Оттенки счастья для Сироты

Река,лениво извиваясь, огибала городок,словно оберегая его от суеты внешнегомира. На её берегах, под сенью раскидистыхив, находили приют рыбаки и мечтатели,стремящиеся укрыться от мирской суеты.Жизнькоротка, а здесь кажется вечностью.

Идеальнейместа для того, чтобы спрятать кого-тои не найти. Осталось дело за малым —отыскать этого Сомова.

Нодля начала надо найти хоть какое-топодобие гостиницы, хоть я и сомневаюсь,что такие здесь существуют. Покруживнемного по городку, понял, что как ивезде всё движение только в центре,поэтому отправился обратно к ратуше.

Тамнемного пообщавшись с местными, узналадрес, где могут приютить. Что-то типастоличных хостелов, только провинциальныйвариант. Там за небольшое вознаграждениемне удалось найти скромную, но одиночнуюкомнату. Хотя по местным меркам этоможно считать люксом. И всё же есть одинплюс — меня никто не сможет побеспокоить.А это сейчас самое важное.

Этотномер, как и сам город, казался выцветшим,словно старая фотография, забытая впыльном альбоме. Скромная обитель дышалатихой безысходностью. Обои в мелкийцветочек, когда-то, возможно, и радовавшиеглаз, теперь тускло поблёкли.

Кроватьбыла застелена простым полотнянымпокрывалом. Скрипит, как старый пропойца,но спать можно. Забивал и в худших местах.

Подойдяк единственному в этой комнате небольшомуокну, за которым виднелась всё тажесерость и уныние, задёрнул пыльныешторы. В комнате воцарился приятныйглазу полумрак, который лучше способствовал,чтобы поскорей заснуть.

Проснулсялишь на следующее утро. Тело тянуло иныло. Междувисками застучал чугунный молот. Явстал, костяшками пальцев прошёлсяпо лицу – щетина хрустела. Пора былооткрыватьэтот ящик Пандоры, чтобы узнать тайныпрошлого. И начать надо с поисков Сомова,носначала неплохо было чем-то перекусить.

Дойдя до места,что местные именуют ресепшен, котороепо факту оказалось лишь небольшойстойкой, за которой стояла девчонка спустыми глазами и листала ленту всоциальных сетях.

-Гдетут перекусить можно? Сносно, чтобне отравиться.

Девчонка,неотрываясь от своего гаджета,мотнула головой в сторону двери.

- На углу «УАнжелы». Пирожки славные.

Я упёрсяруками в стойку, чувствуя, как деревотрещит под тяжестью моего тела.

-Анасчётодного гражданина неподскажешь? Сомовфамилия.Знакома?

Оназамерлана секунду, оторвавшисьот смартфона,глаза полезли на лоб от искреннего, чёртпобери, непонимания.

-Сомов? Не-а. Я тут всю жизнь, отакихне слыхала.

Врущая мразь.Или нет? В глазах пусто, как в бачкеунитаза. Ладно, начнём спирожков.

«УАнжелы» оказалась дырой, где за стойкойстояла та самая Анжела, по ширине почтиравная своей же печи. Пирожок был вполнесъедобен.Запилего горьким кофе, глядяв запотевшее окно на унылую улицу. Сомов,где ты, сука, прячешься?

Следующая точка– банк. Небольшое, серое здание срешётками, пахло старымиденьгами и формализмом. Меня встретилхудощавый клерк в очках, с лицом,выражавшим хроническое несварение.

- Чем могу помочь?– голос у него был плоским, как доска.

-Мне нужна информация по счёту.Сомов Михаил.

Клерк даже неморгнул.

- Это конфиденциальнаяинформация. Мы не можем еёразглашать. Правила есть правила. Безофициального запроса...

Вомне что-то медленно закипало. Ну что ж.Я отошёл,достал телефон. Набрал единственныйномер, которыйможет мне помочь сейчас. Короткообъяснил ситуацию иповесилтрубку. Вернулся к стойке, прислонилсяк ней спиной, скрестив руки на груди.Молчал. Прошло минуты три. Внутри всёбыло чёрнымот ярости.

