холодное и непроницаемое. И именноэто молчание сломало её сильнее всего. Слёзы катились по щекам.

Голос сорвался, когда она прошептала:

— Я не могу в это поверить.

Челюсть Грейсона напряглась.

— Верь во что хочешь.

Эбигейл выдохнула прерывисто, почти всхлипнув:

— Ты даже не понимаешь, как много уже разрушил. Правда?

Грейсон обернулся, и его взгляд потемнел.

— Ты разрушила нас первой.

Он резко развернулся, собираясь уйти. Грудь Эбигейлсудорожно вздымалась, дыхание сбивалось, становилось коротким и рваным. Ейказалось, что она тонет. Рука Грейсона уже легла на дверную ручку.

Её губы задрожали, и прежде чем она успела остановитьсебя, сорвался шёпот:

— Подожди…

***

Пальцы Грейсона сжали дверную ручку, но он так и нерешился её повернуть. Это был её голос.

Не слова, а интонация.

В ней звучало то, чего он никогда раньше не слышал.Что-то, что прорезало его злость, пробилось сквозь удушающую тяжесть эмоций,сквозь всё. В этом не было мольбы.

Не было вины.

Не было даже боли.

Голос звучал тихо, холодно, неотвратимо.

Грейсон замер.

Он слегка повернул голову, ровно настолько, чтобы уловитьеё взгляд краем глаза. Она всё ещё сидела на диване; ладони лежали на коленях,всё тело мелко дрожало — от злости или от чего-то иного, он так и не смогпонять.

— Сядь.

Её голос был безжизненным, но в нём звучала сталь. Грейсонмедленно выдохнул, отпустил дверную ручку и, не говоря ни слова, повернулсяобратно. Он опустился на диван напротив неё, опёрся локтями о колени и сцепилруки.

Эбигейл даже не посмотрела в его сторону. Её взгляд былустремлён куда-то поверх его плеча. Дыхание оставалось ровным, размеренным,словно она из последних сил удерживала себя от того, чтобы не распасться начасти.

Между ними повисла долгая, вязкая тишина.

Наконец она спросила:

— Сколько?

Грейсон нахмурился, не сразу поняв.

— Что?

Голос Эбигейл не дрогнул:

— Сколько раз ты был с ней?

Слова обрушились на него, как тяжёлый удар в живот.

— Была только она? — продолжила Эбигейл всё тем же ровнымтоном. — Или у тебя есть ещё… более сговорчивые поклонницы?

Его челюсть напряглась.

— Это не твоё дело.

От того, как он это произнёс, у Эбигейл всё внутриперевернулось. Это было не просто пренебрежение: в его голосе слышалась защита.Почти покровительство. Будто Мэллори была слишком хороша, чтобы её обсуждали скем-то вроде неё.

Эбигейл тихо рассмеялась. В её смехе не было и тенивеселья, лишь пустота и оголённая боль. Впервые с тех пор, как они сели, онаповернула голову и посмотрела прямо на него. Мука в её взгляде обрушилась наГрейсона, словно удар под дых, вызвав тошнотворную волну вины.

Она была бледна так, что веснушки резко проступили накоже; губы побелели, дыхание стало прерывистым, плечи сжались так, будто онамогла переломиться пополам.

Тело Грейсона среагировало раньше, чем он успел этоосознать. Он начал подниматься, потянувшись к ней.

— Сядь.

Её голос был таким надломленным, что резал слух. Грейсонзамер. Она была не просто бледна — казалось, ещё немного, и потеряет сознание.Холодный озноб прошёл по его телу, глубокий и липкий, будто кто-то только чтопрошёлся по его могиле.

Эбигейл на мгновение закрыла глаза; пальцы сжались наколенях. Когда она вновь их открыла, её лицо стало пустым.

Не спокойным. Не сдержанным.

Просто пустым.

Желудок Грейсона болезненно сжался. Это была не таЭбигейл, которую он знал. Да и существовала ли она вообще?

Она прочистила горло, сухо и резко, словно этот звук мограсколоть тишину. Затем заговорила голосом, которого он никогда прежде от неёне слышал:

— Значит, ты думаешь, я изменила тебе с Эваном, пока тыбыл в Брисбене?

