То, что осталось после нас

Эбигейл закрыла глаза, сжав переносицу.

— Нет. Он снова на смене.

В трубке послышался шумный выдох.

— Эбигейл, так больше нельзя. Ты не можешь делать вид,что ничего не происходит.

— Я знаю, — прошептала она. — Просто…

— Нет. Никаких «просто». Ты обязана спросить у Грейсона,зачем он поддерживает ту женщину. Если будешь молчать, сведёшь себя с ума.

Слова застряли в горле, глоток воздуха царапнул сухоенёбо.

— Я поговорю с ним.

В голосе Эмми скользнуло недоверие.

— Хорошо. Потому что если не ты, то это сделаю я.

Не дав ей ответить, Эмми коротко бросила:

— Пока.

Связь оборвалась.

Эбигейл положила телефон на столешницу и не отводилавзгляда от экрана, пока тот не потемнел.

За окном шумела сакура: ветер срывал лепестки и бросал ихна траву, на садовую плитку, к стеклу. Когда-то этот шорох казалсяутешительным. Теперь в нём слышалось лишь беспокойное шуршание, будто мир заокном осыпался слоями.

Пальцы зависли над телефоном. Кожа на ладонях сталалипкой, в запястьях нарастало напряжение. Она разблокировала экран и медленнопролистала список контактов. Имена скользили вверх, расплываясь.

Короткая заминка — и она нажала вызов.

Гудок. Второй. Щелчок соединения.

— Привет, Эван, — произнесла она.

***

— Эбигейл?

В тот миг, как в трубке прозвучал его голос, внутричто-то сорвалось. Напряжение, державшееся весь день, разом рухнуло, и воздух вгруди стал тяжёлым и вязким. Она не собиралась плакать, не позволяла себеэтого, но звук вырвался сам, короткий и беспомощный.

— Эбигейл? — голос Эвана стал резче; тревога в нёмпрорезалась мгновенно. — Что случилось?

Ответ застрял где-то под ключицами. Ладонь прижалась корту, но рыдания уже шли толчками, ломая дыхание. Перед глазами вспыхивалиобрывки: холодная отстранённость Грейсона, горькое ощущение предательства,изматывающая неуверенность, разъедавшая изнутри. Всё навалилось разом, лишаяопоры.

— Я приеду, — твёрдо сказал Эван. — Подожди меня. Я скоробуду.

Она не возразила. Горло сжалось, и слова не прошли бы.Лёгкий кивок, движение, которое он не мог увидеть. Звонок оборвался.

Через пятнадцать минут раздался звонок в дверь. На порогестоял Эван: в джинсах и тёмном свитере, со светлыми волосами, взлохмаченнымиветром. Карие глаза мгновенно скользнули по её лицу: опухшие веки, влажныересницы, покрасневшая кожа вокруг носа. Он ничего не спросил, просто переступилпорог и тихо закрыл за собой дверь.

— Пошли, — мягко сказал он, коснувшись её плеча. Теплоего ладони было устойчивым и реальным. — Сначала чай. Потомнервный срыв.

Эбигейл позволила ему распоряжаться: сил возражать неосталось. Он усадил её на табурет у кухонного острова и задвигался по кухне суверенной простотой человека, который знает пространство на ощупь: щёлкнулчайник, достал кружки, открыл шкаф, не заглядывая внутрь. Эта почти домашняяестественность неожиданно сдавила грудь сильнее, чем одиночество.

Когда перед ней поставили кружку, от горячего фарфораподнялся тонкий пар. К тому моменту руки уже заметно дрожали; она сжала пальцывокруг тепла, пытаясь остановить эту дрожь.

— Ладно, выкладывай, — сказал он, облокотившись настолешницу. — Что случилось?

Эбигейл втянула воздух носом и вытерла его рукавомсвитера.

— Наверное, я ужасно выгляжу, когда плачу.

Эван криво усмехнулся:

— Ещё бы. У тебя такой красный нос, что его из космосавидно.

Из горла вырвался сиплый смешок. Она неловко шлёпнула егопо руке.