Вдруг у клерказазвонил телефон. Он снял трубку,побледнел, как мел, и начал бормотать.

-Да, конечно, простите,всёбудет сделано. Сейчасвсё подготовим.

Когда он положилтрубку, его руки дрожали.

Вот так-то лучше,мразь. Через несколько минут он вернулсяс распечаткой.

-Счётбыл открыт более двадцати лет назад. Нанего регулярно поступали переводы.Последний – три годаназад. Но... никто никогда за этимиденьгами не приходил.

Я смотрел нацифры, ничего не понимая.

Издальнего угла подошла женщина ввозрасте.

-Молодой человек, – тихо сказала она, –я всёслышала. Этот счёт...его дажеоткрывали по звонку. Сверху.

Я уставился нанеё. По звонку?

-И комуон на самом деле принадлежит...это одномуБогу известно. Вам тут не помогут. Ищитестарожил. Если кто и знает тайны этогогорода, то только они.

Чтож мои поискиусложнялисьс каждой секундой. Старики. Найти ихоказалось несложно. Они коротали днина скамейках у облезлого военногомемориала. Я подошёл,без церемоний.

-Фамилия Сомоввамо чём-тоговорит?

Они переглянулись.И снова – та же пустота, то же искреннеенепонимание.

-Не, сынок, не слыхали отаких.

- Нет у нас Сомовых.

Ноодин... один был не такой. Сидел чуть встороне, лицо было изрезано жизнью, какножом. Он не смотрел на меня, он курилсамокрутку, и его глаза были прищурены,но я чувствовал – он слушает каждый мойзвук. И когда я ловил его взгляд, он тутже отводил его в сторону. Подозрительныйтип.Знает что-то.

Чёрт.Остался один вариант – архив. Местнаяратуша, помпезное, облупленное здание.Я практическивлетелвнутрь.

- Мне в архив.Срочно.

Дежурный,толстый мужчина в мятойрубашке, лениво посмотрел на меня.

- Архив? Сегоднявыходной. Завтра с десяти.

Выходной. Выходной,блять, день в архиве. У меня в грудичто-то взорвалось. Я развернулся и вышелна улицу, хлопнув дверью так, что стёклазадребезжали. Я стоял, сжимая кулаки,глядя на серое небо Зареченска. Яростьбыла такой густой, что я почти физическичувствовал её вкус –железный и горький. А потом... потом комне стала подбираться абсурдность всейэтой ситуации. Уголки моих губ самисобой поползли вверх. Я хрипло, беззвучнорассмеялся. Ухмыльнулся этой долбаннойклоунаде.

Я достал сигарету,прикурил. Дым ворвался в лёгкие,успокаивая тремор в руках.

Ив этот момент он подошёл.Бесшумно, как кот. Тот самый подозрительныйдед с мемориала. Он остановился в парешагов, его глаза, холодные и знающие,впились в меня.

- Искать – незначит найти, парень, – его голос былнизким и скрипучим, как несмазаннаядверь. – То, что ты ищешь, здесь ненайдёшь.

Глава 26

Я смотрел на негосквозь сизый сигаретный дым, пытаясьразгадать в уме его загадку. Но ничегопутного в голову не лезло. Дедок же непроронил больше ни слова, лишь молчанаблюдал за моей реакцией. Некаямолчаливая дуэль. Но мне нужны ответы.И лучше я поддамся в этом «сражении»,чем проиграю в схватке с Козловым.

-Дед, я не понимаю, - не сдержался я,чувствуя, как по щекам горит досада. -Что именноозначают твои слова?Я проехалтысячикилометров, чтобы найти хоть какие-тозацепки.Чтозначит здесь не найду?

Стариклишьпродолжал безотрывно,пристальносмотреть на меня, словно изучая.Глаза, мутные от времени, на секундупоймалимой взгляд.

- Словами невыложишь, парень, - тихо и хрипло произнёсон. - То, что в памяти осело, оно… безслов. Пойдём.

