То, что осталось после нас

Грейсон заметил узкий просвет между фланговым нападающими защитником — тонкую щель, которая могла закрыться в любую секунду.

Он рванул вперёд.

Мир сузился до грохота собственных шагов, до криковтоварищей и далёкого рёва трибун. Влажная трава скользила под бутсами. Защитникметнулся наперерез, вытянув руки, но Грейсон в последний миг ушёл в сторону:пальцы лишь полоснули по ткани джерси.

Линия зачёта уже надвигалась. Он собрал остаток сил,нырнул вперёд и впечатал мяч в землю в ту же секунду, когда в него врезалисьсразу несколько тел. Удар выбил воздух из лёгких.

Свисток.

На мгновение стадион застыл, а затем взорвалсяоглушительным рёвом.

Грейсон лежал на спине в холодной грязи, хватая воздухртом; в ушах гудело, во рту чувствовался вкус земли. Товарищи подхватили его наноги, хлопая по плечам и шлему.

Том схватился за голову:

— Чёрт, Грейсон, это безумие! Мы занесли мяч, но нуженещё дополнительный удар.

Джаспер осклабился; щербинка после недавнего столкновенияблеснула в свете прожекторов:

— Без обид, но если промажешь, я тебя прикончу.

Грейсон покачал головой, отсекая шум. Мир снова сузилсядо мяча и гулкой тишины стадиона. Он занял позицию, втянул холодный воздух иударил. Мяч взмыл вверх, описал плавную дугу и прошёл точно между стойкамиворот.

Победа.

Команда взорвалась криками, игроки кидались друг к другув объятия. Грейсона втянули в общий вихрь восторга, но сквозь этот шум он всёравно искал взглядом только одно лицо.

Эбигейл.

Она стояла у края поля, всё так же скрестив руки нагруди. Лицо оставалось непроницаемым. В свете прожекторов волосы отливалимедью.

Когда их взгляды встретились, между ними проскользнулочто-то острое, почти физическое; у Грейсона свело живот, и дело было вовсе не вадреналине. Эбигейл улыбнулась, но не своей привычной лёгкой улыбкой, асдержанно, настороженно. В этом изгибе губ скрывался смысл, который ускользалот него.

Он сделал шаг к ней, но не успел приблизиться — егоокликнули:

— Грейсон!

Он обернулся. К нему подбежала Кэсси Миллер, иходноклассница. Длинные тёмные волосы мягко ложились на плечи. Она вся светилась— уверенная, яркая, с прямым блеском в глазах, в котором не было ни тенисомнения.

— Это было потрясающе, — выдохнула она, коснувшись егоруки. — Ты был невероятен на поле.

Грейсон почесал затылок, чувствуя, как под кожейподнимается неловкое тепло:

— Эм… спасибо.

Кэсси прикусила губу и чуть склонила голову:

— Слушай… я тут подумала… может, сходим куда-нибудь?

Грейсон моргнул. Сквозь гул стадиона до него долеталиприглушённые перешёптывания ребят из команды — они ждали ответа. Но взгляд самсобой скользнул мимо Кэсси и зацепился за Эбигейл.

Она стояла неподвижно. Пальцы вжались в предплечья таксильно, что побелели костяшки. Челюсть напряжена, лицо слишком безупречнопустое. Непроницаемое.

Грейсон замялся.

Эбигейл больше не смотрела на него. Её взгляд упрямо былприкован к земле, и от этого внутри у него болезненно стянулось, словно что-тозатянули тугим узлом.

— Давай, чувак, — пробормотал Джаспер, толкнув еголоктем. — Она же по уши в тебя влюблена.

Грейсон сглотнул. Горло стало сухим. Слова не шли. Он непонимал, почему всё это ощущается неправильно. С Эбигейл они никогда невстречались. Она была его лучшей подругой. И всё же…

Кэсси тихо рассмеялась, стараясь разрядить паузу:

— Всё нормально, если тебе нужно время, — сказала она, нов глазах мелькнула тень неуверенности.

