Оттенки счастья для Сироты

Я улыбнулась,поднимая взгляд на Тимура, чтобыподелиться этим открытием, этим кусочкомчужого, но такого настоящего счастья.

И слова застрялиу меня в горле.

Он смотрел наменя. И в его глазах бушевала буря. Ноне из печали или ностальгии. Там былаярость. Глубокая, первобытная, чернаяярость. Она искажала его черты, делаяего почти незнакомым.

- Тимур? - Что…что случилось? Ты знаешь этуженщину?

Он медленно, струдом перевёл взгляд сфотографии на меня. Казалось, емупотребовались нечеловеческие усилия,чтобы вымолвить следующее. Голос былнизким, хриплым, каждый звук давался сболью.

- Это моя мама.

Воздух вылетелиз моих лёгких. Пазл вголове с грохотом сложился, но картина,которая получилась, была уродливой ипугающей. Его мама и этотКозлов, смотрящий на неёс такой любовью. Мозг, уже перегруженныйэмоциями, выдал самый очевидный, самыйкошмарный вопрос. Он сам просился наязык, прежде чем я успевала егоотфильтровать, облечь в мягкие, осторожныеслова. Я открыла рот, чтобы спросить: «Аэтот мужчина… он не…?»

Я не успелапроизнести ни слова.

Тимур резкошагнул ко мне. Не с угрозой, а с какой-тоотчаянной, животной потребностьюпресечь, остановить, уничтожить самувозможность этого вопроса. Его рукавзметнулась вверх, не для удара, а какбарьер, отсекающий невидимую тварь.

- Дажене произноси этого вслух! - прогремелон.

Голос не былкриком. Он был рыком. Глухим, рвущимсяиз самой груди, полным такой боли иярости, что я физически отшатнулась,прижав фотографию к себе, как щит. Стояла,держа в руках хрупкое свидетельствопрошлого, и понимала, чтоза порогом этой комнаты, лежала безднаего боли. Бездна, в которую он толькочто позволил мне заглянуть.

Глава 29

Тимурушёл.Дверь закрылась негромко, почти деликатно,но в тишине квартиры этот звук прозвучалкак выстрел. Я стояла, прислушиваясь кзатихающим шагам на лестнице, а потом— икполной, оглушительной тишине. Внутривсёсжалось в тугой, тревожный комок. Онборолся со своими демонами — я виделаэто по напряжённыммышцам на его спине, по тому, как онстискивал челюсть, глядя в никуда. И ячувствовала,что моёприсутствие сейчас — не помощь, а помеха.Ему нужно было побыть одному. Но знаниеэто не делало пустоту вокруг менееострой, не заглушало щемящее чувствобеспомощности.

Работавсегда была моим спасением, моим убежищем.Когда мир становился слишком сложными непонятным, линии на бумаге подчинялисьмне. Здесь я была хозяйкой. Я досталапару небольших заказов — зачётныепроекты чёрно-белого рисунка по графике.Ирония ситуации заставила меня горькоусмехнуться. Я рисовала рисункисдержанные и лаконичные, что передавалосьчёткостью и строгостью линий,пока вмоей душе царил хаос,раздираемыйвнутренними бурями.

Карандашскользил по бумаге автоматически. Рукипомнили движения, а мысли упрямовозвращались к нему. Куда он пошёл?Что он делает? Дышит ли холодным ночнымвоздухом, пытаясь остудить пожирающийего изнутри огонь? Или сидит где-то водиночестве, сжимая виски пальцами?Каждый час тянулся бесконечно. Я бросалавзгляд на часы, и стрелка, казалось,замирала, издеваясь надо мной.

Когдаперевалилоза полночь, тишинав квартире стала густой, почти осязаемой.Она давила на уши, нависала тяжёлымпологом. Я отложила заказы,потому чтоонине спасали. Спастименя мог лишь он, ноего всёне было.

Тогдая достала ту самую папку. Мои пальцысами нашли тот лист. Рисунок,что был начат ещё в доме моих родителей,был закончен именно в этой квартире, вте дни, что не было Тимура.Силуэт мужчины, крепкий, уверенный, ностоящий спиной. И женские руки, обнимающиеего сзади, цепко, как будто боясьотпустить. Я рисовала его по памяти, поощущениям. Это был не просто портрет.Этотрисунок стал выплеском моейтоски,отчерченнойграфитом.

Исейчас, глядя на него, я почувствовалаострое желание оживить этот призрак.Наполнить его цветом, дыханием, жизнью.Карандашный набросок был тенью, а яхотела солнца. Я лихорадочно приготовилакраски, кисти, палитру. В этом действиибыл странный, почти ритуальный смысл.Пока его нет физически, я могу создатьего здесь, на холсте. Приручить. Оставитьпри себе.