Грейсон напрягся, но она не остановилась.

— Потом я забеременела. А когда ты вернулся домой, выдаларебёнка за твоего.

Её кристально-голубые глаза потемнели, зрачкирасширились, почти поглотив холодную синеву радужки.

— А потом я продолжала приглашать Эвана к нам. Наверное,мы даже «освятили» все горизонтальные и пару вертикальных поверхностей в доме.

Кулак Грейсона сжался.

— А мой муж в это время надрывался на работе, —продолжила она.

Её губы дрогнули и изогнулись в нечто, что нельзя былоназвать улыбкой. Скорее оскал загнанного зверя.

— И если этого показалось мало, я, выходит, умудриласьвыдать своего «тайного ребёнка от любовника» за твоего сына.

Она чуть наклонила голову; лицо оставалось бесстрастным.

— Всё верно? — тихо спросила она.

Пустое, мёртвое молчание наполнило комнату. Эбигейлприподняла изящную бровь, и её голос разрезал напряжение, словно острое лезвие:

— Я ничего не упустила? Ни одной детали?

Челюсть Грейсона напряглась. Он по-прежнему считал себяправым. Разве у него не было повода для гнева? И всё же… почти незаметно длясамого себя он понял: почва под ногами сместилась.

Он начинал этот разговор, ведомый уверенностью, обидой,ощущением предательства, желанием наконец расставить всё по местам. Но теперь,сидя напротив неё, наблюдая и слушая, он уже не был уверен, кто из них двоихдействительно контролирует ситуацию.

И это тревожило его куда сильнее, чем он готов былпризнать даже самому себе.

***

Эбигейл обессиленно опустилась на диван. Тело словноналилось свинцом; в нём не осталось ничего — ни сил, ни тепла, только острая,гулкая пустота, осевшая в груди.

Она запрокинула голову и уставилась в потолок. Даженезажжённая, люстра была красива: кованая рама охватывала лампы в видемерцающих свечей, толстые канаты, удерживавшие конструкцию, придавали ейгрубоватое изящество. Когда-то они с Грейсоном любили выбирать такие вещивместе — предметы, делавшие дом уютным, обжитым, безопасным. Теперь ничто неказалось безопасным.

Послышался скрип стула. Грейсон заёрзал, не находя себеместа: переминался, покачивал ногой. Эбигейл даже не нужно было смотреть нанего, чтобы понять, что он раздражён и нетерпелив. Он никогда не умел простосидеть в тишине и ждать.

Он подался вперёд, набрал в грудь воздуха, будтособирался возобновить разговор.

— Хочешь развод? Хорошо. Будет тебе развод.

Её голос разрезал тишину, холодный и точный.

Грейсон застыл.

Эбигейл не пошевелилась, не подняла головы, продолжаясмотреть в потолок.

— Я свяжусь со своим адвокатом, а ты — со своим.

На мгновение в комнате повисла пауза.

— Вот так, да? — усмехнулся Грейсон. — Просто и бездрамы?

Эбигейл не ответила.

— Но сначала, — произнесла она ровно, — нам предстоитнеприятная мелочь: тест ДНК.

Грейсон напрягся. Эбигейл наконец подняла взгляд иуловила мимолётное выражение на его лице — удивление. Она его опередила, и онэто понял. Ещё секунду назад он сам собирался потребовать тест, но теперьинициатива ускользнула из его рук.

Эбигейл чуть наклонила голову; её голос стал почтиврачебно спокойным:

— Чтобы ты потом не обвинил меня в подлоге, есть дваварианта. Мы можем сделать домашний тест. Ты сам выберешь марку и проведёшьпроцедуру. Или обратимся в суд и оформим всё официально.

Она подалась вперёд и встретилась с ним ледяным взглядом.

— Так или иначе, я не хочу больше обсуждать отцовство,пока результаты не будут готовы.

Руки Грейсона сжались в кулаки. В его сознание, словнозмея, прокралась тень сомнения — нежеланная, тревожная. А вдруг?.. Нет. Нет.

Он видел их вместе. То, как она и Эван смотрели друг надруга, он знал. Другого объяснения быть не могло. Невидимая химия между ними,постоянное присутствие Эвана рядом, Итан, совсем на него не похожий. У негобыли доказательства. Разве нет?