— Да, — выдавил Грейсон, чувствуя, как голос предательскидрогнул. — Я… э… да, дай мне подумать.

Кэсси улыбнулась, но уже мягче, осторожнее:

— Хорошо. Дай знать.

Она отошла, и, едва стихли её шаги, Грейсон резкоповернулся к Эбигейл.

Та уже уходила.

Он выдохнул и бросился за ней:

— Эбс…

— Хорошая игра, Грейсон, — произнесла она ровным, слишкомвыверенным голосом. — Ты был молодцом.

Он нахмурился:

— Эбс…

— Тебе стоит согласиться, — перебила она, не поднимаяглаз. — Она красивая, добрая и правда тобой увлечена.

Грейсон уставился на неё. Внутри медленно оседал холод,будто под рёбра подложили лёд.

— Ты серьёзно так думаешь?

Эбигейл наконец подняла взгляд. В её глазах мелькнулочто-то острое и тут же погасло. Она едва заметно пожала плечами:

— А почему нет? Ты имеешь право нравиться другим,Грейсон.

Он не нашёл слов. Да, имел право. Как и она. Но самамысль о том, что Эбигейл может быть с кем-то другим, вызывала глухоераздражение, стягивала всё внутри в тугой узел.

Между ними повисла тишина, тяжёлая, непривычная. Где-тоза трибунами хлопнула дверца машины, ветер шевельнул влажную траву, но междуними воздух оставался неподвижным.

Наконец Эбигейл шумно выдохнула и натянуто улыбнулась:

— Мне пора. Увидимся завтра?

Грейсон кивнул слишком резко:

— Ага.

Она развернулась и ушла, оставив его стоять с яснымощущением: между ними сдвинулось что-то важное, пока без имени.

Тем же вечером, за ужином, Эбигейл вздрогнула от стука вдверь. Вилка тихо звякнула о край тарелки. Пульс резко ударил в висках. Мамаоткрыла: на пороге стоял Грейсон, хмурый, с тяжёлым, упрямым взглядом.

— Можно поговорить с Эбигейл? — голос звучал напряжённо,словно слова давались с усилием.

Эбигейл выглянула из-за плеча матери. Та смерила ихстрогим взглядом и вздохнула:

— Полчаса. Не больше.

Прохладный вечерний воздух не разрядил напряжения. Онишли молча; гравий тихо скрипел под подошвами. Лишь у качелей в парке Грейсоностановился. Пальцы сжались в кулаки, плечи напряглись.

— Ты уверена, что хочешь, чтобы я встречался с Кэсси?

Эбигейл сглотнула.

— Да. Всё нормально.

Он покачал головой, будто стряхивая лишние мысли, ивыдохнул:

— Я отказал ей.

У Эбигейл резко потянуло вниз под рёбрами. Она села накачели и вцепилась в холодные цепи; металл впился в ладони.

— Почему?

Он посмотрел прямо на неё. Во взгляде было что-тообнажённое, почти беззащитное.

— Потому что я хочу встречаться с тобой.

Между ними повисла тишина. Ветви над головой едва слышношелестели.

— Я тоже, — прошептала Эбигейл. — Я не хочу ни с кемдругим.

Грейсон резко выдохнул; слова сорвались сами:

— Так почему ты молчала, дурочка?!

В голосе проступил лёгкий ирландский акцент.

Эбигейл вздрогнула, но упрямо вскинула подбородок:

— Потому что боялась. Думала, ты перестанешь быть моимдругом.

Их взгляды встретились, и всё лишнее отступило. Грейсонпротянул руку и заправил выбившуюся прядь ей за ухо.

Она всё ещё сидела на качелях, когда он наклонился ближе.Их губы встретились осторожно, почти неуверенно, будто к этому прикосновениюони шли слишком долго.

Когда они отстранились, воздух показался легче, а нагубах остались тихие, ошеломлённые улыбки.