Ив этот момент входнаядверь отворилась.Сердце упало, а потом забилось с такойсилой, что зазвенело в ушах. Шаги вприхожей нетяжёлыеи раздражённые,а усталые, но… ровные. Он вошёлв комнату, и весь мой мир, который доэтого балансировал на острие тревоги,мгновенно вернулся на свою ось. Он былздесь. Сомной.

Онне сказал ни слова. Просто подошёлсзади и обнял. Его руки обвили мою талию,подбородок лёгна макушку. Я замерла, впитывая еготепло, его запах — ночной холод, смешанныйс его собственнымароматом. Вся тревога, всёнапряжение начали таять, как иней настекле под утренним солнцем.

-Мне нравится, - его голос был тихим,немного хриплым от усталости или отэмоций. - Это я?

Вопросповис в воздухе. Я кивнула, не в силахвымолвить слово. Боялась спугнуть этухрупкую минуту тишины и близости.

-Ты не против? - наконец прошептала я.

-Нисколько, - он ответил просто, и в этихдвух слогах было больше принятия, чемв самых долгих речах.

Итогда во мне что-то щёлкнуло.Желание разделить с ним своёисцеление, свой способ справляться сдемонами. Наивное, рискованное желание.

-Может, попробуешь? - голос звучалнеуверенно даже в моих ушах. - Это…правда помогает. Отвлечься. Расслабиться.

Онпосмотрел на меня. Взгляд был тяжёлым,изучающим, скептическим. Но в глубинеего глаз, тех самых, что обычно скрывалибурю за спокойствием, что-то мелькнуло.Искра любопытства? Вызова?

-Ладно, — сказал он, и это было похоже накапитуляцию, на которую он сам не доконца верил.

Яначала объяснять, показывать, рассказыватьо мазках, о смешивании цветов, о том, какя вижу мир через призму красок. Я говорила,поглощённаясвоим энтузиазмом, а он… Он смотрел нена холст, не на краски. Он смотрел наменя. Его взгляд был физическимприкосновением. Он скользил по моимгубам, следил за движением рук,останавливался на оголённомплече. В этом взгляде не было простогоинтереса. В нёмбыла какая-то первобытная, плотояднаяинтенсивность. Он не слушал слова. Ончитал меня. И под этим взглядом я начиналаплавиться изнутри, забывая, о чёмговорю.

Ипотом он сделал движение. Не резкое, норешительное. Он отодвинул в сторону холст срисунком.Его пальцы обхватили не кисть, а тюбиккраски. Алой, как кровь, как страсть, какопасность. Он выдавил немного на палитру,обмакнул палец. И его глаза встретилисьс моими.

Втот момент я всёпоняла. Холстом был не лист бумаги. Имбыла я.

Первоеприкосновение его пальца, покрытогохолодной, влажной краской к моей ключице,заставило меня вздрогнуть. Не от холода.От шока, от предвкушения, от абсолютнойбеззащитности, которую я ему добровольноотдала. Я не могла пошевелиться, не моглавымолвить ни звука. Я могла тольконаблюдать, как он, сосредоточенно хмуряброви, словно величайший художник передшедевром, проводит линию по моей руке.Краска была липкой, странной, но под нейкожа горела огнёмего касаний.

Этобыла пытка сладкаяиневыносимая. Каждое прикосновение былои вопросом, и утверждением. Он рисовална мне свои мысли, своихдемонов, своёжелание. Мне казалось, что он оставляетна моей коже не просто узоры, а картусвоей души — тёмную,запутанную. Я таяла ирастворялась.Границы моего тела размывались под егопальцами. Я перестала быть просто Алиной.Я стала полотном, пространством, котороеон заполнял собой.

Когдаоткрытые участки кожи были покрытыпричудливыми вихрями и линиями, он неостановился. Его руки, теперь уже вкрасках разных цветов — синей, как ночь,фиолетовой, как тайна — потянулись кподолу моей майки. Взгляд его был немымвопросом, на который я ответила, едвазаметно подняв руки. Ткань соскользнула,и холодный воздух коснулся кожи, но тутже его сменило тепло его ладоней ивлажный след красок. Каждое прикосновениек новому, сокровенному участку былооткровением. Я чувствовала себяодновременно и бесконечно уязвимой, иневероятно сильной, потому что отдавалаему всё,и он брал это с благоговением, смешаннымс одержимостью.

Джинсыупали на пол бесшумно. И вот я стою передним, дрожащая, расписанная им, как древняяикона, принадлежащая только ему. Егоглаза пылали триумфом и чем-то такимдиким, отчего перехватывало дыхание.