Этобыло вовсенеприглашение, аскорееприговор. «Деваться некуда, надеюсь,что оно того стоит»,— мелькнуло у меня в голове, когда я,вздохнув, отправилсявслед за его согбенной, но ещёкрепкой фигурой. Он пошёлпрямопо площади к месту, что вело к узкойулочке. Шёлон молча, и только его палка отбиваланеспешный, уходящий в землю стук. Яплёлсясзади, разглядывая его выцветшуюветровку,и думал: насколькоже он странный.Видноже, что он что-то знает, но прямо неговорит. Почему? Но при этом позвал ссобой. Зачем? Вопросов было больше, чемответов.

По узкой улочкемы вышли к окраине города. На самомвыезде, из которого, стояло несколькопокосившихся старых домов. К одному изних и направлялся дед.

- Зачем мы сюдапришли? - поинтересовался я, заходя вдом следом за стариком.

- Ты же хотелзнать правду. Или передумал. - ответилон, указывая на старенькое кресло,видимо, приглашая присесть.

-Семья Сомовых,- начал он без предисловий, - точно была.Давно, правда,очень.Старики их, Иван да Марфа, крепкие были,работящие. Но время не щадит. Умерлиони, один за другим, с разницей в полгода.А молодёжь…Здесьей делать нечего, поэтому иукатила в город, как только руки из гробаотпустили. Года не прошло, как они здесьжили. Мелькнули и нету. Поэтому и непомнит их никто.

В его голосе небыло ни жалости, ни сожаления. Констатацияфакта. Я почувствовал, как надежда, закоторую я цеплялся, начала таять, какпоследний снег.

-А спустя пару-тройку лет, приезжал здесьодин. Чистоодетый, глаза быстрые, беспокойные.Спрашивал, расспрашивал. По домам ходил.Но что ему могли сказать? Что умерли даразъехались. Он и уехал с пустыми руками.Безуспешно.

Я достал свойсмартфон, отыскал в галерее фотографиюКозлова. Вероятность того, что это могбыть он, конечно же, ничтожная, но заспрос, как говорится денег не берут.Попробовать узнать всё же стоило.

- Вот, смотри. Этоон?

Дедвзял смартфонгрубыми, узловатыми пальцами, поднёсближе к глазам. Смотрел долго, будто нена изображение, а сквозь него.

- Похож, - наконецвыдохнул он. - Черты… да, похож. Но годы,парень, годы. Они человека точат, каквода камень. Не уверен.

Я уже готов былснова погрузиться в пучину разочарования,как он добавил.

-Только он не парня искал, адевушку.

Это было как удартоком.

- Девушку? - голосмой сорвался. - О какой девушке речь?

Старик,наконец, оторвал взгляд от гаджетаи посмотрел на меня. В его взглядепоявилась какая-то сложная смесь —отстраненность и вдруг проступившаясквозь неёживая ниточка памяти.

-Она самая обычная была. Ничем не приметная.Тихая. Какзвали её не помню. Потомучто в ту пору у меня… тёмнаяполоса была. Сын мой....- он резко замолчал, и лишь через паруминут продолжил. - Соседиглаза отводили, сплетничали. А она… онане отвернулась. Не лезла с расспросами,не учила жить. Просто не считала меняпрокажённым.

Яслушал затаив дыхание. Внутри всёперевернулось. Она простаядевушка. Аэтот ищет её.Зачем?

- И что же? Онауехала?

-Уехала. После того как старики Сомовыумерли. Перед отъездом ко мне пришла.Даламне фотокарточку ипопросила… — он запнулся, и его голосстал ещётише, почти шёпотом.- Попросила сделать вид, будто я еёне знаю. Никогда не видел. Если ктоспросит. Особенно… особенно человек сфотографии.

- Фото…Оно у тебяосталось? - слова вылетали пулемётнойочередью.

- Осталось,конечно. Погоди, отдам. Не моё уже. - онподошёл к шкафу и стал копошиться средиполок.

-Дед…а почему ты мне помогаешь?Всёэто рассказываешь? Раньше молчал бы,наверное.

Онне остановилсвои поиски ни на секунду.

- Это ещёне помощь, парень. А вот… помирать ужене страшно. Своё отжил.Всё, что боялся потерять,уже истлело в земле. Тайны тянут ко днуживого. А мёртвого — нет.