ГЛАВА 3

Oscar and the Wolf, Tsar B — «Back to Black»

Эбигейл шла по длинным больничным коридорам, и усталостьтянула её вниз, будто к рукавам привязали груз. Шаги отдавались глухим эхом,лампы под потолком резали глаза холодным светом. За последний месяц из неёсловно выжали всё: бесконечные дежурства, стопки направлений от терапевтов,отчёты, собрания. Даже глубокий вдох теперь казался роскошью.

В отделении физической медицины и реабилитации нагрузкавсегда была высокой, но в последнее время она обрушивалась волнами, не оставляяпауз. И ещё был Грейсон. Он будто отступил на шаг назад, всё чаще уходил всебя, и в этом молчании Эбигейл улавливала тонкую трещину между ними. Даже Итанэто чувствовал: за ужином мальчик хмурился и повторял один и тот же вопрос,когда отец отвечал рассеянно, не поднимая взгляда.

Грейсон перестал читать ему на ночь, всё чаще прикрываясьночными сменами и болезнями коллег. Сначала Эбигейл верила. Но с каждойнеделей, с каждым его отстранённым «потом» в груди нарастало тяжёлое сомнение.

И не только Итану не хватало отца. Грейсон всё режеприкасался к ней, будто между ними возникла невидимая перегородка. Их некогдалёгкая, естественная близость остыла, стала неловкой и чужой.

— Устал, — говорил он. — Слишком много дел.

Сначала она принимала его объяснения, но пустота рядоммедленно разъедала её изнутри. Он больше не обнимал её во сне, не искал еёладонь в темноте. Ночами он словно незаметно отодвигался к самому краю кровати,оставляя между ними холодную полосу простыни, узкую, но непреодолимую.

Тем утром, собираясь на работу, она наклонилась к нему —всего лишь лёгкий, привычный поцелуй на прощание. В последний миг он отвернулголову, и её губы неловко скользнули по его щеке. Мгновение длилось секунду, новнутри осталась гулкая пустота, будто звук захлопнувшейся двери.

Сделал ли он это нарочно?

Тогда она отогнала эту мысль. Но теперь, когда всёнавалилось разом, воспоминание возвращалось снова и снова, впиваясь изнутри ине давая перевести дух.

Когда-то она любила, как он держал её в объятиях. Передглазами до сих пор вставали первые годы брака: тесная квартирка, вечнаянехватка денег, тонкие стены, за которыми слышались чужие голоса, но рядом былон, и этого хватало.

Она ясно помнила тот вечер, когда ему предложилидолжность консультанта в больнице. Она сидела на диване, выжатая после тяжёлойсмены, и едва подняла голову, когда он вошёл. Дверь хлопнула, и он застыл напороге с глупой, почти мальчишеской улыбкой, такой яркой, что комната будтонаполнилась светом.

— Ты замужем за консультантом, Эбс, — объявил он и, недав ей опомниться, легко подхватил её на руки, подбрасывая так, будто онаничего не весила.

Она взвизгнула, заливаясь смехом, и вцепилась в егоплечи:

— Поставь меня на землю, безумец!

— Ни за что, женщина, — поддразнил он, прижимая её ксебе. Он поцеловал её крепко, со смехом в дыхании, чуть прихватив нижнюю губу.— Я заслужил право на праздничные привилегии.

— Ах вот как? — она изогнула бровь, подхватывая игру.

Его улыбка стала дерзкой, лукавой.

— Именно. И я собираюсь ими воспользоваться.

В тот вечер они так и не добрались до ужина. Это был тотсамый Грейсон, мужчина, за которого она вышла замуж; рядом с ним оначувствовала себя любимой и желанной. Теперь же она едва узнавала того, ктоделил с ней одну постель.

Она изо всех сил стремилась попасть в комиссию по работес иностранными пациентами, мечтала облегчить им адаптацию, наладить живоеобщение в больничных стенах. Собеседования прошли блестяще, и внутри рослатихая уверенность.

До сегодняшнего дня.