Потомон протянул мне тюбик. Зелёный,цвет жизни, роста, надежды. Безмолвноеприглашение. Мои пальцы дрожали, когдая взяла краску. Первые мои мазки на еготорсе были робкими, неуверенными. Ябоялась сделать больно, сделать некрасиво.Но, глядя в его глаза и видя в них нетерпение, а поощрение, я осмелела. Яперестала думать. Руки сами вспомнилидвижения. Я рисовала на его коже своиответы, своюнежность поверх его боли. Зелёныеростки, обвивающие его мускулы, золотыенити, связывающие нас. Я закрашивалаего тьму своим светом.

Мыбыли словнодвахудожника, пишущих одну картину на двухразделённых,но жаждущих соединения холстах. Воздухмежду нами накалился до предела,наполнился запахом масляных красок,нашего дыхания, нашего общего,непереносимого напряжения.

Ив какой-то момент мы оба замерли. Краскибыли забыты. Мы стояли, покрытые яркими,ещёвлажными следами, и просто смотрелидруг другу в глаза. В его взгляде яувидела всё:и бурю, и тишину после неё,и ту бездонную, пугающую нежность,которую он так редко позволял себепоказывать. Вся накопившаяся за вечер,за дни энергия — тревога, тоска, страх,облегчение, ярость, нежность —сконцентрировалась в одной точке, впространстве между нашими взглядами.

Иэта нить лопнула.

Небыло больше разделения. Было толькостремительное, всепоглощающее слияние.Мы набросились друг на друга не как дватела, а как две стихии, наконец-то нашедшиевыход. Его губы на моих были не поцелуем,а утверждением права. Мои руки в еговолосах — не лаской, а якорем в бушующемморе.

Небыло больше отдельных ощущений. Былвихрь. Взрыв сверхновой где-то в глубинемоего существа. Это было падение и полётодновременно. Каждая клетка моего телакричала, пела, плакала и ликовала. Ятеряла себя, растворялась в нём,в его тепле, его дыхании, его сути. И вэтом растворении я находила себя сновой, невероятной силой. Границыисчезли, краскис наших тел смешались, создавая новый,невообразимый цвет — цвет нас. Запахмасла и пота, тяжёлоедыхание в такт, тихие стоны, которыебыли не звуками, а вибрациями однойобщей души — всёэто слилось в единую симфонию бытия.

Этоне был секс в привычном понимании. Этобыл разговор на языке, котором не нужныслова, где каждоекасание было фразой, каждый вздох —признанием. Это было пламя, котороесожгло всёлишнее — все страхи, все сомнения, всехдемонов, пришедших с ним сегодня ночью.В этом огне остались только мы. Голые,раскрашенные в цвета наших эмоций,абсолютно настоящие.

Икогда вихрь утих, оставив после себятихую, благодатную усталость, мы лежали,сплетённые,всёещёне разделённые.Наши краски переплелись в абстрактныйузор на простынях, на нашей коже. Он былмоим шедевром, а я — его. И это было самоечестное, самое прекрасное произведениеискусства, которое мы когда-либо создавалив пространстве между двумя одинокимидушами, нашедшими друг в друге и приют,и бурю.

Глава 30

Ямчал по утреннему городу, арассвет давил на глаза. Рядом молчалаАлина. Отвёзеёв училище сам, так казалось спокойней.Вродебы обычный жест, но сейчас он казалсямне очень необходимым для нас обоих.Пока она здесь,в машине, пахнущей кожей и кофе, мир застеклом не кажется таким уж беспросветнымдерьмом. Но иллюзии — для слабаков.

Икогдая свернул от еёучилища, тонабрал ужепривычный номер.Трубку онподнялне сразу. Я слышал, как на том концекопошится жизнь — приглушённаямузыка, скрип стула. Ядолжен рассказать Сивому многое, носначала вопросы. А их у меня к нему ещёбольше.

-Слушаю,- его голос, спросонья хриплый, резанулмне слух.

-Просыпайсядавай, косячник,- выдавил я. - Ты вообще в курсе, что тыспалился?Начисто. Ты рассекречен. Как последнийщенок. Твоёнаблюдение даже девчонка заметила!Может мне тебя на какие-нибудь ученияотправить, чтобы ты навык не терял, а?

Молчание.Долгое, тягучее. Я представлял егообалдевшее лицо. Сжимал руль так, чтокости хрустели.

-Я… я был занят, Тим, - наконец залепеталон. - Поиск инфы по делу… сложный. Я продевушку… я забыл. Честно. Если за нейкто и следил, то это не я. Я даже неподъезжал близко в последние дни.

Что-товнутри оборвалось. Не гнев. Гнев был быпроще. Это было холодное, всесокрушающеебешенство. Он ЗАБЫЛ. Он, мой «друг», мойтыл, на которого я положился в единственномважном деле, не связанном с грязнойработой, просто ЗАБЫЛ. И из-за егозабывчивости Алина могла… Ядаже представлять этого не хочу.