Его слова,леденящие и мудрые, повисли в воздухе.Я смотрел на его спину, на седую голову,и чувствовал не страх, а острое, щемящееуважение. Этот старик был целой вселеннойболи, тишины и какой-то странной,непонятной мне верности. Он не помогалмне. Он исполнял долг. Перед той девушкой.Перед своей совестью. Перед самимвременем.

Старикдолгокопался в глубине, среди каких-то тряпиц,бумаг, потускневших металлическихвещиц. Наконец, его рука замерла. Онвытащил небольшой, пожелтевший конвертбез надписей.

- Вот, - простосказал он, протягивая его мне. - Бери.

Руки у меня слегкадрожали, когда я принимал конверт. Онбыл лёгким, почти невесомым,но в моей ладони он весил тонну. Вся этапоездка, все вопросы, вся эта запутаннаяистория семьи упиралась сейчас в этоткусочек бумаги.

Я медленно, боясьпорвать, вытащил из конверта фотографию.Она была старой, уголок надломлен. Яподнес ее к слабому свету, падавшему изокна.

И мир перевернулся.

Все звуки —тиканье часов, дыхание деда, шорох улицыза окном — исчезли. Осталась толькооглушительная тишина, в которой гуделакровь в висках. Я смотрел на фото и неверил своим глазам.

Наснимке, сделанном оченьдавно, былазапечатлена молодая женщина, которуюсо спины обнимал молодой мужчина,действительно похожий на Козлова.У неёбыли скромно уложенные светлые волосы,простое платье в мелкий цветочек. Онаулыбалась, но в глазах, даже на этомстаром снимке, читалась какая-то глубокая,недетская печаль. И эти глаза… этотразрез… эта лёгкая,едва уловимая асимметрия улыбки…

Ястоял, не в силах вымолвить ни слова,сжимая в пальцах хрупкую бумагу, котораятолько что взорвала всю мою реальность.Стариксмотрел на меня из темноты комнаты, и вего взгляде не было удивления. Было лишьпонимание и та самая старая, непрожитаягрусть. И это был не конец поисков, аначало самой страшной и важной дорогив моей жизни.

Глава 27

Ключихолодные как лёд, жгут ладонь сквозьтонкую ткань перчаток. Ясжимаюих в кулаке, будто это не ключи отквартиры, а последний обломок тонущегокорабля. Сумка с канцеляриейи папками нестерпимотяжела, ремень врезается в плечо, но этаболь — почти благодать. Она отвлекаетот главного — от вихря в голове, гдекрутятся всезаказы,дедлайны, конспекты лекций, которыеслышалакраем уха, но запоминающиеся практическимашинально,и вездесущий, липкий, холодный страх.

«Тририсункакарандашомкпятнице, курсовойпроект— к воскресенью, а этот чёртов чертёж…Почему я вообще взяла столько? Потомучто завсёнужно платить. Потому что эта квартира,ключот которой я держу в руке— не моя. Икак долго я смогу в ней оставаться, неизвестно. Потомучто я здесь одна».

Мысли,как стая испуганных воробьёв, мечутся,натыкаясь на стены воспоминаний. Самоепрочное, самое болезненное — недельнойдавности. Не картина, а отрывистый кадр,выжженный на сетчатке: собственнаярука, хватающая сумку, собственнаяспина, поворачивающаяся к нему, и грохотдвери. Глухой, окончательный. Помню,как Тимур сообщил о том, что ему надоуехать, и как предложил поехать с ним.Но так и не поняла, что это было. Издёвка?Или он действительно хотел, чтобы яотправилась с ним? Но мысли переполнялименя... и я просто ушла. Наэмоциях, на гордыне, на усталости отэтих полутонов, недоговорок. Вернуласьизучилища только вечером— тишина в квартире была уже иной,густой, как кисель. Тимурауже не было, он уехал.Осталась только пустота.

Засобственными воспоминаниями не заметила,как оказаласьуже почти у дома. Тёплые окна подъездамаячат впереди, островки спасения вхолодных сумерках. Но ноги становятсяватными. Вот это самое чувство. Оноприходит каждый раз, как только стемнеет.Ощущение пристального, недоброговнимания, идущего из-за спины, из тёмногопроёма между гаражами, из-за занавешенныхокон соседнего дома. Паранойя, конечно.Логика шепчет: усталость истресс. Но инстинкт, древний и слепой,кричит что есть мочи. Волосы на затылкевстают дыбом,аспинахолодеет.