***

Эмми, сводная сестра Эбигейл, недавно устроилась вадминистративный отдел больницы. За последние годы в ней словно раствориласьпрежняя робость: движения стали точными, взгляд — прямым. Безупречная: строгиебрюки, свежая блузка, едва уловимый шлейф духов. В коридорах на неёоборачивались. Одни ценили её деловую хватку, другие морщились от жёсткости.Эбигейл была на её стороне: помогла с устройством, свела с нужными людьми.

В тот день, после обеда, Эмми догнала её у отделения.

— Эбс, у тебя есть минутка? — голос прозвучал мягчеобычного, будто она примеряла непривычную интонацию.

Эбигейл скользнула взглядом по часам.

— Если это о расписании, то, может быть, мы…

— Нет, не в этом дело, — Эмми быстро оглянулась икоснулась её запястья. Пальцы были прохладными. — Пойдём в кафетерий, выпьемчаю. Пожалуйста.

Эбигейл нахмурилась: Эмми редко о чём-то просила.

— Ладно.

В кафетерии кипела привычная суета: голоса сливались вгул, звякала посуда, пахло подогретым супом и сладкой выпечкой. Во всём этомощущалась размеренная, почти убаюкивающая обыденность. Они сели у окна; зимнийсвет лёг на лицо Эмми бледной полосой. Она водила ложкой по кругу, не касаяськраёв чашки, и пар медленно таял у её губ.

— Как дела у мамы и папы? — первой нарушила молчаниеЭбигейл.

На лице Эмми едва заметно дрогнула мышца у скулы; пальцына секунду сжали ручку чашки.

—Всё хорошо. Как всегда.

Эбигейл не приняла это привычное «всё хорошо». Онаслишком хорошо знала: родители, при всей своей мягкости, всегда требовали отЭмми большего, чем та могла вынести. Их ожидания ложились на неё невидимымгрузом; плечи расправлялись, но напряжение никуда не исчезало.

И ещё был Итан. Рядом с ним Эмми терялась: движениястановились осторожными, голос — чужим. Она не была резкой, просто словнодержала дистанцию, которую нельзя объяснить словами. Эбигейл надеялась, что современем это растворится. Но Итан, чуткий не по годам, улавливал её скованностьи отвечал тем же: тихой настороженностью, словно проверяя почву под ногами.

— У тебя и Грейсона всё в порядке? — осторожно спросилаЭмми.

Вопрос лёг тяжестью под рёбра.

— Почему ты спрашиваешь?

Сестра замялась; пальцы сдвинули блюдце на миллиметр,затем вернули на место. Между желанием защитить и необходимостью сказать правдуповисла пауза. Она выдохнула, плотно сжав губы:

— Сегодня я кое-что подслушала. Думаю, тебе стоит знать.

Слова повисли между ними, но прежде чем она продолжила,раздался оклик:

— Доктор Харпер!

Эбигейл обернулась. К ним приближался Лиам, один изортопедов, с вежливой, чрезмерно воодушевлённой улыбкой, словно приклеенной клицу.

— Простите, что отвлекаю, — начал он, — но хотелуточнить: у вас есть мысли по поводу новых реабилитационных протоколов?Последние результаты оказались довольно противоречивыми.

Эбигейл растянула губы в деловой улыбке.

— Я пришлю комментарии по почте. Сейчас я занята.

Лиам перевёл взгляд с одной на другую, уловив напряжение,и быстро кивнул:

— Конечно. Простите.

Лиам отошёл. Эмми проводила его взглядом и сноваповернулась к сестре.

— Я проходила мимо зала заседаний, — тихо начала она. —Грейсон говорил с одним из членов комиссии о месте в команде, которая работаетс иностранными пациентами. Он… предложил кандидатуру Мэллори Пирс. Сказал, чтоона идеально подойдёт.

Пальцы Эбигейл сомкнулись на чашке; фарфор тихо скрипнулпод нажимом.

— Он сказал почему?

Эмми поморщилась.

— Он даже не упомянул тебя. Просто отметил, что Мэллориподходит для этой роли.