— Ты должен был сказать, что я выгляжу нормально.

— И лишить себя веселья? — поддел он. — Давай, говори.

Эбигейл сглотнула. Кружка грела ладони, и она держаласьза неё так, словно тепло могло удержать её на поверхности. Слова шли неровно, спаузами: Грейсон стал чужим. Бесконечные смены. Место в команде, отданноеМэллори, за которое она боролась. И комната консультантов.

Когда она замолчала, голос стал шершавым:

— Почему? Почему он так поступает? Это потому, что япоправилась? Потому что не сбросила весь вес? Может, я больше ему не нравлюсь.Может…

— Эбигейл, хватит, — перебил Эван. Голос прозвучалтвёрдо, без колебаний. — Дело не в весе.

Её плечи дрогнули. Она попыталась улыбнуться сквозьслёзы, качнула головой.

— А в чём тогда? Я просто не понимаю. Я…

— Грейсон любит тебя, — снова перебил он. — Если он ведётсебя как идиот, то уж точно не из-за твоего веса, а потому, что он мужчина. Амужчины иногда бывают чертовски тупыми.

Из груди вырвался слабый смешок, больше похожий наостаток плача. Напряжение в его лице заметно спало. Он протянул руку черезкухонный остров и легко коснулся её пальцев — короткое, тёплое прикосновение,которое не требовало ответа.

— Слушай, я знаю тебя, Эби. Ты не из тех, кто прячетголову в песок. И уж точно не из тех, кто сбегает. Значит, тебе нужнопоговорить с ним, узнать правду, а не мучить себя догадками.

Эбигейл уставилась в чашку. Пар поднимался тонкойструйкой, согревая лицо. Она прижимала кружку к ладоням так крепко, будто тамогла удержать её на плаву.

— А если правда мне не понравится?

— Тогда хотя бы ты будешь знать её, — голос Эванасмягчился. — И понимать, что делать дальше.

Веки защипало. Она моргнула, удерживая влагу, и кивнула.

— Ладно.

В этот момент дверь на кухню распахнулась, и внутрьвлетел Итан — раскрасневшийся, с прилипшими ко лбу влажными прядями; дыханиевырывалось короткими толчками после беготни.

— Мам! Папа Ноа показал ему новый удар, и мы… О! Привет,дядя Эван!

Эван широко улыбнулся:

— Привет, чемпион. Слышал, ты сегодня героически прыгнулна физкультуре.

Итан гордо выпятил грудь:

— Это было легендарно! Мам, можно сока?

Эбигейл быстро провела ладонью по щекам, стирая влажныеследы, и кивнула:

— Сначала умойся как следует. И не просто побрызгай лицоводой.

Итан издал мученический стон, но всё же затопал наверх,тяжело ступая по лестнице. Его шаги стихли, и кухня снова погрузилась в тишину.

Улыбка Эвана поблекла, взгляд стал внимательнее, глубже.

— Ты уверена, что справишься? Я могу остаться.

Эбигейл покачала головой.

— Нет, всё в порядке. Мне просто… нужно быловыговориться.

Он помедлил, затем шагнул ближе и обнял её крепко, безлишних слов. Она на мгновение обмякла в его руках; напряжение, державшее мышцыспины и шеи, медленно отпустило. Дыхание выровнялось, стало глубже.

— Хорошо, — тихо сказал он. — Но если я понадоблюсь, тызнаешь: я всегда рядом.

Эбигейл задержалась в его объятии на секунду дольше, чемсобиралась, затем отступила и кивнула:

— Спасибо, Эван.

— В любое время, дорогая, — сказал он и мягко сжал еёладонь, прежде чем направиться к двери.

Замок тихо щёлкнул. Эбигейл опустилась на стул иобхватила кружку обеими руками. Тепло фарфора медленно впитывалось в ладони, нопальцы всё равно оставались холодными. В кухне стояла неподвижная тишина, и вэтой тишине память раскрылась сама собой.