Он уже открыл рот, чтобы ответить, вернуть себеинициативу, сказать хоть что-то, что снова даст ему ощущение контроля, но…

— Думаю, мне стоит сдать анализы, — ровно произнеслаЭбигейл, перебивая его. — Тебе, кстати, тоже не помешает.

Губы Грейсона сомкнулись.

— Пусть сейчас ты не хочешь иметь ничего общего с Итаном,но это скоро изменится, — добавила она, слегка склонив голову; голос сталострым, как лезвие. — Нам ведь не нужны в доме неизвестные микробы.

Лицо Грейсона залилось краской. Но прежде чем он успелответить, Эбигейл продолжила; её голос звучал гладко и размеренно:

— Ты сказал всё, что хотел. Теперь моя очередь.

Она откинулась на спинку дивана, закинув ногу на ногу.

— Что касается Эвана… — её губы дрогнули, будто вусмешке, если бы в ней осталось хоть немного иронии. — Что ж, тебе придётсяподождать и увидеть всё самому.

Пальцы Грейсона дёрнулись на коленях. Он входил в этотразговор уверенным, правым, злым. Но теперь всё ускользало из его рук, какпесок сквозь пальцы.

— Мы поговорим об этом после теста ДНК.

Эбигейл поднялась.

— Сейчас я соберу вещи, свои и Итана. Мы поживём у Эвана,пока не будут готовы результаты.

Грейсон резко вскинул голову:

— Ты не можешь просто…

— Не звони мне, — перебила она, направляясь к лестнице. —Просто напиши, когда и где хочешь сделать тест. Этого достаточно.

Она уже ступила на первую ступеньку, но внезапноостановилась и обернулась, будто вспомнила что-то важное.

— Подожди минут пять, а потом можешь возвращаться к своейлюбимой Мэллори.

Кулаки Грейсона сжались.

— У меня есть кое-что, что ты, возможно, захочешьувидеть.

Не дожидаясь ответа, она поднялась наверх. Грейсоностался сидеть, не в силах пошевелиться. В её тоне было нечто такое, от чего поспине пробежал холодок. Он слышал, как наверху открываются и закрываются ящики,затем всё стихло.

Эбигейл стояла в гардеробной, пустым взглядом уставившисьна полки. Потом вытащила табурет. Руки слегка дрожали, когда она взобралась исняла с самой верхней полки пыльную коробку.

Она села и стала перелистывать старый фотоальбоммеханическими движениями, почти не всматриваясь в снимки, пока не дошла донужной страницы. Пальцы замерли над прозрачным кармашком; затем она осторожновытянула фотографию. Через мгновение достала ещё одну, спрятанную глубже.

Когда Эбигейл подняла глаза, Грейсон уже стоял в дверях.На его лице читалась настороженность; ни гнева, ни злости, только осторожноенапряжение.

— Что это? — его голос прозвучал тише прежнего, словно онбоялся спугнуть дикого зверя.

Эбигейл поднялась и подошла к нему, сжимая фотографиимежду пальцами.

— Я забрала их с чердака твоей матери после её похорон.Знала, что ты хотел их выбросить, но решила сохранить. Подумала, однажды ты,возможно, захочешь вернуть их.

Она тяжело вздохнула, затем выпрямилась, словно собираясьс силами.

— Раз уж ты решил устроить крестовый поход засправедливостью, — произнесла она холодно, — взгляни на это повнимательнее.

Она протянула ему снимки.

Грейсон взял их неуверенно, скованным движением. Онникогда раньше не видел этих фотографий. Потребовалось несколько секунд, чтобыузнать лица — фрагмент жизни, о котором он предпочёл бы не вспоминать. Желудокболезненно сжался, когда взгляд зацепился за изображение.

На снимке его мать, совсем юная, едва за двадцать. Наруках маленький мальчик, не старше двух лет. Та же натянутая, настороженнаяулыбка. То же тревожное напряжение в глазах. Мальчик бледный, недовольный, сярко-светлыми волосами.

Грейсон уставился на фотографию, чувствуя, какперехватывает горло. Это был он. Он перевернул следующий снимок. Пальцынапряглись.