-Сука,- прошипел я. - Ты понимаешь, что тынаделал? Понимаешь?!

Ончто-то бормотал, оправдывался. Я пересталслушать. В голове стучал только одинпульс: опасность. Конкретная, осязаемая.

-Заткнись, - перебиля его. - Слушай сюда внимательно.Я сейчас еду к Козлову. Оттягиватьсмысла больше нет, значит,нужно будетуехать.Какнадолго, я пока не знаю. Твоязадача — пока я не вернусь, не спускатьс Алиныглаз. Понял? Ни на секунду. И прямо сейчас,сию минуту, едешь на склад. Берёшьинвентарь. Весь мойчёрныйчемодан. И ждёшьмоего звонка. Аесли с Алинойчто-тослучится, пока меня не будет… я обязательновернусьи лично из тебя кишки на этот чемоданнамотаю. Ясна перспектива?

Ончто-то пробубнил в ответ, номнебыло плевать. Я бросил трубку напассажирское сиденье. В салоне повислатишина, густая, как смог. Только свиствоздуха за стеклом и бешеный стуксобственного сердца. «Забыл». Мать его…

ОфисКозлова находился в безликомздании, похожем на сотню таких же вокруг.Понему и не скажешь, что здесь можетрасполагаться столь «важное» длягосударства ведомство.

Япрошёлчерез холл, не отвечая на кипячёныеулыбки секретарш, которыеменяются нескончаемым потоком, итолкнул дверь его кабинета, минуя всякиецеремонии.

Онсидел за своим массивным столом иулыбался. Эта улыбка казалась мненарисованной, неестественной, как уклоуна, особеннопосле последней нашей встречи.

-Тимур! Заходи, заходи. Как отдыхал?Продуктивно, надеюсь? - он развёлруками, будто обнимая воздух.

Ямолча подошёлк столу, несводя глаз с Козлова. А перед взоромвстаёт образ с фотографии, где мама сэтим...уродом. От одной мысли о них ажпередёргивает. Как она могла связатьсяс этим имбецилом? Неужели чувства такслепы? Даже думать не хочу об этом.Поэтому гоню непрошеные думы какназойливых мушек.

-Давай к делу. - отрезал я.

-Прямолинейно, как всегда. Люблю это втебе, - он не переставал улыбаться. Изверхнего ящика стола он извлёкпапку и скользящим движением протянулеёмне. - Новый заказ. Дело тонкое исрочное.

Яоткрыл папку. Наверху лежала фотографиямужчины лет пятидесяти с пяти, строгоелицо, немногоугрюмое,усталые глаза. Узнал его мгновенно.Приходилосьпересекаться, и не раз. Так бывает, чточеловек, некогда тесно сотрудничавшийс государством, теперь становится еговрагом. Именно поэтому я сам личноникогда и не веду клиентов, ведь никогдане знаешь, в какой момент вверенный тебе«объект» превратится в цель.

Внутричто-то похолодело. Но лицо осталоськаменным.

-Цель ясна, - сказал я ровно. - А причина?

Козловсделал театральную паузу, наслаждаясьмоментом.

-Причина, Тимур… Причина не твоя забота.Ты должен выполнять приказы. Неанализировать их.

Онпроизнёсэто мягко, но в словах был стальной лязг.Впервые за все годы нашего«сотрудничества» он прямым текстомсказал: «Не твоёдело». Это был плохой знак. Очень плохой.Возможно,очередная подстава или ловушка. И, какзнать, может быть, следующим буду именноя.

-Я всегда знал причину, - заметил я, и вголосе прозвучала опасная нотка. - Этопомогает работать чище.

-А тут и так всё чисто, - парировал Козлов.Его пальцы потянулись ко второй фотографиив папке. Он вытащил еёи положил поверх снимка моей«цели».- Подобраться к нему сейчаснепросто. Он связался с людьми, мягкосказать опасными. И они его держат подпостоянной охраной.Но у него всёжеесть слабое место. Дочь.

Мойвзгляд упал на фотографию. Молодаядевушка, улыбающаяся, с ясными глазами.Я знал каждую чёрточкуэтого лица. Знакомый изгиб губ, родинкуу глаза, ту самую, которую целовал прошлойночью. Этобыла Алина.Моя Алина.

Глава 31

Время остановилось,словно на стоп-кадре.Звуки: гул кондиционера, шум города заокном — исчезли. В ушах зазвенелаабсолютная, пронизывающаятишина. Кровь, казалось, перестала течьв жилах, превратившись в ледяную крошку.

Я поднял глазана Козлова. Он наблюдал замной, моей реакцией, довольно пристально.Искал хоть малейшую трещину, малейшеедвижение бров