«Не оглядывайся.Не оглядывайся. Это просто ветка. Тень.Воображение. Но что если… нет, беги!»

Шагиускоряются сами по себе. Ритм сердцаколотится в висках, заглушая шум машин.Сумка дико болтается, бьёт по ногам.Ключи звенят в судорожно сжатом кулаке.Десять шагов до подъезда. Пять. Два.Рывок. Плечом бьёт в тяжёлую дверь,влетаюуже в почти родной,пахнущий плиткой и тоской подъезд. Лифт?Нет. Лифт — это капкан, стальная коробка,где можно застрять, где тебя настигнут.Лестница. Бег по ступеням, захлёбывающийся,с одышкой. Каждый пролёт — победа. Каждыйповорот — риск, что из-за угла… Недумать. Просто бежать.

Икак финиш пути - квартира.Дрожащие руки никак не могут попастьключом в скважину. Наконец, щелчок,похожий на выстрел. Врываюсьвнутрь, с силой захлопываядверь спиной, щёлкаюзамком, цепной задвижкой, верхнимригелем. Мир сжимается до размеровприхожей. Темно. Тишина. Только моёсобственное прерывистое, свистящеедыхание и бешеная дробь сердца где-тов горле.

«Я дома. Я вбезопасности. Никто не вошёл. Никто».

Прислоняюсьлбом к холоднойдвери, пытаясь унять дрожь в теле.Постепенно дыхание выравнивается. Телоноет от усталости и перенесённогостраха. Надо включить свет, разуться,наконец, сбросить эту проклятую сумку.Оборачиваюсь,и в этот момент…

Шорох.Чёткий, недвусмысленный. Не из-за двери,аизнутриквартиры. Из самойеёглубины... изспальни.

Кровьстынет в жилах. Весь мир замирает. Иэтоужене паранойя. Это здесь. В его… в этойквартире.

Паника, белая ибеззвучная, накрывает с головой. Бежать?Назад на лестницу? Но там… Кричать? Ктоуслышит за этими толстыми стенами? Мыслинесутся со скоростью света, но тело ужедействует на каком-то животном, подпольноминстинкте. Не бежать. Не кричать. Красться.

Намгновениезамираю,сбрасываяботинки, чтобы не скрипели, и делаюшаг в сторону комнаты. Пол холодный подносками. Каждый шаг — пытка. Сердцеколотится так громко, что, кажется, егослышно на всю квартиру.

Дверь в спальнюприоткрыта. Щель, полная чёрной темноты.Оттуда снова доносится шум. Не шорох, аскорее… мягкий стук. Как будто что-тоставят на полку.

Замираюв двух шагах от двери. Всё моёсущество вопит, чтобы яразвернулась и мчалась прочь. Но что-тодругое, слабое и удивлённое, шепчет:этот звук… он знакомый. Он… бытовой.

Собраввсю волю в кулак, ярезко, как ныряльщик, вхожув комнату и замираюна пороге.

Уокна, спиной комне,стоит человек. Высокий, в знакомом тёмномсвитере.

Мирпереворачивается. Секунда непонимания,полного отрыва от реальности. А потомон оборачивается. И это — Тимур. Не сон,не галлюцинация от страха, аон.Его лицо, чуть усталое, его глаза, широкораскрытые от неожиданности.

Время останавливается.А потом лопается, как мыльный пузырь.

Всё— и страх погони, и неделя ледяногоодиночества, и тоска, и эти дурацкиекарандаши, и ночи в мёртвой тишине —всё это смывает одна мощная, неконтролируемаяволна. Ябольшене иду,авбуквальном смыслебросаюськ нему, будтоменясносит с места ураганным ветром. Несколькостремительных шагов — и уже вцепиласьв него, руки обвивают его шею с силойотчаяния, лицо зарывается в тканьсвитера, пахнущего холодом улицы и…домом. Тем самым настоящим.