Слова ударили глухо, без звука. Внутри словно оселапустота, и воздух на мгновение стал густым. Эбигейл медленно поставила чашку настол, прежде чем пальцы успели сжаться сильнее.

— Я не могу в это поверить.

Эмми протянула руку, но остановилась на полпути, оставивмежду ними узкую полоску холодного света.

— Я не хотела говорить тебе… но подумала: лучше тыуслышишь это от меня.

Эбигейл сглотнула; к горлу подступила горечь — терпкая,металлическая.

— Спасибо, Эмми.

Она поднялась. Стул тихо скользнул по полу. Кафетерийостался за спиной вместе с гулом голосов и запахом сладкой выпечки. В грудинарастала жёсткая, режущая ясность: ей нужно услышать это от него, увидеть еголицо, понять, в какой момент её вычеркнули.

***

Эбигейл шла к комнате консультантов; удары пульсаотдавались под рёбрами тяжёлым эхом. По четвергам Грейсон обычно задерживалсятам после обеда, ворча, что в собственном кабинете нечем дышать. У дверей онаостановилась на секунду, собирая волю в кулак, и толкнула их… но застыла напороге.

Грейсон был внутри. И не один.

Рядом стояла Мэллори Пирс. Белый халат подчёркивалстройную линию плеч, тёмные волосы ловили холодный свет ламп. Она ленивонакручивала прядь на палец; в уголках губ держалась лёгкая, почти кокетливаяулыбка.

— Снимки миссис Кэллоуэй уже пришли, — сказал Грейсон,просматривая записи на планшете. — Патологический перелом шейки бедра.Вторичный, на фоне метастазов рака груди.

Мэллори вздохнула, скрестив руки, словно удерживаясобственное решение.

— Шестьдесят пять лет, хрупкая, подвижность и такограничена… Не лучший вариант для операции.

Грейсон кивнул, проводя пальцами вдоль линии челюсти.

— Верно. Но она мучается от сильных болей, консервативноелечение не помогает. Перелом можно было бы зафиксировать, но метастазы уже впозвоночнике. Вряд ли она выдержит восстановление.

Мэллори склонила голову набок, изучая его лицо.

— Можно вынести вопрос на мультидисциплинарный консилиум,— предложила она. — Пусть онкологи решат, есть ли у неё хоть какой-то шанспрожить достаточно долго, чтобы операция имела смысл. Но если она уже настолькослаба…

— Вот именно. — Грейсон выдохнул и покачал головой. —Дочь спросила меня прямо, стоит ли вообще подвергать её всему этому. И я незнал, что ответить.

Мэллори протянула руку и легко сжала его предплечье.Ткань халата смялась под её пальцами.

— Ты всегда принимаешь такие случаи слишком близко ксердцу, Грейсон. Именно поэтому ты хороший хирург. Но тебе нужно учитьсяотпускать то, на что не можешь повлиять.

Грейсон усмехнулся; в уголке рта застряла усталая горечь.

— Легко сказать. Это не к тебе подходят заплаканныедочери и спрашивают, сможет ли их мать снова ходить.

Черты Мэллори смягчились.

— Ты невозможен, — поддразнила она; голос стал мягким,почти обволакивающим. — Всегда такой серьёзный. Когда ты в последний разотдыхал?

Грейсон тихо рассмеялся, сместив вес с ноги на ногу.

— Зависит от того, что ты называешь отдыхом, Мэллори. Впоследнее время у меня просто нет на это времени.

— Жаль, — пробормотала она, чуть наклоняясь ближе. — Ямогла бы помочь тебе с этим.

У Эбигейл внутри всё стянулось в тугой узел, тяжёлый, каксвинец. Резкая перемена тона обожгла сильнее любых слов. Грейсон неотстранился, не усмехнулся, не оборвал её — он просто улыбнулся.

— Может, и стоит принять твоё предложение, — произнёс он.Его голос звучал легче, чем дома в последние недели.