Первый день в школе. Мать настояла, чтобы фотографиюсделали в конце дня. Эбигейл стояла рядом, улыбалась, держала его за руку — стеми же взъерошенными рыжевато-каштановыми кудрями, которые всегда казались емусолнечными. Боль пронзила сердце, когда он посмотрел на её юное, любимое лицо.Ана втиснулась рядом, скорчив гримасу. Сам Грейсон стоял чуть поодаль, угрюмый,в поцарапанных коричневых школьных ботинках, а пряди, когда-то почти белые,теперь стали русыми и ловили солнечный свет.

По спине пробежал холодок. Он с трудом сглотнул изаставил себя снова взглянуть на первый снимок. На маленького мальчика. Насветлые волосы, постепенно темнеющие до каштановых.

Желудок будто провалился. Голова слегка закружилась.

Голос Эбигейл прозвучал почти задумчиво:

— Знаешь, Грейсон, тебе стоило внимательнее слушатьлекции по генетике.

Он резко поднял голову, но выражение её лица неизменилось. Затем её губы чуть искривились, а голос стал острым, полнымпрезрения:

— Ах да, совсем забыла, — усмехнулась она тихо, без тениулыбки. — Зачем тратить время на генетику, если можно совершенствовать свойкомплекс бога и красоваться в операционной перед любовницей?

Лицо Грейсона вспыхнуло, кулаки сжались. Он не хотелвидеть. Не хотел признавать. Но сходство было слишком очевидным.

Лицо Итана изменилось. Теперь, когда ему почти шесть, онуже не был похож ни на Эбигейл, ни на него прежнего. Он выглядел точно так же,как Грейсон в два года.

Не как Эван. Как он сам.

Грейсон резко вдохнул, сжимая края фотографий так, будтоони могли раствориться у него в руках. Когда он снова поднял глаза, Эбигейл ужене смотрела на него. Она отвернулась, открыла шкаф и начала доставать чемоданы.Её движения были механическими, отстранёнными, словно она уже ушла.

И впервые с начала этого кошмара Грейсон ощутил нечточужое, скручивающее грудь изнутри.

Страх.

ГЛАВА 7

AURORA — «Through the Eyes of a Child»

Грейсон стоял неподвижно. Разум отчаянно пыталсяосмыслить происходящее, тогда как тело действовало само по себе. Он лишьсмотрел, как Эбигейл судорожно собирает вещи.

Одежда летела в чемодан как попало, обувь была брошенавперемешку, туалетные принадлежности наспех закинуты в боковой карман. Всё этокричало о хаосе, резко контрастируя с пугающим внешним спокойствием, котороеона сохраняла. Тело выдавало то, что душа отчаянно пыталась скрыть.

Грейсон не заметил, как последовал за ней, пока неоказался в дверях спальни Итана. Эбигейл уже была там; движения её оставалисьтакими же беспорядочными и бездумными. Она распахивала ящики, спешно запихиваяв сумку одежду: любимое ярко-красное худи с тираннозавром, разноцветные носки,пижамы, которые уже едва налезали. Игрушечный поезд, тот самый, что Грейсонподарил на третий день рождения, полетел следом. Затем — недочитанная книгасказок. И наконец она потянулась за одеялом.

Сердце Грейсона болезненно сжалось, когда он его увидел.Выцветшая красная ткань с каймой из крошечных лисиц и кроликов, истёртаягодами, но бесконечно любимая. Одеяло было потрёпанным, кое-где расходилось пошвам, но Итан никогда не засыпал без него.

Эбигейл застыла. Пальцы крепче сжали ткань. Она прижалаодеяло к лицу и глубоко вдохнула. Мгновение растянулось, хрупкое, почтисвященное. Потом беззвучные слёзы упали, впитываясь в выцветшую материю.

Память.

Мать Грейсона всегда казалась хрупкой, словно сделаннойиз тонкого стекла, готового треснуть от малейшего прикосновения болезни.Бледная кожа выглядела почти прозрачной на фоне мягкого лавандового платка,повязанного поверх облысевшей головы. Рак отнял у неё слишком многое: силы,волосы, независимость.