Они познакомились в конце её учёбы. Грейсон тогда уехал вБрисбен на полугодовую стажировку по хирургии плеча. Она сама убеждала его неупустить шанс, говорила правильные слова и не ожидала, какой тяжёлой окажетсяпустота после его отъезда.

Именно тогда появился Эван. Ординатор по психиатрии, онработал с пациентами, помогая им пережить не только боль тела, но и разрушениепривычной жизни. Острый ум, спокойная уверенность, редкое умение разрядитьатмосферу одной фразой помогали даже в дни, когда коридоры клиники казалисьбесконечными.

Они подолгу задерживались после смен: разбирали сложныеслучаи, делились усталостью, молча сидели над остывающим кофе. Постепенно онперестал быть просто коллегой и стал тем, рядом с кем напряжение спадало само.

Потом он вошёл и в их дом: шутил с Грейсоном за ужином,возился с маленьким Итаном на полу, словно старший брат, который всегда былрядом. Почти родной. Поэтому сегодняшний разговор давил тяжестью, которуюневозможно было отодвинуть.

Эбигейл потерла висок. Тогда всё казалось простым иясным. Теперь жизнь расходилась трещинами, и она больше не понимала, гдепроходит твёрдая почва.

Разговор, которого она так боялась, всё ещё ждал впереди.Но одно стало очевидным: в пустоте, разверзшейся вокруг, она всё же не одна.

ГЛАВА 5

Johnny Cash – «Hurt»

Эбигейл сидела за кухонным столом, обхватив ладонямикружку с давно остывшим чаем. Фарфор стал тяжёлым, почти каменным, но пальцы неразжимались. Сегодня она впервые позволила себе взять отгул — иначе былонельзя.

Утром она отвела Итана в школу и выдержала егонастороженный взгляд, когда сказала, что останется дома. С тех пор дом застыл вглухом ожидании: желудок стягивало тугим узлом, и она вздрагивала при каждомдалёком моторе, вслушиваясь, не прорежет ли улицу знакомое урчание «РейнджРовера».

Когда звук наконец подкатил к дому, внутри будто что-тощёлкнуло. Пальцы на кружке побелели. Она нарочно оставила машину у обочины,ради внезапности. Теперь же грудную клетку сжало тесным обручем, когда в замкепровернулся ключ.

Грейсон вошёл и тихо прикрыл за собой дверь. Несколькосекунд он стоял, упершись в неё спиной. Тяжело выдохнул. Ладони медленнопрошлись по лицу. Он выглядел выжатым: широкие плечи осели, а в глазах вместопривычной холодной остроты лежала мутная усталость, словно его придавило чем-тоневидимым.

Эбигейл сделала шаг, и он резко повернул голову, заметивеё. Взгляд сузился.

— Думал, ты на работе, — пробормотал он и, обойдя её,направился к холодильнику. Достал молоко, насыпал хлопья. — Кофе остался?

Она сглотнула. Все слова, отточенные за это утро,осыпались в пустоту перед этой болезненно будничной сценой.

— Я сварю свежий, — тихо сказала она, поворачиваясь кчайнику. — Хочешь тосты? Яичницу?

Грейсон, не поднимая глаз, залил хлопья молоком.

— Сойдёт, — бросил он.

Между ними осело вязкое молчание. Эбигейл двигалась покухне почти бесшумно, краем глаза следя за ним. Он сидел, нахмурившись, сжимаяложку так, что побелели костяшки. Челюсть закаменела, движения — замедленные,словно он удерживал внутри что-то тяжёлое.

Она поставила перед ним тарелку и опустилась напротив.Грейсон ел машинально; ложка звякала о керамику, и этот звук казался невыносимогромким в тягучей тишине.

Эбигейл прочистила горло.

— Грейсон, нам нужно поговорить.

Пальцы крепче сомкнулись вокруг кружки, тёплый фарфорвпивался в ладони.

— Я слышала кое-что о Мэллори…

Лицо Грейсона осталось неподвижным. Он неторопливо сделалглоток кофе.

— Правда? И что же именно?

Она продвигалась осторожно, почти на ощупь, отслеживаякаждую тень на его лице.