Жар поднялся к шее, дыхание сбилось на неровные толчки.Она должна была войти, окликнуть его, но тело застыло; воздух застрял где-топод ключицами.

Мэллори подняла руку, провела пальцами по волосам —тёмная прядь соскользнула на щёку. Грейсон смягчился лицом и осторожно убрал еёза ухо.

Мгновенное движение. Внимательное. Слишком личное.

Мэллори едва подалась вперёд; её взгляд удерживал его.Пульс бился в висках, пальцы Эбигейл впились в дверной косяк, будто вединственную опору. Внутри звучала безмолвная мольба: отступи. Скажи «нет».

Он не отступил. Не отодвинулся. Напротив, наклонилсяближе.

Грудную клетку стянуло тугим обручем; гул крови заглушилвсё вокруг. Каждая мышца требовала: войди, останови это. Но ноги не двигались,словно пол удерживал её.

Мэллори приподняла подбородок; губы приоткрылись, будто вожидании прикосновения. Воздух между ними натянулся до звона, наполненный тем,чему не требовалось подтверждений. И Грейсон — её Грейсон — не отстранился.

Внутри сухо треснуло. Что-то надломилось, распалось.Тяжесть предательства обрушилась так резко, что равновесие едва не ушло из-подног. Свет ламп вспыхнул ослепляющей белизной, коридор сузился, словно сжимая еёв тисках. Воздух загустел; вдохи стали короткими, рваными.

Нужно уйти. Сейчас. Пока она не рухнула здесь.

Она резко развернулась и пошла прочь, почти сорвавшись набег.

В коридоре пол качнулся. Стены поплыли, шаги отдавалисьглухим эхом. Желудок болезненно свело; холод прокатился по позвоночнику, будтоеё окатили ледяной водой. Она пошатнулась и вцепилась пальцами в холоднуюстену, чувствуя, как по мышцам проходит мелкая судорога. Пульс бился подчелюстью, отдавая в виски. Она часто моргала, пытаясь удержать мир в фокусе, новнутри всё рвалось, расходилось трещинами.

Предательство стянуло горло невидимой петлёй. Оно неотпускало, накрывало тяжёлой волной, оставляя после себя лишь пустоту ипанический холод.

Она увидела достаточно. Всё.

Внутри что-то треснуло, и сердце рассыпалось, как тонкийфарфор о камень. Не существовало клея, способного вернуть ей прежнююцелостность. Она ощущала себя осколками: острые края впивались изнутри,напоминая о предательстве, медленно и неотвратимо подтачивая силы.

Самым невыносимым было другое: он больше ей непринадлежал. Казалось, человека, которого она любила, уже не существовало. Ивместе с ним умирала и она, оставаясь лишь лицом к лицу с холодной, зияющейпустотой.

ГЛАВА 4

Lana Del Rey – «Cinnamon Girl»

Когда Эбигейл подъехала к школе, у ворот уже теснилисьродители. Она вышла, крепче сжала ремешок сумки и оглядела ребят, веселовысыпавших на тротуар.

Итан сразу бросился в глаза. Он был выше многих, тонкий,ещё угловатый, и его светлые волосы вспыхивали в свете полудня, резко выделяясьсреди тёмных голов. Зелёные глаза — точь-в-точь как у её матери — сияливосторгом, пока он шагал рядом с приятелем и оживлённо что-то рассказывал,размахивая руками.

Эбигейл сделала шаг к нему, но дорогу мягко преградиламиссис Грэм. На лице учительницы держалась приветливая, чуть напряжённаяулыбка.

— Миссис Харпер. У Итана сегодня на физкультуре былнебольшой инцидент. Ничего серьёзного: поскользнулся и содрал локоть. Но онмолодец, держался стойко.

Слова прозвучали буднично, но у Эбигейл неприятно занылов животе. Она сразу нашла сына взглядом.

— С тобой всё в порядке, милый?

Итан замедлил шаг и, с важностью настоящего героя, поднялперевязанный локоть.