Онвздрагивает от неожиданности, но черездолю секунды его руки — большие, тёплые,твёрдые — смыкаются у менязаспиной.Он подхватывает меня,буквально сгрёб в охапку, как что-тобесценное и почти утерянное. Моиногиотрываются от пола, и это чувствоневесомости, полной безопасности,окончательно добивает. Всё напряжение,вся броня из страха и гордости трескаетсяи осыпается, как гнилая скорлупа.

Ондержит, крепко, молча, просто даваяотдышаться, давая понять, что не упаду.Потом его голос, тихий, глухой, звучитпрямо у самого уха, и от этойвибрации бегут по всей спине мурашки.

- Я тоже рад тебявидеть.

Ноответить попросту не могу. В горлезастрял ком, размером с яблоко. Всё, начто меня хватает это простой кивок, ауткнувшись лицом ему в грудь, почувствовала,как по щекам покатились слёзы. Неистеричные, а тихие, облегчённые.

Глава 28

Мир сузился доточек соприкосновения. До тепла егорук, крепко державших меня на весу, достука его сердца под моей щекой, ровногои гулкого. Весь этот кошмарный день —шелест кустов, леденящее чувствонезримого взгляда в спину — всё этоотступило, расплылось, словно чёрныечернила в горячей воде.

Япересталаплакать,и слёзывысохли. Но внутри всё ещёвыло, колотилось, требовало подтверждения:ты в безопасности, ты не одна. И Тимурдавал это подтверждение без слов. Простодержа, позволяямоему дыханию синхронизироваться сего.

Он не торопилсяопускать меня. И я… я цеплялась за него,как утопающий за спасительный плот. Мнебыло стыдно за эту слабость, за этудетскую потребность быть на руках, ностыд тонул в мощной волне облегчения.Его ладони медленно скользили по моимбокам, когда он, наконец, поставил меняна пол, но не отпустил окончательно.Пальцы задержались на талии, напредплечьях. Взгляд, тёмныйи пристальный, выискивал в моих глазахостатки паники.

Мы стояли, словнов коконе, сотканном из тишины и этогостранного, хрупкого спокойствия послебури. Я подняла руку, коснулась его щеки,провела пальцем по резкой линии скулы.Он наклонился, прижался губами к моейладони. Ничего не нужно было говорить.

И тогда зазвонилтелефон. Резкий, визгливый, назойливыйзвук разорвал кокон в клочья. Я вздрогнулатак, будто меня ударили током. Тимурнедовольно хмыкнул, но ослабил хватку.

- Кому бы это? -пробормотала я, нехотя отрываясь отнего и шагая к сумочке, валявшейся наполу у входа.

Сердце, толькочто успокоившееся, снова заколотилосьс глупой, иррациональной тревогой. Наэкране высветилось имя:«Ева». Я выдохнула, но облегчение былосмешано с лёгкимраздражением. Просто подруга. Хотя…почему «просто»? Ева звонила не простотак.

- Алло? - голосмой прозвучал сипло, не своим.

- Алина! Славабогу. Ты уже дома? - в трубкезвучало откровенное беспокойство.

- Да, дома. Всёв порядке. Не успела набрать... - сталаоправдываться я.

- С тобой всёхорошо?

Я закрыла глаза.Она чувствовала. Чувствовала мой страхдаже на расстоянии. Это было одновременнотрогательно и удушающе.

- Всё в порядке,Ев. Честно. Спасибо, что позвонила.

Когда я обернулась,Тимур смотрел на меня. Не просто смотрел— изучал. Его взгляд был тяжёлым,вопрошающим. В нём читалось не простолюбопытство, а… недоумение? Лёгкая теньнедоверия?

- Ева? - спросилон ровным голосом. - Проверить, что тыдома? И это… обычная практика? - уточнилон. - Звонки с проверками?

- Нет, не обычная,но последнее время…Тимур, я не знаю, как это объяснить. Мнестрашно. Ощущение, будто за мной наблюдают.Даже сейчас, когда ты здесь, мне кажется,что за окном… - я махнула рукой, сновачувствуя себя идиоткой. - Звучит какклиника, да?