— Говорят, у неё слишком много поддержки. Что ты видишь вней лучшую кандидатуру… для особых проектов.

У Грейсона дёрнулась челюсть.

— Значит, теперь я не имею права высказатьпрофессиональное мнение, чтобы это не прозвучало как заговор?

Голос прозвучал резко, но под этой резкостьючувствовалась усталость, плотная, почти осязаемая.

Эбигейл чуть подняла плечи, словно от сквозняка, которогоне было.

— Я такого не говорила, — возразила она, стараясь сохранитьголос ровным, но в груди уже нарастала дрожь. — Просто… дело не только вМэллори. Всё вместе. Твоя отстранённость. То, как ты приходишь домой и почти несмотришь на меня. То, каким ты стал. Ты стал…другим.

Слово «другим» повисло в воздухе, как пылинка в тускломсвете лампы.

Грейсон усмехнулся без тени веселья. Звук напоминалщелчок замка.

— Другим? И что это значит? Что я слишком много работаю?Устаю? Тяну всё сразу? Да, возможно, я «другой». Но это не чёртова загадка,Эбигейл. Это называется жизнь.

Она шумно выдохнула, чувствуя, как пальцы предательскисильнее сжали кружку. Керамика обжигала ладони, и ей на мгновение показалось,будто это единственное, что удерживает её здесь, не даёт сорваться.

Почему он не видит? Почему не хочет заметить, что междуними расползается трещина? Она уже пролегла — тонкая, тёмная, почти невидимая,— и ей чудилось, будто где-то в глубине медленно осыпается штукатурка, оставляяпосле себя пустоту.

— Тогда почему ты просто не объяснишь, что происходит? —её голос дрогнул, но не от слабости, а от злости. — Почему ведёшь себя так,будто я всё это выдумала?

Грейсон резко провёл ладонью по волосам, и тень на еголице стала глубже, словно от огня, разгорающегося внутри. Акцент в голосеусилился, как всегда, когда он выходил из себя.

— Может, потому что мне нечего сказать! Может, я простовымотан и не нуждаюсь в том, чтобы ты разбирала каждое моё движение!

— Это несправедливо, — её голос всё ещё дрожал, но онаизо всех сил старалась удержать его ровным. — Ты заставляешь меня чувствоватьсебя безумной только за то, что я вижу очевидное. Будто проблема всегда во мне.

Грейсон фыркнул и покачал головой.

— Боже, Эбигейл… Я прихожу домой просто поесть чёртовыхлопья и сразу оказываюсь на допросе?

— Дело не в этом, и ты это знаешь! — голос Эбигейлсорвался, но она заставила себя сбить остроту и заговорила тише, почти шёпотом.— Ты прекрасно понимаешь, о чём я.

Грейсон поднял взгляд, холодный и колючий.

— Нет, не понимаю, — отрезал он. — Просвети меня.

— В том, что ты сказал… будто я не подхожу для работы синостранными пациентами. Что ты поручился за Мэллори. — Её голос окреп, обретаяжёсткость. — А потом я… — она сглотнула, но заставила себя продолжить: — явидела вас вместе. В кабинете консультанта. То, как ты…

Лицо Грейсона потемнело, на скулах заиграли желваки.

— Не стоит слушать сплетни, Эбигейл. И уж точно —шпионить за мной.

Её накрыла горячая волна возмущения, обидная до жжения вглазах.

— Шпионить? — она коротко, горько рассмеялась. — Я нешпионила. Я просто вошла… и увидела, как ты убираешь ей волосы с лица. Какнаклоняешься к ней.

Стул с резким визгом проехал по полу — Грейсон вскочил.

— Чёрт возьми… Ты правда думаешь, что у меня с ней роман?

— А что мне ещё думать?! — Эбигейл тоже поднялась,встречая его взгляд. — Ты неделями отстраняешься. Почти не разговариваешь сомной, едва замечаешь Итана. А дома ведёшь себя так, словно… — она резковыдохнула, качнув головой, не находя сил договорить, — словно тебя здесь большенет.