— Мам, это было героически! Я нырнул за мячом. Ты бывидела!

Его одноклассник расплылся в улыбке:

— Было эпично. Он почти забил.

Эбигейл тихо рассмеялась, убрала со лба сына выбившуюсяпрядь. Его кожа была тёплой от солнца.

— Звучит смело, — сказала она. — Но в следующий разпостарайся всё-таки устоять на ногах, ладно?

Итан, смеясь, оживлённо пересказывал матч по дороге кмашине. Он светился энергией: слова вылетали быстрее, чем он успевал их ловить,ладони разрезали воздух, будто мяч всё ещё летел к воротам.

Эбигейл кивала в нужных местах. Улыбка держаласьавтоматически, но внимание скользило мимо. Часть её оставалась рядом с сыном:улавливала интонации, отмечала блеск в его глазах. Другая проваливалась вгустую, вязкую тень дневных воспоминаний, откуда тянуло холодом.

К тому времени, как они добрались домой, в висках тяжелопульсировало. Боль росла медленно и упрямо, будто кто-то изнутри вкручивалтугой винт.

Дом был новым, недавно купленным в ипотеку, шагом,который должен был означать начало. Вместо этого он лёг на плечи тяжёлымгрузом. Район выглядел почти идеальным: до больницы несколько минут, по фасадувились розы, а днём оранжерея заливалась густым золотым светом.

Но самым дорогим местом всегда оставалась кухня.Просторная, с открытой планировкой, она выходила окнами в сад, где раскинуласьсакура. Нежные лепестки медленно кружились в воздухе, цепляясь за ветер, оседаяна траве и садовой плитке. Когда-то именно это дерево стало решающимаргументом, возможностью наблюдать смену сезонов, не покидая дома.

Теперь Эбигейл смотрела на него неподвижно. В грудистояла пустота, гулкая, как неосвещённая комната. Красота за стекломсуществовала отдельно и не находила отклика внутри.

Она поставила перед Итаном чай. Он накинулся на еду так,будто пропустил несколько приёмов пищи: тосты исчезли первыми, следом печенье,затем миска с фруктами. Он говорил без остановки, вспоминал голы, которые едване забил, захлёбывался смехом, рассказывая, как одноклассник в решающий моментзапутался в собственных ногах. Крошки липли к его пальцам, голос срывался нарадостный хрип.

Эбигейл кивала, удерживая улыбку, словно она могласоскользнуть. Она цеплялась за отдельные слова, за интонации сына, но мыслиснова и снова возвращались к сообщению, к отсутствию Грейсона, к липкомупредчувствию утраты, оседавшему где-то под рёбрами.

Когда Итан доел, он вскочил из-за стола и уже на бегу кдвери обернулся:

— Мам, можно я к Ноа? Ну помнишь, он теперь наш сосед, унего во дворе сетка для футбола!

Эбигейл на миг замешкалась.

— Ладно. Только будь там, где я смогу тебя видеть. Ивернись до темноты.

Итан радостно вскрикнул и вылетел наружу. Кухня сразуопустела, и тишина, внезапная и тяжёлая, навалилась на Эбигейл. На столешницезавибрировал телефон, резким дрожанием разрывая оцепенение.

Сообщение от Грейсона: «Подменяю ещё одну смену. Не ждименя».

Пальцы сами сжали телефон.

Ещё одна смена. Снова.

Пульс участился. Собравшись с духом, она нажала кнопкувызова.

Гудки. Ещё. И снова.

Потом — безжизненный голос автоответчика.

Воздух вышел из лёгких медленно, будто из проколотойкамеры. Напряжение, стянувшее плечи и шею, ослабло. Внутри разлилосьнеожиданное облегчение. Она не была готова к этому разговору. Пока нет.

Телефон коснулся столешницы и снова задрожал. На экраневысветилось: Эмми.

Эбигейл тяжело выдохнула и провела пальцем по экрану.

— Привет.

— Ты поговорила с ним? — голос Эмми прозвучал резко, безвступлений.