Он не ответил.Просто стоял и смотрел. Его лицо былокаменной маской. Ни тени сочувствия, ниудивления. И затем, спустя вечность,уголок его рта дрогнул. Не в улыбке, этобыла ухмылка. Он покачал головой ипроговорил, больше себе, чем мне.

- Видимо, Сивыйпереборщил.

- Что? - выдавилая. - Что ты сказал? Кто переборщил?

- Сивый. Мой…друг, - Я попросил его… присмотреть затобой. Пока меня не было.

- Присмотреть?Ты имеешь в виду… следить замной?

- Не «следить»,обеспечить безопасность.Я уезжал, ты была одна. Я не мог… мненужно было быть спокойным. Алина, онпрофессионал. Его никто не должен былзаметить. Он просто…

- Просто довёлменя до того, что я прыгаю от своей тени!До того, что мне звонят друзья с проверками,жива ли я! Ты понимаешь?Я думала, что схожу с ума! Я чувствоваласебя параноиком.

Тимур молчал,принимая удар. Просто ждал, когда ураганвыдохнется. И в этой его тишине, в этойстоической готовности принять мой гнев,вдруг мелькнуло что-то иное. Не оправдание,а… объяснение. Страх за меня. Глупый,гипертрофированный, мужской, но — страх.

Сказать сейчасвсё, что думаю — значит разрушить что-то,что только что, пять минут назад, былотаким цельным и прочным.

- Как… - мне нужнобыло сменить тему. И причёмнемедленно. - Как ты съездил вЗареченск?

Тимур изменилсяв лице. Это было жуткое преображение.Все его черты, только что такие живые,словно окаменели. Цвет крови ушёлиз кожи, оставив матовую, почти серуюбледность. Глаза, смотревшие куда-томимо меня, вглубь памяти или кошмара,стали стеклянными и бездонными.

- Знаешь что, -быстро заговорила я, поднимая руки вжесте примирения и отступления. - Нехочешь рассказывать — не надо. Я ненастаиваю.

Я уже двинуласьна кухню, к банальным, бытовым действиям,которые могли бы вернуть нас в нормальность,когда его голос остановил меня.

- Нет. Я… найду.

Он медленноподошёл к своему рюкзаку,стоявшему у дивана. Движения былимеханическими, лишённымипривычной ему плавной силы. Он досталне конверт, не папку, а одну-единственную,потрёпанную по краям,фотографию. Держал егоза угол, словно боялся испачкать.

- Всё, что нашел.

Он протянулфотографию мне. Я, затаив дыхание, взялаеё. Бумага была шершавой,выцветшей. Старая, советская ещё,фотография.

На ней былапара. Молодые, улыбающиеся, накаком-то пикнике или в парке. Мужчина иженщина. Они стояли у дерева,и мужчина со спины обнималженщину. Мужчина смотрел на женщинуне в объектив, а на неё. Ив его взгляде была такая нежность, такоеобожание, что у меня кольнуло под сердцем.Женщина, красивая, с лёгкой,светлой улыбкой, смотрела чуть в сторону.Тихое, абсолютное счастье.

Я подняла глазана Тимура. Он стоял, скрестив руки, исмотрел в стену, избегая моего взгляда.

- Ты… знаешького-нибудь из них? - осторожно спросилая.

Он кивнул, коротко,резко. Потом, не глядя, достал из карманасвой телефон, несколько секунд искалчто-то в нём и сновапротянул мне. На экране — современноефото. Мужчина в костюме, на каком-тоофициальном мероприятии. Суровое,властное лицо. Седина на висках. Ноглаза… разрез глаз, линия бровей…

- Похож, - прошепталая, сравнивая с мужчиной на старойфотографии. - Тот же человек. Только…много лет спустя. Постаревший.Ожесточившийся. Кто это?

- Козлов, - глухоответил Тимур. - Редкостнаятварь.

В нёмбыла ненависть. Холодная, как лезвие.

Я снова посмотрелана старую фотографию. На эту пару. На ихнемое счастье, застывшее во времени.

- Ноони… они прекрасны вместе, - сказалая почти невольно, увлеченная силойэмоции, пойманной фотографом. - Он еёобожает. Это видно с первого взгляда.Она… она ему верит. Чувствуется, какему важно это её доверие.