— Я работаю! — рявкнул он, и раздражение сделало егоирландский акцент жёстче. — Я пытаюсь удержать всё под контролем, а возвращаюсьдомой — и слышу это. Обвинения. В чём, Эбигейл? Скажи. В чём именно?

— В том, что ты отталкиваешь меня! В том, что заставляешьчувствовать, будто меня для тебя просто не существует!

Грейсон тяжело провёл рукой по волосам. Его дыханиесбивалось.

— У меня нет времени на это, Эбигейл.

Он резко развернулся и направился к лестнице быстрым,решительным шагом. Сердце Эбигейл колотилось так громко, что отдавалось в ушах,но она не позволила себе застыть. Нельзя снова дать ему уйти.

— Грейсон… не надо так. Не отталкивай меня.

Он вошёл в спальню, на ходу стянул рубашку и, не замедляяшага, направился в ванную.

Эбигейл сглотнула. Взгляд сам собой скользнул вдоль линииего спины, задержался на напряжённых мышцах. Даже измученный и разъярённый, оноставался красивым — тем самым мужчиной, которого она любила столько лет.

Грейсон уловил этот взгляд и горько усмехнулся.

— Ну хоть для чего-то я ещё гожусь.

Эбигейл вздрогнула.

— Что ты имеешь в виду?

Он обернулся. Обнажённый по пояс, он стоял неподвижно, иего лицо казалось непроницаемым.

— Скажи прямо, чего ты добиваешься, Эбигейл. Думаешь, яподонок?

Она медленно покачала головой.

— Нет. Я думаю, ты что-то скрываешь. И хочу знать —почему.

Он долго смотрел ей в глаза. На мгновение в его взглядевспыхнула боль — и тут же погасла. Грейсон резко выдохнул, провёл ладонью пощетине на подбородке, будто пытаясь стереть усталость.

— Я иду в душ, — коротко сказал он. — Хочешь ответов —придётся подождать.

Он развернулся и скрылся в ванной. Дверь захлопнулась.Щелчок замка прозвучал глухо и окончательно — словно поставил точку.

***

Эбигейл сидела на кровати, поджав под себя ноги, имашинально перебирала пальцами край халата.

Спальня всегда была её убежищем, пространством, созданнымс особой заботой. Стены мягкого серого оттенка они с Грейсоном красили вместе;к концу работы их одежда была в пятнах краски, и они смеялись, глядя друг надруга. На одной из стен висели семейные фотографии: маленький Итан срастрёпанной чёлкой, их свадебный день, случайные мгновения разных лет,пойманные между делом.

Кровать с нейтральным бельём они выбирали неделями.Тёплая деревянная мебель наполняла комнату спокойным уютом, у изножья лежалобъёмный вязаный плед, её маленькая слабость. В это пространство она вложилавсё сердце. Так же, как в дом. Так же, как в их жизнь.

Телефон завибрировал на тумбочке, вырвав её из вязкогопотока мыслей. На экране высветился вызов с работы. Эбигейл сбросила звонок:сегодня она не позволит больнице вторгаться в её хрупкое утро. Но когда дисплейснова вспыхнул, и на этот раз появилось имя матери, внутри у неё всёпохолодело.

Она ответила, не успев вдохнуть:

— Мам?

— Эби… — голос Норы дрожал, словно она из последних силудерживала себя на грани. — Эндрю. У него сердечный приступ. Мы в больнице. Еговезут на ангиопластику.

Эбигейл вскочила. Сердце ударило так сильно, что звонотдался в ушах.

— Я еду. Скоро буду там.

Она схватила пальто и почти бегом бросилась вниз,оглушённая страшной новостью. В этот момент из ванной вышел Грейсон, вытираямокрые волосы. Он замер, увидев её.

— Эбс? Что случилось?

— Эндрю… — выдохнула она, едва справляясь с дыханием. —Инфаркт.

Грейсон не колебался ни секунды.

— Я еду с тобой.

До больницы они добрались быстро, но стерильный светприёмного зала лишь усилил её тревогу. Там уже были Эмми и Нора: сестра сиделарядом с матерью; её обычно спокойное лицо было напряжено, а в глазах читаласьтревога. Увидев Эбигейл, Эмми сразу вскочила, уступая место. Нора протянула кдочери руки.

— Мам?.. — шёпотом произнесла Эбигейл, сжимая её ладони.

Лицо Норы было смертельно бледным, глаза покраснели отслёз.

— Они сказали, что всё вовремя, — её голос дрожал. — Он внадёжных руках, но нужно прочистить артерию. Сейчас он там.

Эбигейл обняла мать, поглаживая её по спине, словностараясь передать ей собственные силы. Грейсон сел рядом с Эмми; егоприсутствие действовало успокаивающе, хотя в глазах пряталась тихая тревога.

Минуты тянулись мучительно долго, складываясь в целыйчас. Воздух казался тяжёлым, удушающим. В этот момент телефон Эбигейлзавибрировал, и она отошла в сторону, чтобы ответить.

— Эван?

— Эй, как ты? Всё в порядке?

— Нет, — выдохнула она. — У Эндрю инфаркт. Мы в больнице.

— Чёрт… А как твоя мама?

— Держится, но… мне нужна услуга. Заберёшь Итана из школыи побудешь с ним? Я не хочу пока везти его сюда.

— Конечно. Я всё устрою. Не переживай.

Эбигейл накрыла волна облегчения.

— Спасибо тебе, Эван.

Когда Эбигейл вернулась в зал ожидания, Эмми и Грейсонбыли погружены в напряжённый разговор. Их голоса звучали приглушённо, но в нихявственно слышалась сдерживаемая злость. Эмми сидела, скрестив руки на груди;её лицо застыло в жёстком выражении, в котором угадывалась ярость. Грейсон,бледный и усталый, отвечал коротко, отрывисто.

Эбигейл нахмурилась и сделала шаг вперёд, но, прежде чемуспела что-то сказать, дверь катетеризационной открылась. Вышла медсестра, а заней Нора. Её руки дрожали, но лицо стало чуть спокойнее.

— Я поговорила с ним, — сказала она тихо, и в её голосепрозвучало облегчение. — Он в сознании. Ему лучше.

Напряжение в воздухе сразу ослабло. Эбигейлпочувствовала, как по телу разливается облегчение, но даже переведя дыхание,продолжала наблюдать за Эмми и Грейсоном. Между ними явно что-то произошло, иона собиралась это выяснить.

Когда Грейсон отошёл за кофе, Эмми резко повернулась ксестре. Её лицо потемнело.

— Я пыталась поговорить с ним, — произнесла она низким,злым голосом. — Спросила, что с ним происходит, почему он так себя ведёт. Изнаешь, что он сделал? Сорвался. Оскалился. Сказал, чтобы я не лезла не в своёчёртово дело.

Эбигейл сглотнула и бросила взгляд туда, куда ушёлГрейсон.

— Эмми… я должна тебе кое-что сказать.

Сестра нахмурилась.

— Что?

Эбигейл помедлила, затем понизила голос:

— Я видела его с Мэллори. В комнате для консультантов.Это был не просто разговор. Он убрал ей волосы с лица, Эмми. Он её поцеловал.

Эмми напряглась, будто вмиг окаменела.

— Ты шутишь.

Эбигейл покачала головой; горло болезненно сжалось.

— Хотела бы, чтобы это было шуткой.

В глазах Эмми вспыхнула ярость.

— Вот же мерзавец. И ты всё ещё стоишь здесь, ждёшь чего?Признания? Эбс, тебе нужно избавиться от него.

Эбигейл резко вдохнула.

— Всё не так просто.

— Как раз так просто, — отрезала Эмми. — После всего,через что ты прошла, он обращается с тобой так, будто ты для него пустое место.Ты сама всё видела. И если он даже не удосужился объясниться… чёрт возьми, еслион даже не пытается сделать вид, что ему не всё равно, значит, ты заслуживаешьлучшего.

Эбигейл опустила взгляд на руки. Сердце бешеноколотилось, слова застревали в горле. Она не знала, что ответить.

Прежде чем она успела заговорить, вернулась медсестра, иразговор оборвался. Но слова Эмми не растворились: они остались висеть ввоздухе, тяжёлые и гнетущие, словно груз, от которого не так просто избавиться.

***

Эндрю пришёл в стабильное состояние, его перевели впалату. Он выглядел бледным и ослабленным, но всё же пытался улыбаться. Норасидела рядом, теребя пальцы на коленях; тревога проступала в жёсткой линии еёрта. С тех пор как мужа доставили в больницу, она почти не отходила от егопостели.

Эбигейл положила руку ей на плечо, стараясь хоть немногоуспокоить.

— Мам, ты не можешь сидеть здесь всю ночь. Тебе нуженотдых.

Нора покачала головой.

— Я не поеду домой, Эби. Не сейчас, когда с Эндрю такое.Рочдейл слишком далеко… Я не выдержу, если окажусь в часе езды и вдруг что-тослучится.

Прежде чем Эбигейл успела возразить, вмешался Грейсон:

— Оставайся у нас. До больницы рукой подать, и местахватит.

Нора замялась, переводя взгляд с дочери на него.

— Вы уверены? Я не хочу никому мешать.

— Ты не будешь мешать, — твёрдо сказал Грейсон. — Тычасть семьи.

Эбигейл кивнула, хотя внутри неприятно сжалось. Последниедни Грейсон почти не разговаривал с ней, и его холодность становилась всёзаметнее. Даже сейчас он будто избегал встречаться с ней взглядом.

С каждым днём отчуждение только росло. Казалось, онпоселился в больнице: поздние смены, ранние выезды. А те редкие минуты, что онипроводили вместе, были натянутыми, словно между ними выросла невидимая стена.

Эван же, напротив, без лишних слов взял на себя частьзабот. Он забирал Итана из школы, водил его на регби, следил, чтобы мальчик былв порядке. Для Эбигейл это стало настоящим спасением. И всё же ей было больноосознавать, что Грейсон даже не замечает собственного отсутствия.

В один из вечеров после тренировки Эван привёз Итанадомой. Мальчик, возбуждённый игрой, подпрыгивал на ходу и болтал без умолку, арядом шёл Эван, слушал его и улыбался. Между ними царили лёгкость и доверие,которых так не хватало в доме.

Грейсон как раз выходил на вечернюю смену. Завидев их, оностановился: его взгляд скользнул по Эвану и сыну, задержался на мгновение, и вглазах мелькнула тёмная искра. Он замешкался всего на долю секунды, затемрешительно зашагал к машине.

— Па! — весело крикнул Итан.

Но Грейсон даже не обернулся, будто не услышал.

Улыбка на лице мальчика погасла, сменившись недоумением.Его маленькая ладонь судорожно вцепилась в ремень рюкзака.

— Почему Па злой? Что я сделал?

У Эбигейл сжалось сердце.

— Ничего, милый. Ты ничего не сделал.

Но губы Итана задрожали, и он вдруг расплакался навзрыд. Нора,стоявшая в дверях, сразу подхватила его на руки.

— Иди сюда, мой хороший, — мягко сказала она, прижимаяего к себе. — Хочешь, мы с тобой испечём печенье? Только ты и я.

Итан всхлипнул и кивнул, вытирая глаза рукавом.

— Прости, — обратилась Эбигейл к Эвану. — Он… он недолжен был так себя вести.

Эван слабо улыбнулся, и в его взгляде отразилосьпонимание.

— Всё в порядке, Эбс. Но тебе нужно с ним поговорить.

Она кивнула, хотя в животе неприятно скрутило.

Позднее вечером, когда Итан уже спал, Нора поставилаперед Эбигейл чашку чая и присела рядом за кухонный стол. В доме царила тишина;лишь ровный гул холодильника напоминал о времени.

— Ну, — мягко сказала Нора, — расскажи мне всё. Что у васс Грейсоном? Вы оба… изменились.